Демоны Луффи

      — Не реви! — выдохнул я сипло и слабо, сглатывая комок в горле и изо всех сил борясь с онемением. На груди у меня как совершеннейший ребёнок в голос ревел Малыш. — Ты, конечно, идиот. Но мы оба живы.              Руку себе я кое-как с помощью мальчишки перетянул ремнём собственных шорт, радуясь, что она вообще осталась при мне: то, что кость была сломана, как срезана, и торчала из мяса, являлось сущим пустяком — срастётся. Могло быть куда хуже — примеров совсем безруких или едва не лишившихся верхних конечностей родственничков в моей жизни хватало, но их судьбу повторить отчего-то не хотелось. Но, кажется, я, как травмированный, всё равно встал с ними в один ряд, прямиком после Шанкса, Ло и даже Кида.              Впрочем, лёжа на песке и борясь с желанием отключиться под рёв мальчишки, я вспоминал только первого. И косясь на море, думал…              Что это, загрызи акулья матерь ту каракатицу, которая сегодня проснулась не с того щупальца, было?              Случайность? Совпадение?              Не смешно. Вот вообще не смешно. Ха-ха-ха, как не смешно.              Будто сама судьба, почти в точности повторив историю из моего собственного детства, мою историю, пыталась мне что-то сказать. Но что? Что на мальчишку стоит обратить внимание? Что он — следующий, кто наследует Волю владельцев одной небезызвестной шляпы? Или что я должен взять его с собой? Шанкс меня с собой не взял, но оставил мне шляпу. Однако Роджер Шанкса и с собой взял, и шляпу ему оставил.              Я смотрел в макушку рыдавшего на моей грудь мальчишки и уплывавшим сознанием пытался напряжённо думать.              В случайности, тем более ТАКИЕ, я не верил. Зато верил в судьбу.              Что она хотела мне этим сказать? ЧТО?              Парень мне импонировал. И я бы… Пожалуй, взял бы его с собой, потому что это знакомство прерывать не хотелось. Но тащить в пираты, в команду, на войну… Вот этого я не желал. Почему? Потому, что он не понимал, ни что такое пиратство, ни что такое война, а решить податься в пираты и ввязаться в войны человек мог только сам. Сам! Осознанно. И грехом было ввязывать в это обманом, насильно или пользуясь легкомысленностью.              А шляпа… Шанкс знал меня, как и Роджер Шанкса, в момент передачи шляпы — своеобразного наследия, но и компа́са, Воли, которая и указывала путь, и требовала её сохранения и передачи следующим поколениям. Это не было глупой традицией, но как-то так вышло, что стало именно ею — формальностью, рамками, которые ограничивали необходимостью соблюсти обычай, но, с другой стороны, давали полную свободу ломать и рвать стереотипы, как угодно. Я ведь мог оставить шляпу себе, мог, и я, и Шанкс — мы оба это знали. Просто она была мне уже не нужна, а оставшись у меня — стала бы чем-то вроде трофеев, пылившихся на полочках в моей каюте на Санни, и хоть продолжала бы быть частью ценных воспоминаний, но потеряла бы собственную ценность. А чтобы ценность сохранилась — её следовало передать. Однако если думать о кандидате для передачи такого наследия… Я не видел его в Малыше — ничего такого, что разглядел во мне Шанкс, когда решил оставить шляпу мне. А это делало парня сомнительной кандидатурой на роль нового владельца. С другой стороны, я ведь почти не знал его.              Мальчишка потихоньку успокаивался у меня на груди. А я, игнорируя ноющую, режущую, отупляющую боль в плече и — отдачей — в грудине, запустив пальцы здоровой руки в его волосы, чтоб то ли успокоить совсем, то ли поддержать, пустым взглядом и с тоской на лице смотрел в небо.              Наверное, раньше, ещё пару лет назад, я бы взбрыкнулся, не желая принимать то, что мне навязывали некие силы, которые были выше меня. А может, наоборот, сразу принял бы, что называется, на веру. Но ныне… Ныне я, как бы это смешно ни звучало, был уже не в том возрасте, чтоб игнорировать события, которыми со мной говорила сама судьба. И если я должен был поучаствовать в жизни парня, то я не видел причин сопротивляться.              В конце концов, не сопротивлялся же я, когда жизнь привела меня, например, к Зоро, по дороге столкнув с Нами, а потом нас втроём с Усоппом, с Санджи…              Со Смокером только сложилось не сразу, но, может, так и надо было.              И мальчишка…              — Какого чёрта ты оказался в море и разозлил Морского Короля? — всё ещё сипло спросил я, заметив, что рыдания переросли в шмыганье носом.              Малыш затих, но, шмыгнув носом особенно громко, признался:              — Я подумал, что, если вы наткнётесь на меня в море, как можно дальше от берега, то позволите отправиться с вами.              Я хмыкнул: может, с выводами насчёт того, что он не был глупым, я поспешил. Ему ведь, похожее, даже в голову не пришло, что я мог исчезнуть с острова так же, как появился на нём, а не отплыть на лодке, или что на той же лодке мог просто пойти в противоположную сторону от той, в которую направился он. Нет, понятно было, что он действовал на эмоциях, импульсивно, торопился, но… не слишком умно поступил.              — А Морской Король откуда взялся? — снова спросил я.              Тут парень икнул.              — Я не знаю, — выдохнул он, отрывая, наконец, зарёванное и пятнами покрасневшее лицо от моей рубашки. — Он взялся из ниоткуда, когда кракен — это ведь был ваш кракен? Потопил корабль тех ублюдков.              Я помолчал, ведь получалось, что это именно я запустил цепочку событий, когда решил отправить бандитов на дно с помощью Сурумэ. Тот ведь одним своим присутствием мог испугать Морского Короля, тем более что и размерами он был куда внушительнее, и мелкими видами Королей даже питался. А в тот момент он сделал резкий рывок, как на добычу, напав на корабль. Морской Король мог просто шугануться, рвануть подальше, а там наткнуться на лодочку Малыша и на нервах посчитать её угрозой.              Ага, а мне прилетело по руке расплатой за свежих утопленников?              Глаз дёрнулся в нервном тике.              Впрочем, всё это было лишь предположением, а точно можно было спросить у самого Морского Короля: Сурумэ моего обидчика уже некоторое время удерживал в щупальцах, заодно и моё собственное брошенное каноэ подогнав к берегу.              — А тонул ты какого дьявола? — с новым вздохом поинтересовался я, посмотрев на пацана. А тот ткнулся взглядом в песок где-то возле моей шеи, как-то сжался и снова признался совсем тихо:              — Я… плавать не умею.              — Ты рыбак, ходишь каждый день в море, живёшь у моря, и не умеешь плавать? — невольно вскинул я брови.              Хотя… это меня удивляло, потому что я этого не понимал, но ведь редкостью это не было, ни среди пиратов, ни среди других моряков хоть торговых судов, хоть рыболовецких, хоть гражданских, ни даже среди дозорных. Не знал почему. Ладно обладатели Дьявольских Плодов, но другие-то… И это вообще должно было входить в подготовку или являться условием набора в команду — своих пиратов-то я первым делом заставил научиться. Ведь что было проще, чем плавать? Разве что дышать. Но в мире морей тем не менее умело плавать даже не большинство.              — Простите меня… Я… Я просто… — заблеял Малыш, вызывая у меня новый вздох.              — Слезь с меня, — потребовал я непререкаемо. Но когда он это сделал, понял, что этого мало, потому добавил: — И помоги сесть.              Парень засуетился, но ловко схватил меня за здоровое плечо, чтоб потянуть на себя. У меня тут же потемнело перед глазами, и не рухнул обратно на песок я лишь потому, что Малыш не дал: слабость в теле была такая, что удерживать себя самостоятельно казалось невозможным — конечности не слушались, будто нашпигованные свинцом.              Я тоскливо думал о том, что услуги Чоппера мне не помешали бы. Но, стоило мне вспомнить о нём, как перед глазами тут же встал хорошо знакомый образ команды с их тревожными обеспокоенными взглядами и вечными претензиями на тему того, что не берёг себя, и… И мысль о том, что мне нужен врач, как-то улетучилась.              Неблагоразумно? Да. Но, видимо, я всё ещё был недостаточно взрослым, чтобы действовать благоразумно. Или меня немного замучила гиперопека друзей, что тоже вероятно.              Я снова усмехнулся, подумав о том, что это вполне можно было вменить ребятам в вину — ну, со мной ведь вполне могло что-нибудь произойти из-за того, что пренебрегаю личным врачом от страха перед ними, точнее перед их страхами.              И всё-таки решил, что справлюсь сам, как в те времена, когда команды у меня не было. Жизни же моей ничто не угрожало, верно? А всё остальное было поправимо, хоть и с некоторыми усилиями.              Так что, сжав зубы, я стихиями очистил мелко дрожавшие здоровые пальцы и, с трудном подняв руку, влез в свежую, тихонько сочившуюся только сукровицей — из-за перетянутого плеча — рану, чтобы, шипя и ругаясь сквозь сжатые зубы, вправить кость, соединяя обломки и наощупь выравнивая её положение. Возникла проблема удержания кости на месте, но… с этим быстро справился, просто тут же сукровицу заморозив в лёд во что-то вроде скоб — благо, мне это было дано.              И чёрт бы меня побрал, я делал это и почти клялся себе, что никогда больше так делать не буду, зная, что лгу.              Боль? Да чёрт с ней! Сколько её разной было в моей жизни?! Я мог терпеть и не такое.              «Лу, у тебя всё в порядке?» — окликнул меня в голове Зоро, будто услышав мою ругань или что-то почувствовав.              «Не совсем, но справлюсь сам», — даже мысленно в ответ я невольно шипел.              «Точно?» — переспросил брат, кажется, даже заволновавшись.              «Абсолютно», — уверенно и даже агрессивно рыкнул я, и Зоро, наверняка нехотя, отстал.              А годы спустя, закончив, я стянул клеть с шеи и, почти не глядя, достал из неё свои экстренные запасы медикаментов, крови и пойла — теперь держал их поблизости. Даже иголку с ниткой нашёл, чтоб ещё одним усилием сцепить несколько жилок и мышц, а потом грубыми кривыми стежками стянуть и разрез раны. На удивление получилось даже почти ровно. По крайней мере, так мне казалось, когда я замазывал всё это дело мазью, которую сделал Чоппер по переведённым мною рецептам демонов.              Всё это время сидевший рядом и большими глазами смотревший на меня Малыш помог рану забинтовать.              А закончив и с этим, я заполз в тень от пальмы и запил. Пил кровь, смешивая с каким-то ромом, потому что после Острова Крови отчего-то не мог употреблять её в чистом виде слишком много — мутить начинало. Пил, проклиная и собственную манию всех спасать, и остров, и весь Саут-Блю, но главное, зубы морского короля, чуть не срезавшие мне руку лучше любого клинка. Ругался как мог, но выть от боли себе не позволял — и так не знавший куда себя деть, но маячивший перед глазами мальчишка реагировал на это сильно, сжимаясь от мучившего его чувства вины, а мне только этого не хватало для полного «счастья».              Ругался ещё и для того, чтобы не отключиться. А хотелось очень. Но часы без сознания могли существенно замедлить процесс лечения, с которым точно затягивать не стоило. А отдохнуть… Это тоже мне нужно было безусловно, но лучше и эффективнее сделать это тогда, когда у организма накопится сил для восстановления.              К тому же не хотелось оставлять свою тушу под присмотром не слишком вменяемого из-за потрясения Малыша — мало ли что учудить мог! Как-то же он пробрался мимо моего хвоста несколько дней назад! А Кара и Фил могли счесть, что его помощь мне нужна.              В общем, я спасал себя и свою руку как мог и умел.              А отпускать меня начало только через несколько часов, когда солнце склонилось к закату — боль притупилась, хотя и распространилась дальше, потому что чувствительность в повреждённую конечность начала возвращаться: перерезанные нервы срастались, не иначе. Сидеть я к тому времени уже не мог… В смысле, отсидел задницу. Да и лежать… То ли зуд в плече, возникший из-за бешеной регенерации тканей, то ли раздражение на ситуацию взяли своё, и сна не осталось ни в одном глазу — то есть, желания отключиться, конечно же. Так что, как только почувствовал, что могу сделать это сам, подперев пальму спиной, я рывком встал на ноги. Перед глазами от резкого движения снова потемнело, но уже не так, как от каждого неровного выдоха сразу после ранения. Так что я переждал приступ и поплёлся к берегу, чтобы спрятать в клеть каноэ — а это было очень непросто одной рукой-то, а после — поговорить с морском королём.              Он толком ничего ответить и не мог, но косвенно подтвердил мою версию, потому что его действительно испугал Сурумэ. И я… повелел кракену отпустить зверушку.              Морской Король же не был виноват в том, что так сложились обстоятельства, верно?              Я решил, что съем его, если он попадётся мне на пути ещё раз.              А потом я вернулся под пальмы, чтоб уставиться на мальчишку, гипнотизировавшего взглядом песок. Он, конечно, заметил моё шевеление и внимание, тут же поднимая на меня покрасневшие глаза.              — Я ведь вам уже дважды должен за жизнь… — как-то тупо, без эмоций, произнёс он.              — Ты хоть с матерью-то попрощался перед тем, как оставил её одну, намереваясь сбежать? — поинтересовался я, глядя на него сверху вниз. Он покачал головой в отрицание. И я… с очередным вздохом решил:              — Я возьму тебя с собой. Не в команду, — строго уточнил я, когда парень поднял на меня взгляд полный надежды, — чтоб получить место в моей команде нужно доказать, что достоин. Но с собой возьму — посмотрю, чего ты стоишь. Только у меня есть условия, — предупредил я, пока Малыш не начал радоваться. — Во-первых, ты попрощаешься с матерью и получишь её благословление. — Как и ожидал, тут-то он и скис, но я сдержал смешок, продолжив строжиться: — Во-вторых, ты будешь меня слушаться и, прежде чем совершать глупости такие, какую совершил сегодня, будешь думать головой и предупреждать о намерениях. Вокруг меня всегда смертельно опасно, а я не собираюсь каждый раз прыгать в пасть к монстрам, чтоб вытащить тебя, захотевшего приключений, понял? — Я даже прищурился в ожидании ответа, но пацан быстро с пониманием кивнул — шок от пережитого не успел схлынуть до конца. — В-третьих, будешь учиться и не будешь спорить с необходимостью этого. Согласен? — всё-таки спросил я, хотя в ответе не сомневался.              — Мама не отпустит, — пробурчал мальчишка. И это, в общем-то, было согласием.              Я фыркнул.              — Ты сам рассказывал, что являешься кормильцем в вашей семье. Вот как кормилец и единственный мужчина в своей семье, прежде чем уйти, ты просто обязан позаботиться о том, чтоб твоя мать без тебя не пропала, а ещё, чтоб не убивалась из-за твоего исчезновения.              Я обвинительно и наставительно ткнул его пальцем в грудь, чуть наклонившись и тут же пожалев об этом, потому что перед глазами снова потемнело, а висевшая плетью повреждённая конечность вновь взорвалась болью. Пришлось подышать, чтоб возобладать над собой, думая о том, что нужна была, наверное, какая-то перевязь, которая удерживала бы руку и не давала под её весом открываться ране — сразу об этом я, конечно же, не подумал. И жаль ремень, немного ослабленный, но всё ещё перетягивал плечо выше среза — из него вышла бы отличная перевязь. Пришлось мотать петлю из того, что было рядом, то есть из испачканного кровью бинта, который я тут же накрутил вокруг шеи, здоровой рукой сунув в образовавшуюся петлю больную, что тоже, конечно, было непросто.              Отчасти по этой причине я усталым голосом спросил у парня, возвращая мысли к нему:              — Ты вообще осознаёшь, что мать подумала бы в первую очередь, если бы ты вместе с лодкой просто исчез, ни слова не сказав? Уверен, что она не сошла бы с ума от горя, подумав, что ты утонул, как твой папаша? — Малыш опустил взгляд в песок снова, на этот раз от чувства вины, которым он снова завонял — иначе было не сказать, потому что этот запах напоминал мне смрад, которым несло от старых пропитых от тоски по морю матросов в подворотнях портов больших городов. Я усмехнулся невесело. — Вот то-то же. Так что, если хочешь со мной отправиться — с матерью ты попрощаешься.              Мальчишка вздохнул, но кивнул.              К тому времени, как я перенёс нас на окраину городка, было уже темно. Но, благо, что место выбрал такое, где вспышку света не заметили бы — жители думали, что король пиратов ушёл, как и обещал, и я хотел, чтоб для них так оно и оставалось. Им ведь совершенно незачем было знать, что обстоятельства вынудили меня вернуться, верно? Так что к дому малыша я пробирался тенями, отправив его вперёд.              Конечно же, я был прав — мать его успела разволноваться, поэтому, как только он открыл дверь, буквально налетела на него, стискивая в объятиях. Но ни слезинки в глазах я не увидел, да и вообще она от сына быстро отступила. А уж когда я вышел из тени и вовсе склонила голову к плечу, явно понимая, что возвращение сына как-то связано и с моим возвращением. И молча посторонилась, без просьбы пацана приглашая в дом, тут же усадив на шатавшийся стул — а других, похоже, в доме не было — и наливая чая. Малыш в это время кратко каялся ей в своей попытке убежать и в… дальнейших событиях. Женщина слушала молча, лишь пару раз кинув на сына испуганные взгляды, чем немало меня удивляла — эмоций-то у неё хватало, они бушевали в ней, но она сдерживала их выражение, будто под давлением странного чувства обречённости, которое испытывала сильнее всего.              Я не вмешивался, не поддакивал, не подтверждал, просто слушал мальчишку и наблюдал за его матерью. И не понимал, откуда было у неё это чувство, словно она знала, что так и будет, что сын рано или поздно попытается её оставить или что окажется в смертельной опасности, и заранее с этим смирилась. Это было достаточно любопытно.              Когда Малыш закончил рассказывать, робко то ли сообщив, то ли спросив разрешения отправиться со мной, его мать разливала нам и себе рыбный суп. Но даже тогда не дрогнула, молча заканчивая дело и присаживаясь за крохотный круглый столик, за которым могли уместиться разве что трое. Только, в отличие от нас с парнем, сама к ложке не притронулась. Смотрела в стол и то ли напряжённо думала о чём-то, то ли пыталась примириться с тем, что сын уходит — мне не удавалось понять.              — Спасибо вам, — наконец, выдохнула она искренне. — Вы спасли нам жизнь, а Рику даже дважды. Мы в неоплатном долгу, — женщина подняла на меня полный бесконечной печали, но и признательности тоже, взгляд серых, чуть темнее, чем у сына, глаз. — Наверное, это будет правильно, если он уйдёт с вами. Он у меня, — тут она слабо улыбнулась, — рукастый, многое может и учится быстро. Если вы считаете, что он сможет вам послужить, а он сам этого хочет — да будет так, — рассудила она.              — То есть, ты меня отпускаешь? — не веря ушам переспросил Малыш. Его мама грустно улыбнулась, качая головой:              — Я всё равно не смогу тебя удержать. Поэтому лучше уж так, под присмотром и с моей поддержкой, — уверенно сообщила она.              И для меня это прозвучало так неожиданно, что я даже окинул её оценивающим взглядом. Считал ведь, что она типичная мамочка, которая трясётся за здоровье и благополучие сынишки — не зря же она, когда мужчины города ходили высказывать мне претензии и требования с вилами, стояла рядом, сжимая от беспокойства руки, что, конечно, создавало впечатление, будто она и просила местных защитить Малыша. Но, очевидно, я серьёзно ошибся. Минимум, женщина понимала, что сын не мог вечно держаться за её юбку и рано или поздно пожелал бы самостоятельности, а она не только не могла, но и не имела права его останавливать. И более того — понимала, что ему нужна была поддержка родных, то есть её поддержка. Это вызывало во мне уважение.              Да и вообще, я вдруг понял, что она была мне интересна. Было в ней что-то… Не знал, что. Простая, с неухоженными руками с тонкой кожей, сквозь которую просвечивали чуть вздувшиеся от работы венки. С высокими бёдрами, почти не выделявшейся талией, торчавшими ключицами и лицом узким, но приятным, красивым, пусть и с морщинками на лбу, под глазами и вокруг губ. В своём фартуке, мешковатых штанах, подвязанных резинками на икрах, с большими чем-то набитыми карманами и простой футболочке… Она была такая домашняя-домашняя, и пахла домом, а ещё — женщиной. Не духами, как Томоэ, Уайти и Хэнкок, не мандаринами или книгами, как Робин и Нами, а женщиной. Просто женщиной. Я даже толком не мог сказать, в чём же этот запах заключался, не мог описать его. Но она этим… привлекала?              Взгляд мой, наверное, слишком внимательный, она заметила, но вида не подала. Волновали её совсем другие вопросы — почему, как, куда, зачем. И, наверняка, её заботило, что я — тот, кто забирал её сына — пират, более того Король Пиратов, более того существо объявившее войну Мировому Правительству. Только по каким-то причинам молчала.              Я думал, она это из-за убеждений, а может, из-за присутствия парня, на которого время от времени косилась, когда отрывала взгляд от столешницы или от тарелки. А Малыш и сам не знал, что сказать, особенно в повисшей напряжённой тишине: он получил, что хотел, и от меня, и от матери, а подумать, что будет дальше, явно не успел.              В общем, обстановочка в доме была так себе. Ну я терпел-терпел и понял, что как единственный взрослый мужчина за столом, должен был взять на себя ответственность. Поэтому быстро дохлебал суп, отодвинул тарелку, искренне и от души поблагодарив хозяйку за еду, а потом и потребовал:              — Малыш, свали-ка спать или ещё куда — дай взрослым поговорить. — Мальчишка, покосившись на мать, а потом на меня, немного подумав, всё-таки поднялся на ноги. — Давай-давай, — поторопил его я. — И не подслушивай! Ты уже понял, я узнаю, если слушаешь. А когда узнаю — тут же вырублю, — пообещал я, пристально глядя на парня и не сомневаясь, что он угрозу воспринимал всерьёз.              И он со вздохом, сгорая от любопытства, приглушённого пониманием и смирением — странными для меня, потому что я бы не смирился — поплёлся сначала прочь из тесноватой кухоньки, а потом и вовсе поднимаясь на второй этаж, где под крышей на чердаке похоже и была его комната.              И, будто только этого и дожидаясь, женщина, даже имени которого я не знал, выдохнула с надеждой:              — Вы ведь позаботитесь о нём? Не дадите в обиду?!              Я промолчал, снова оценивающе глядя на неё, и заметил то, что интересовало с самого начала присутствия в её доме:              — Ты ведь не хочешь отпускать его со мной. Но ни слова против не сказала. Почему?              Женщина на миг замерла, будто сбитая с мысли, а потом судорожно вдохнула, схватившись за голову под видом того, что хочет просто пригладить тонкие и тусклые, собранные в пучок, волосы. И снова уставилась в стол ничего не видящим взглядом, судя по эмоциональному фону, то ли жалея о том, что не сдержалась, то ли просто собираясь с мыслями и пытаясь взять эмоции под контроль. И молчала она достаточно долго, прежде чем тихо пояснить.              — Ему отца не хватает. Мужчины города пытались морально заменить его, но Рик так ни с кем и не сблизился. А вы похожи на него, на моего мужа, — огорошила она, снова резко поднимая на меня взгляд. Я открыл было рот, чтоб выразить сомнения, но она тут же замотала головой: — Не внешне, а… Извините, сама не понимаю, как объяснить, — снова выдохнула она, когда попыталась подобрать слово или формулировку, но у неё не вышло. — То, как вы себя ведёте, то, что утверждаете, то, как относитесь к окружающим, с каким вниманием, даже если они наставляют на вас вилы, — она робко и тонко улыбнулась, очень красиво на самом деле, и явно и говорила то, что думала, но и шутила. Я хохотнул тут же весело и, в отличие от неё, не сдержанно. Помнил ведь лица жителей, а они, в смысле, жители, были смешными. — Я понимаю, что вы пират, — продолжила она, торопясь, словно опасалась, что прерву, — но вы не вызываете страха такого, как те… люди, что напали на нас. Страх перед вами… Он другой.              Я хмыкнул: а всё-таки она была наивной.              — А если я хочу забрать его в рабство? — предположил я насмешливо, вытягиваясь на жалобно скрипнувшем от такого обращения с собой стуле. — Не скажешь же ты, не зная меня, что я не способен на это.              Она снова улыбнулась, смелее и свободнее, чем ранее, и почти дерзко, но с долей лукавства посмотрела на меня исподлобья.              — Тогда вы бы не потребовали от него попрощаться со мной. Можно сказать, вы его за ухо притащили к матери, наверняка высказав за пренебрежение, — заявила она и тут же захихикала, прикрыв ладонью рот, когда я изумлённо вскинул брови — Малыш ведь не упомянул, что я его пристыдить пытался, а она всё равно поняла. — Раз вы понимаете мои, материнские, чувства, и помогли понять их Рику, то вряд ли станете забирать его в рабство. Вы могли бы, да, но, кажется, это против ваших принципов, — пояснила женщина.              Я уже, если честно, не знал, что о ней думать. Наивная, но всё равно умная, эмоциональная, но сдержанная, молчаливая, но рассудительная. Загадочная, чёрт её дери. Я не знал, что от неё ждать в ответ, не мог предсказать её слов или действий. Не всегда, но часто. Напоминала мне Томоэ, но в то же время была совершенно иной. Томоэ не была простой, а эта женщина была. И в то же время обе они…              Волновали.              — Я… — она судорожно вздохнула, — не способна научить его тому, чему должен был учить отец, не могу помочь найти внутренний стержень, который поможет ему справляться с трудностями, не могу закалить. А ему это нужно. — Я смотрел на её метания молча, а она ведь действительно не хотела отпускать сына со мною, но видела, что тот ко мне тянулся, и решила воспользоваться подвернувшейся возможностью отправить его с бесперспективного острова в жизнь, пусть с сомнительной личностью, зато со знаменитой, что само по себе давало шансы на лучшую жизнь. Впрочем, и благодарна она действительно была. За спасение. И верила, что Малышу я не причиню вреда. Но металась. — Понимаю, у вас, наверное, нет на это времени, но всё же… Раз уж вы… Я вас прошу, — она заглянула мне в глаза. А я… всё так же молчал.              Ну вот что я мог ей ответить? В моей семейке как-то вот было принято взрослеть без папаш да и без мамаш тоже. Нас учила сама жизнь. Но клан не был в этом плане чем-то особенным, скажем, из-за крови в жилах, нет. Среди людей такое тоже не было редкостью. И ничего. Обходились. Все обходились. Да, тяжело. Но а что было поделать?              Я же… Не хотел и не мог обещать, что взвалю на себя отцовские обязанности за её сына. И дело было даже не так в ответственности, как в том, что я понимал о том, каков отцовский долг, лишь в теории. Я мог присмотреть, научить, но стать отцом… Нет. Быть может, наставником, капитаном. Но не отцом.              Хотя, конечно, возможно это были всего лишь оправдания нежелания… брать на себя ответственность.              Но, с другой стороны, а кем был мне этот пацан? Или его мать? С чего я вообще должен был брать на себя ответственность за воспитание мальчишки, которого знал каких-то несколько дней? Да, рискнул собой за него, но это лишь потому, что он был достоин жизни, а я (как непременно ворчал бы Сабо) и думать не думал о тех, за кого в действительности нёс ответственность, добровольно взвалив её на себя. К тому же я ведь не отказывался от этой самой ответственности за мальчишку, ведь решил взять его с собой не в компанию, а под присмотр. Просто…              Мамаша хотела слишком многого. А может, мне так казалось, потому что я слишком много придавал значения понятию отцовства.              — Как его отец погиб? — спросил я первое, что пришло в голову, чтоб отвлечься от раздражённых мыслей.              Она тут же помрачнела, снова опуская взгляд, но без застарелой боли, которую я ожидал, скорее с сожалениями просто ответила:              — Спасая товарищей на тонувшей шхуне в шторм.              — Спас? — только уточнил я.              Женщина гордо и важно кивнула.              — Всех до одного, — вот тут её голос дрогнул.              — Только не вернулся к вам, — печально констатировал я. Она снова кивнула, на этот раз улыбнувшись горько. Я вздохнул: как бы ни хотелось её обнадёжить, а всё-таки лгать не мог, не в глаза матери-одиночки, у которой собирался забрать сына. Потому, наконец, сказал прямо: — Я не смогу ни стать ему отцом, ни заменить его. Я король чёртовых пиратов, моя жизнь — постоянная неизбывная борьба с чем-то, с кем-то, за что-то. Там где я — смертельно опасно, потому что я сам выбрал такой путь, и иного для себя не желаю. Но я не хочу тащить его под мечи и пули, — честно признался я, уточнив: — И беру его с собой лишь потому, что жизнь сказала мне это сделать. — Тут я усмехнулся, невольно касаясь ладонью зудевшую и противно нывшую рану плеча, чем болезненно напомнил себе Шанкса из прошлого, того, где он только-только лишился руки и постоянно трогал культю, потому что не мог не делать этого. Это вызывало желание поморщиться, а ещё — понимание. Его, Шанкса, моего любимого дядюшки, который дал мне чуть ли не больше, чем все родственники вместе взятые, кроме разве что дедушки. И отчего-то стало горько, так горько, что, кажется, я почувствовал эту горечь во рту. Пришлось потрясти головой, чтоб избавиться от этого, а заодно и от посторонних мыслей. — Я не знаю, кем он станет, отправившись со мной — хотя вероятность пиратской судьбы высока, — тут я ухмыльнулся, но не весело. — И не могу обещать, что он проживёт долгую и счастливую жизнь. Но я обещаю, что присмотрю за ним и что сделаю всё для того, чтобы он нашёл своё место в мире и в жизни. И защищать себя и то, что ему дорого, я тоже научу, — уверил я в том, в чём мог, и смотрел женщине в глаза прямо.              — Спасибо… — тихо выдохнула она действительно благодарно. Даже руки к груди прижала, к сердцу. А, немного помолчав, переспросила: — Вы сказали, что жизнь сказала забрать его?..              Я глянул на неё и тут же решил, что не было смысла скрывать от неё историю моего детства. В конце концов, она была всего лишь матерью, которая беспокоилась за сына.              Я рассказал, конечно. Убедился, что Малыш лежит в кроватке Волей Наблюдения, приголубил его Королевской Волей, чтоб наверняка, и рассказал. Про горных бандитов, одного рыжего пирата, морского короля, руку и мальчишку, который никогда не забудет того, что пережил, и того, что для него сделали.              Женщина, дослушав, снова выдохнула, но на этот раз с облегчением.              — Значит, в Рике вы узнали себя?              Я покачал головой.              — Только в том, что произошло. Я другим был и жизнь моя была другой. Но в судьбу я верю — в то, что она ведёт, показывая пути, помогая преодолевать препятствия. И то, что Рик призвал меня, было судьбой — то, что случилось сегодня это лишь подтверждает, — уверенно заявил я, хотя так и не мог сказать, нравилось это мне или нет. — То, что это за судьба — покажет время.              — Это внушает надежду, — снова улыбнулась женщина слабо.              — И тревожит, — с пониманием усмехнулся я.              Над нами повисла тишина. Я не знал, что ещё сказать или спросить, довольствуясь уже тем, что понимания мы достигли, практически физически разделяя его на двоих так, будто знали друг друга давным-давно. Это утешало мою совесть — или что там было у демонов вместо неё? А ещё дарило чувство уюта, которое я ощущал только в кругу своих (их, конечно, было немало) и которое в последний раз испытывал в компании её сына.              А она тоже сидела молча, то на стол смотрела, то на руки свои, и на тишину, кажется, не обращала внимания, что-то обдумывая. Мне же нравилось наблюдать за ней.              Но, конечно, вечно молчать мы не могли. А женщина, скользнув по мне взглядом в очередной раз, зацепилась за неаккуратную повязку на руке.              — Промокла… — заметила она вслух, но, кажется, сказала это себе. Однако оценив, посмотрела на меня уже решительно, потянувшись к плечу руками. — Позвольте я поменяю бинты и обработаю рану, если нужно?              Я покосился на повязку, заметил, что она действительно пропиталась больше сукровицей, чем кровью, и решил, что не против получить помощь — знал, что рана была достаточно серьёзна, потому затянуться она не успела даже тонкой плёнкой — так что кивнул.              Женщина тут же подскочила, засуетилась, сначала в поисках бинтов и ещё каких-то бутыльков, а потом вокруг меня. Помогла мне выпутаться из рубашки, но… оценивающе посмотрев на мой оголённый торс, внезапно для самой себя смутилась. Я весело вскинул брови, но женщина упрямо игнорировала и мой взгляд, и мой торс, пока разматывала бинты.              Рана… её ужаснула, вынуждая поверить не только в историю, рассказанную сыном, но и мне. И от мыслей о моём торсе, судя по эмоциям, которыми пахла, она отвлеклась, быстро, но осторожно обрабатывая чем-то пахучим, доселе мне не знакомым, повреждённую кожу, а затем ловко, умеючи, заматывая плечо в чистый бинт. Только вот встала, чтоб удобнее было заниматься делом и для устойчивости, поставив ножку между моими коленями.              Я… Не был трезв. Не был пьян, но и не был трезв, всё-таки крови с каким-то пойлом выпил достаточно. А женщину я рассматривал как влекущую. И тут и её взгляд на меня, и эта ножка с крутым бедром, тонкая, но не тощая…              Разница в возрасте? Да плевать мне было на это! И о сыне её, которого собрался забрать, и его мнении, я не думал. Просто ухватился здоровой лапой за практически подставленное бедро, стоило только женщине завязать концы бинта. Она вздрогнула, отступила на полшага, но не рвалась прочь. Я смотрел в глаза серые, как море в пасмурный день, отражавшие пламя масленой лампы, как свет бортовых огней. Не было испуга. Не было удивления. Не было отторжения.              Может, сыграл роль насыщенный эмоциями день, но я хотел и не стеснялся об этом заявлять, пусть и не словами. А женщина… мне показалось, что она не была против.              И я, поднимаясь со скрипучего стула, шагнул к ней. Она отступила. Я ещё раз шагнул. Она ещё отступила, но упёрлась спиной в стену. И я поймал её, уперевшись рукой в ту же стену рядом с её головой. На миг испуг всё-таки мелькнул в серых глазах, но быстро куда-то скрылся так, что как ни принюхивался, а больше его не учуял. Но всё равно на всякий случай озвучил:              — Я только предлагаю, потому что ты мне нравишься. Но без разрешения я не трону.              Женщина молчала, ладонью коснувшись моей груди, но задумчиво, то ли собираясь оттолкнуть, то ли… разрешить. И всё смотрела мне в глаза. Минуту, две — я терпеливо ждал. И дождался — она покусала губы, прикрыла глаза, судорожно выдохнула и сама обняла, почти отчаянно вцепившись в меня. Я счёл это разрешением, тут же подхватывая её здоровой рукой под бёдра.              Уж не знал, что было у неё в голове. Может, и я ей был достаточно интересен, чтоб она поддалась. Может, так она пыталась обеспечить будущее своему сыночку, заручившись моей благосклонностью через доступ к собственному телу — такое в мире случалось нередко. А может, таким образом тоже нашли выход её эмоции последних дней. Но спала она в моих объятиях очень даже сладко и совершенно беспечно, отлежав мне здоровое плечо напрочь.              И проснулась не с петухами, не с лучами бледного солнца, нагло сквозь дымку на небе пробравшимися в окно её спаленки и разбудившими меня, а с воплем её, беспардонно заскочившего в приоткрытую дверь, сыночка…              — Мам, а где… — заткнувшегося на полуслове, когда увидел едва прикрытого покрывалом меня в кровати его матери.              Она дёрнулась, открыла глаза, почти мгновенно осознала реальность, увидела сына, испугалась, дёрнулась ещё сильнее, но… Я держал крепко, насмешливо глядя на обалдевшего Малыша.              — Мать не смущай, — посоветовал я ему почти издевательски, — и свали пока.              Парня как ветром сдуло.              Я засмеялся, выпуская женщину из объятий, но всё-таки и сам из-под неё вылез, усаживаясь в удивительно мягкой кровати, какие и у королей были не всегда. И ей тоже посоветовал:              — Спи ещё. Я поговорю с ним и сварганю что-нибудь на завтрак, — пообещал я, улыбнувшись. Она тоже улыбнулась, расслабленно и красиво потянувшись, чтоб устроиться удобнее.              Я поспешил одеться и смыться, пока не повёлся снова.              А думая о еде, решил, что рыба мне надоела. Поэтому слетал на берег, в ту часть острова, где лес, спускаясь с возвышенности, выходил почти на самый берег, и там поймал несколько игуан, метая ножи — хотел поохотиться с помощью лука, но рука восстановилась для этого недостаточно, а пистолет был слишком шумной штукой.              Когда вернулся в дом, обнаружил там на кухоньке за столиком потерянного, молчаливого и даже угнетённого Малыша, явно пытавшегося ужиться с новой реальностью. Меня он проигнорировал… или попытался. Но я и не собирался ему мешать — молча нашёл посуду и принялся разделывать ящериц, по старой привычке сохраняя кожу, потому что она могла пригодиться для изготовления всякой полезной мелочи. И, в процессе, подумал-подумал да и попросил Малыша раздобыть где-нибудь какой-нибудь зелени или овощей — не то чтобы я умел готовить, но приходилось ведь ещё в детстве этим заниматься, когда с братьями жил, да и у Санджи насмотреться успел, так что считал, что кое-что в этом понимал. Ну а парень молча повиновался, даже не глянув на меня. И вернулся достаточно быстро, тут же подключившись к готовке — мыл капусту, морковь, ещё какие-то лишь смутно, возможно по книжкам или с базара уже в Саут-Блю, знакомые то ли фрукты, то ли овощи.              — У тебя удивительная мама, помимо того, что просто красивая женщина, — заметил я в не очень-то напряжённой тишине, чтобы хоть как-то наладить контакт и прощупать обстановку, пока готовилась жрачка.              — Я знаю, — отозвался Малыш, передёрнув плечами. Но он не игнорировал меня и не молчал, что я счёл хорошим знаком.              А потом, как раз, когда еда приготовилась, к нам не вошла, а впорхнула сияющая и как будто даже счастливая мать мальчишки. И о, она была словно совсем другая женщина, не та, на которую я повёлся накануне, а лучше, краше. Лёгкое светлое платье в какой-то мелкий цветочек выгодно подчёркивало прелести её фигуры, простая незатейливая причёска на голове делала её почти легкомысленной. Даже грязь из-под ногтей исчезла, будто её не бывало. В таком виде она выглядела почти девочкой, так, что я присвистнул и удивлённо, и восхищённо, увидев её. А Малыш и вовсе открыл рот, снова не веря собственным глазам. Женщине наша реакция, конечно, понравилась, так что она ещё и крутанулась вокруг своей оси, чтоб показать себя.              Восхищала.              И я, конечно, совершенно по-идиотски напоминая себе Санджи, осыпал её комплиментами. Потому что… Почему бы и да? Тем более что старалась она, кажется, для меня.              Но за столом к нам вернулось напряжение. Ели молча, хотя женщина и Малыш делали это так, будто ничего вкуснее моего экспромта в жизни не пробовали, пока я просто наслаждался, смакуя мясо — катастрофически не дотягивавшее до шедевров моего кока, но зато и не рыба. И только к чаю я решил разговоры снова взять в свои руки.              — Ненавидишь меня? — насмешливо спросил я у Малыша, вызывая напряжение у его матери. Но парень, к моему удивлению, покачал головой:              — Нет. Пожалуй, я снова должен сказать вам «спасибо», — сообщил он, а когда мы с женщиной уставились на него, пояснил: — Мама платьев не надевала со дня гибели папы. И с тех же пор не выглядела настолько счастливой.              Я покосился на женщину с осуждением. Та виновато потупилась.              — Может, ты передумал отправляться со мной? — почти с надеждой спросил я, но парень снова помотал головой, теперь почти агрессивно.              — Нет, теперь хочу отправиться именно с вами ещё больше.              — Хочешь отомстить мне за поруганную честь матери? — вскинул я брови насмешливо, но и вопросительно.              Пацан совсем уже раздражённо фыркнул:              — Я что, маленький? Не понимаю, что ли, что мама не может хранить верность папе до конца своих дней? Папа тоже этого не хотел бы, — ворчал он, смешно нахохлившись и чуть-чуть розовея, видимо, потому что тема его, созревающего юношу, смущала. Я хмыкнул согласно. Даже покосился на его мать.              — Твой сын понимает, — мотнул головой я на Малыша, вкрадчиво спрашивая: — А ты? — Женщина молчала. Я вздохнул, потому что снова приходилось рубить правду-матку. Но оставить это на самотёк я тоже не мог. — Ты умная женщина, — обратился я к ней, снова, как накануне вечером, вытягиваясь на стуле, — понимаешь, что я не могу остаться и не хочу. Твой сын уйдёт со мной. И ты останешься одна. — Женщина помрачнела, потому что, кажется, не хотела об этом думать. Но я не щадил, знал: иначе потом ей будет больнее. — Мы оба не хотим этого, — я покосился вопросительно на Малыша, и он важно кивнул, подтверждая, — уверен, не хотел бы этого и твой покойный муж, да и ты сама не хочешь. А женщина ты привлекательная. Ещё вчера была привлекательной, — улыбнулся я ей, ведь повёлся на ту, вчерашнюю, — а сегодня вообще сногсшибательна. Уверен, мужчины, пожелающие разделить с тобой жизнь и сделать тебя счастливой, найдутся. — Я действительно в это верил, поэтому не просил, а требовал: — Поэтому пообещай нам, что ты себя не забросишь и что не станешь отвергать мужчин, приятных тебе, только потому, что являешься вдовой и имеешь взрослого сына. Пообещай. Нам, но особенно твоему сыну, так будет спокойнее. Пообещай, — настойчиво повторил я.              Женщина снова молчала, прикрыв глаза и низко склонив голову, почти прижавшись подбородком к груди. Но… Но всё-таки пообещала.              А потом то ли случайно, то ли действительно чтобы сгладить обстановку, Малыш спросил, когда отбываем, и что ему теперь вообще делать.              — У тебя есть какие-то незаконченные дела в городе? Может, долги какие-нибудь? — риторически спросил я, не сомневаясь, что они были — у каждого нашлось бы дело, которое он откладывал. Парень задумчиво и неопределённо, но кивнул. — Ну вот этим и займись. Даю тебе два дня, — решил я, прикидывая, сколько времени понадобится на то, чтоб повреждённая рука зажила достаточно для того, чтоб держать меч или корабельный канат.              Малыш кивнул, подтверждая, что понял, и задумался, попивая чаёк. Я тоже его пил. Как и женщина. Поэтому над нами снова воцарилась тишина, только на этот раз снова уютная.              И я… вновь поймал себя на мысли о семье. То ли в маленькой простой кухоньке было дело и в крохотном столике, за которым с трудом умещались мы втроём, то ли между нами было что-то такое, что навевало. Я чувствовал себя чёртовым главой семьи, состоявшей из меня, женщины и «нашего» сына. И полулёжа с кружкой чая в руке на скрипевшем и шатавшемся стуле, я рефлексировал на тему того, что такие мысли до добра Короля Пиратов не могли довести очевидно, а ещё, что я вырос совершенно для себя незаметно, но абсолютно необратимо, абсолютно…              Именно так, с такими эпитетами.              После завтрака Малыш, очень смущаясь и переминаясь с ноги на ногу от неловкости, попросил у меня денег, клянясь, что всё вернёт или отработает. Я, конечно, прослушав клятвы и уверения, просто сунул ему мешочек с монетами. А когда он смылся — из чистого любопытства последовал за ним. Тенями, конечно. И даже не удивился, когда он привёл меня к бабке-отшельнице, которой без лишних разговоров передал несколько монет, поясняя, что отдаёт долг, потом поблагодарил за всё, порывисто обнял и убежал до того, как старуха успела что-то ответить или спросить.              — Это ты дал ему денег, Король Пиратов? — спросила старуха, когда Малыш скрылся. А я стоял в это время просто за углом её дома, не в тенях, так что и не удивился тому, что она меня заметила.              — Ну а кто же ещё, — фыркнул я, показываясь ей на глаза. Она посмотрела на меня пристально.              — Значит, забираешь его? — спросила она. Я кивнул, складывая руки на груди. — Ну и правильно. Сгниёт он здесь.              — Присмотришь за его матерью? — попросил я, зная, что могу — понял это во время чаепития со старухой.              Она снова посмотрела на меня и вдруг похабно улыбнулась и не спросила, а констатировала:              — И мать его оприходовал. Сразу видно, что лучших выбирать умеешь да и вкус у тебя не дурён. Хорошо, — уважительно и чуть не благодарно кивнула она, — ей не помешает вспомнить о том, что жизнь на сыне и муже клином не сошлись. — Я хмыкнул, больше наблюдательности бабки, чем заявлениям, с которыми, впрочем, был согласен. А она тут же и пообещала: — Конечно присмотрю, как присматривала со дня гибели её дурака. — Тут уж и я кивнул благодарно.              А потом заметил, что у её дома один из двух столбов, на которые опиралось крыльцо, покосился, грозясь утянуть за собой всё строение. Ну и без спроса тут же поправил его, потребовав принести несколько инструментов и материалов, чтоб закрепить. Зачем? Ну, бабка ведь пообещала мою просьбу исполнить, нужно было чем-то ей за это заплатить. Тем более что работы там было на несколько десятков минут от силы, а проблему она, работа, решала существенную.              Когда дело было сделано, я, глядя на результат своих трудов, вдруг осознал, что ещё должен сделать на острове. Так что вернулся я полный решимости заняться хозяйством в доме Малыша и за два дня сделать всё для того, чтоб мать парня хотя бы несколько ближайших лет не нуждалась в помощи мужчин по хозяйству.              Начал я со стульев: подкрутил, укрепил, починил. А потом и весь дом обошёл в поисках проблем. Он был хорошим, добротным, крепким, к тому же удобно стоял не на отшибе, как у старухи, но в стороне, отделённый и скрытый от города кустами и пальмами. Наверное, предполагалось, что это будет полезно для уединения парочки, но в итоге позволяло мне, пирату, который «ушёл», свободно ходить вокруг и заниматься ремонтом.              И тут по мелочи-то, вроде стульев или полочек каких, я справился быстро. Но было несколько проблем, решение которых не могло не занять время. Так, например, из-за не столь уж редких тропических ливней, у дома подгнивала одна из стен — потоки воды с возвышенности устремлялись прямо к ней, подмывая фундамент и опорные столбы. С этим я возился чуть дольше, просто прорыв взмахами меча и ударами стихии каналы, которые должны были собирать воду в себя и отводить в обход дома и маленького огородика, а потом выстлав камнем берега, чтоб размывало поменьше. А вот со столбами повозился, ведь пришлось разбирать стену дома, а ещё обращаться за помощью к бабке, через неё на собственные деньги закупая строительные материалы — ну, чтоб жители не удивлялись большим затраченным суммам и не узнали о том, что остров я так и не покинул.              Второй проблемой была крыша, как выяснилось, давно прохудившаяся, причём, так хорошо, что имело смысл не ремонтировать, а заменить. Благо, дерева в городе хватало, как и пальмовых листьев — которые использовались вместо более надёжной, но значительно более дорогой черепицы — а Малыш быстро закончил свои дела, так что у меня был помощник. Его, правда, учить пришлось, но всё равно мне, временно однорукому, он помогал значительно. Так что за первый день мы успели не только разобрать старую крышу, но и начать собирать новую.              Вечером был дождик, который я не стал развеивать — пока гостил в доме, имуществу женщины и Малыша он не угрожал, ведь мы, вместе с домом, сидели под куполом, созданным с помощью моих стихий. Можно было бы даже продолжать работать, но я устал, несмотря на то, что глотал запасы крови, как мог — такие тяжёлые раны с большой кровопотерей даже у демонов не проходили быстро и совсем бесследно. К тому же, отдыхая, приятно было проводить часы в хорошей компании.              Я снова учил их читать и писать — теперь женщину в большей степени, потому что время на обучение парня у меня не было ограниченно, в отличие от его матери. А мне хотелось сделать для неё больше… всего.              Где-то в это время я, кстати, всё-таки не выдержал и рявкнул на семейство, чтоб перестали обращаться ко мне на «вы», а начали называть уже по имени, потому что…              — После всего, что было между нами, — ухмыляясь, озвучивал я свой главный аргумент, по очереди глядя и на Малыша, и на его мать, — мы не чужие друг другу люди, согласны?              И они смирились.              А ещё тем же вечером женщина мне объяснила, что серебряная штука, которую я на память взял из кучки ценностей, предложенных мне жителями городка, была чем-то вроде серьги. Только эта пластинка, шириной в мужской большой палец, цеплялась за ушную раковину, а не за мочку, хотя и штырик с застёжкой, который полагалось воткнуть в дырку и закрепить, у неё имелся.              Ну я тут же попросил иглу, которой сразу и сделал дырку, где надо, и женщина продела в неё серьгу.              А потом она немного подумала и, задорно ухмыльнувшись, скрылась ненадолго, а объявилась с маленькой шкатулочкой с её ценностями — которых я, кстати, в общей куче жителей городка не видел, видимо, хорошо были спрятаны и бандиты их не нашли. Там было несколько колечек, перстеньков и пар серёжек. Две пары она и откопала, от каждой отделив по одной серьге и положив их перед нами с Малышом. Указывая на ту, которую положила перед сыном — гвоздик с голубым прозрачным камушком, наверняка подобранным под цвет серых глаз — она пояснила, что эти серьги ей подарил отец парня, а та, которая была передо мной — тоже гвоздик, тоже с камушком, но синим и болтавшимся на коротенькой цепочке — принадлежала её матери. Женщина предлагала нам забрать по одной серьге, чтобы мы всегда были с ней, а она — с нами.              Малыш схватил свою серьгу, не задумываясь, тоже вцепившись и в иглу, которой я ухо прокалывал, но, в отличие от меня, покосившись на неё с сомнением. Я усмехнулся, отобрал инструмент и помог ему оставить память о матери в ухе.              Но сам засомневался. Женщина мне нравилась, а я — ей… Наверное. Но, мне казалось, наша связь не была такой, чтобы обмениваться побрякушками, доставшимися от родителей. Душевной, уютной — да, но близкой — не особо. Или я хотел так думать, потому что это всё же была случайная связь.              Но что было в голове у женщины я не знал, а она, заглянув мне в глаза, твёрдо сообщила:              — Я так хочу. Прости, если хочу многого — не сомневаюсь, у тебя было немало женщин, и я всего лишь…              — Их, включая тебя, можно пересчитать по пальцам одной руки, и то останутся свободные, — поспешил перебить её я, пока не навыдумывала глупостей. Ну а считал я, конечно же, только тех своих женщин, с которыми у меня были какие-никакие, но отношения, а девушки из борделей, при всём моём уважении, а порой и благодарности к ним, оставались не учтёнными, минимум потому, что это была их работа — удовлетворять желания клиентов.              И серьгу забрал, сделав ещё дырку, но теперь в мочке. Так получилось, что у меня было в каждом ухе по цацке. И, если подумать и вспомнить мою каюту на Санни, то это было вполне в моём духе: собирать на себя всякие ностальгические штуки — воспоминания о приключениях.              Женщине (которая красовалась теперь с разными серьгами в ушах, как какая-нибудь пиратка) взамен я оставил один из своих браслетов — простых, кольцеобразных, которых, собранных из разных мест, у меня скопилось немало. Только, если серьги были из достаточно дешёвых сплавов серебра, то мои браслетики стоили дороже золота. Я не был уверен в том, что в бедном городке нашёлся бы кто-то, кто понял бы цену побрякушке, но на всякий случай предупредил женщину, чтоб не носила его слишком открыто, а лучше, чтоб перемешала с какой-нибудь совсем не драгоценной бижутерией. Ну, чтоб из-за моего подарка у неё не было проблем — всё-таки люди были очень алчны. И заметил, конечно, что, в случае нужды, она вполне могла его продать — я не обиделся бы, если это поможет ей.              Заодно я наставил её на то, чтоб никому и никогда не говорила о своей связи с Королём Пиратов или даже просто с неким Луффи. И что знала, что сын ушёл со мной — тоже. Предложил ей проклинать меня вместе со всеми, свалив пропажу Малыша на меня, мол, запудрил мозги разговорами, завешал уши лапшой, после чего бедный мальчик бросил мать одну… Ну или что угодно, только ни единого слова, за которое её можно было заподозрить в «связях с пиратами» или «сочувствие пиратам» и без суда казнить. Всё же в том, что рано или поздно Мировое Правительство и подчинённые ему структуры, вроде Дозора, как-то узнают, что я на островке побывал, не сомневался. Потому и не мог не предупредить о том, как опасно было даже просто общаться со мной без наставленных на меня же… хотя бы вил.              Женщина, вроде бы, поняла, что я не шутил и не перестраховывался, и что опасность для неё действительно существовала. И я, несмотря на то что знал печальную участь женщин представителей клана Д, перестал волноваться за её судьбу.              А ночь, кстати, снова провёл в её объятиях.              Чтобы на следующий день с помощью Малыша продолжить менять крышу и благополучно закончить это дело к обеду. А после и проверить сразу вызванным ливнем с ветриной такой, которая и пальмы могла вырвать с корнем. Но у меня в команде состоял самый лучший в мире плотник, а я был хорошим учеником — крыша выдержала, как и стена, которой подтопления и гниение больше не грозили.              Но, что удивительно, во время проверки ветер мне принёс откуда-то флаг тех бандитов, что я потопил близ острова. В коллекцию, видимо, потому что я о нём думал накануне вечером, вспоминая собственную каюту на Санни.              Вопросы? Я устал задавать их и себе, и миру.              Обед готовили втроём… Точнее обедоужин. Праздничный. Прощальный. Заодно обмывая новую крышу. Я снова наловил мяса — нескольких игуан и то ли большую крысу на длинных ногах, то ли маленького оленя (к счастью, совсем не похожего на Чоппера); женщина занялась печеньем, которое должно было заменить десерт; Малыш же на удивление ловко, привычно, организовывал какой-то овощной гарнир.              Ели с аппетитом, вкусно. А потом я развёл во дворе домика костёр, и мы до середины ночи плясали вокруг, не брезгуя лёгким вином, нашедшимся в моих закромах — в клети. Парня это, конечно, быстро свалило — пришлось отнести его в дом спать даже. Ну а мы с женщиной ещё долго сидели у костра почти в обнимку, любуясь кружившимися звёздами. Да и вообще мы с ней не спали.              Но ночь подошла к концу, а это означало, что негостеприимный, но переставший быть совсем уж чужим, остров пора было покинуть. Так что, разбудив Малыша, вещи которого заранее были собраны, ещё в полной темноте, чтобы до выхода рыбаков в море, но с обозначившейся линией светлевшего горизонта, мы втроём отправились на берег. А там, внезапно встретили старуху — она не могла не проводить Короля, но и мальчишку, которого воспринимала чуть не внуком.              Я хлопнул по плечу бабку, а потом на короткий, но и длинный миг прижал к себе женщину, чмокнув в лоб. И отошёл, чтоб Малыш тоже мог наобниматься на прощание. И старуха, и женщина что-то шептали ему и тискали так долго, как только могли, не желая оторваться. Я всё понимал и не торопил.              Но потом парень всё-таки поцеловал мать в щёку и мягко из её объятий высвободился, спиной отступая ко мне. И я подтолкнул его к линии прибоя, а сам, тоже уже сделавший пару шагов прочь, всё-таки обернулся, чтобы попросить немного печально:              — Живи счастливо и не тоскуй по тем, кого нет рядом. А если случится беда, на которую не будет управы — проклинай моим именем так, будто клянёшь самого морского дьявола, но жажди моей помощи. Будешь верить — я услышу зов, приду, — пообещал я и улыбнулся, чтобы тут же пойти прочь. А уже у самой кромки воды, снова пронзительно свистнуть, подхватить Малыша и перелететь на высунувшуюся мордочку кракена.              Под водой мы скрылись уже втроём.              И, наконец, направились к болотистым островам, на которые указывал Башка южного базара. Впятером. То есть я, Малыш, Сурумэ, Фил и Кара — последние, после первого явления Фила, сильно напугавшего местных жителей, на острове парня не показывались. Но зато теперь, пусть и в воздушном пузыре под водой, но выскочили из своих укрытий, почти шокируя Малыша, который от знакомства с кракеном отойти не успел.              Да и вообще, парень орал в голосину от восторга и ужаса, чем очень веселил меня. И всё ему было интересно — от былого спокойствия не осталось и следа, будто — а может, так и было — с цепи сорвался. Везде лез, всему удивлялся, мог часами просиживать просто наблюдая за стайками рыбок, мимо которых мы проносились, без конца спрашивая их названия, которых я, конечно, не знал.              Только при виде Морских Королей, которые попадались нередко, вздрагивал каждый раз.              С ним моё полуодиночное — если не считать зверушек — приключение, конечно, изменилось. Например, при тренировках приходилось учитывать присутствие рядом мальчишки, который мог пострадать. На островах больше не мог забываться даже на том уровне, который вообще мог себе позволить демон и Король Пиратов, потому что от моей бдительности теперь зависела не только моя жизнь. И всё же в какой-то мере с ним было веселее, потому что было с кем разделять новые ощущения и восторги. Да и если мне хотелось тишины — достаточно было попросить помолчать и не мельтешить, что тоже не могло не радовать.              Конечно, Малыша я учил, раз уж взвалил на себя ответственность за его шкуру. И первым делом — плавать. Не просто держаться на плаву, а уверенно и быстро двигаться, как на поверхности, так и под водой. И ведь не стал просто скидывать в воду (хотя очень хотелось), а сначала прыгнул с головы Сурумэ в море сам, а потом позвал Малыша к себе. К вечеру того же дня он держался на поверхности океана уже так уверенно, что вообще перестал нуждаться в присмотре.              Ну а вообще, я учил его ориентироваться в море, прогнозировать погоду, глядя на облака, учил морскому делу. И читать и писать продолжал учить. И искать или сооружать укрытия от непогоды на необитаемых островах или в маленькой лодке. Или банально добывать дрова без топора или пилы, или даже ножа. Или выживать, добывая воду и пропитание в пустыне. Или разводить костёр в сырости… В общем, чему приходилось, тому и учил.              Мы нечасто выбирались на сушу, но выбирались. И пустынных островов или земель с мягким климатом нам попадалось всё меньше с каждым днём — выныривая из-под воды, мы натыкались на воду, только дождевую. Однако если обычно дожди обещали холод, то в Саут-Блю было тепло даже под ними. Тепло, но очень душно — дожди лились на головы неустанно, но стоило им лишь немного снизить интенсивность потоков, как тут же начинало парить, чтобы через некоторое время ливануло с новой силой. И солнце в таких условиях было редкостью.              Сурумэ этому радовался, ведь так его нежную кожу не обжигали безжалостные лучи солнца, когда я просил плыть на поверхности. Кара негодовала, ведь дождь промачивал её перья, не давая летать вдоволь. Фил по старой памяти, видимо, ещё при жизненного опыта вообще почти не показывал своего кошачьего носика. И Малышу это тоже отчего-то не нравилось — всё время стягивал с себя прилипавшую новенькую футболку, а бывало и штаны, чтобы просто отжать.              Какой смысл был в том, чтоб отжимать шмотки, которые вернутся в прежнее состояние за минуту, я не понимал. И вообще подозревал, что дело было в гардеробе, который я пацану обновил всего через несколько дней совместного путешествия, потому что надоело создавать ему вечерами свет, чтоб он мог заштопать себе новые дырки в ветхой одежонке. Приобрёл ему качественное, крепкое, из тканей, которым сносу не было. Но Малыш то ли стеснялся моих трат на него — шмотки по цене были достойны членов команды короля (я не гнался за дороговизной, но к качественному привык, а даже что-то простое качественное стоило немало) — то ли берёг он их, то ли они ему не нравились по ощущениям. Но вёл он себя странновато.              А я не мог и не хотел всё время накрывать нас защитным куполом! Я ведь любил дождь и ощущать его всем телом не меньше, чем солнце, а скорей уж больше.              Первого болотистого острова мы достигли чуть больше чем через неделю после отбытия с родины Малыша. Это было не одно из тех королевств, которые советовал посетить Башка, а всего лишь клочок суши на пути к ним. Но мне было слишком интересно, чтобы не посмотреть.              И ведь было на что! Небольшой остров, ощущавшийся моими демоническими чувствами, как вода, был огромными, как лес на Скайпии, буйными джунглями, поросшими на болотах и прикрытыми туманами и дождями, а потому загадочными. Джунглями, густыми настолько, что, казалось, ногу некуда всунуть, не то что пройти. Тёмный, если не сказать мрачный, таинственный, будто бы не обитаемый лес — я ощущал Волей небольшое количество людей, проживавших на окраине, но их «голоса» терялись в тысячах других «голосов», среди которых были и звери, и птицы, и, кажется, даже деревья.              Увидев это мы с малышом вообще пооткрывали рты, впечатлённые и восхищённые повисшей над нами тенью громады джунглей, упиравшихся куда-то в небо.              — Неужели лес может быть таким?! — невольно выдохнул поражённый Малыш.              — Я много лесов повидал, но такой — тоже вижу впервые, — с восхищением вторил я парню, а меня самого уже распирало от предвкушения новых открытий и приключений. — Представляешь сколько там опасностей? А сколько тайн, о которых никто не знает? — Я взглянул на Малыша, а он повернулся ко мне лицом и смотрел со смесью опасения и настоящего детского восторга. — Выясним, что скрывают эти джунгли? — с ухмылкой «предложил» я.              А несколько часов спустя я, прорубаясь сквозь заросли лиан, тростника и ещё всякого рода растений, почти пожалел о предложении — это было куда приятнее, чем рубить людей, но всё равно так занудно, что я морально устал. И не улучшали моего настроения кровососущие насекомые, которые нигде и никогда прежде меня не беспокоили так сильно, как в этом чёртовом лесу. Мошкара, мухи, комары, втыкавшиеся в тело в самые неожиданные места и моменты, пиявки, которые, в условиях почти не прекращавшегося дождя и чвакающей под ногами грязи, присасывавшиеся порой даже выше колен…              Чью кровь пить им, видимо, было плевать — Малыш не ныл только потому, что боялся показать мне слабость, а я… Я тоскливо думал о том, какие мутанты вылупятся из яиц самок насекомых, напившихся моей крови.              И всё же мне хватило часа в таких условиях, чтоб вся моя решимость прорваться естественным образом к местным жителям — обитающим на таком краю джунглей, до которого ещё нужно было дойти — испарилась, будто её и не было.              Зачем и себя мучить, и ребёнка?              Правда, перемещаться с помощью стихии я всё равно не стал. Но создал вокруг нас из ветров и замороженной влаги небольшой барьер, который, вращаясь, как ураганчик, и джунгли перемалывал, расчищая путь, и кровососов. Удобно. Шли, как по обычной улице в каком-нибудь городке. А джунгли что? Они за несколько недель вернутся с новой силой и затянут образовавшийся тоннель, будто его и не было.              А стоило нам зайти в поселение, как тут же стало ясно, что на острове жили только оторванные от мира полудикие аборигены…              То ли обладавшие неизвестными мне силами, то ли нашедшие технологии моих предков, демонов — а может, и не демонов — то ли просто не утратившие их, потому что домами им служили гигантские деревья неизвестного мне вида, точнее полости в них. Но не естественные то были полости, а рукотворные, только не топором, пилой или стамеской они были созданы, а деревья будто бы неведомая сила направила расти так, как угодно было жившим там людям — это ясно было сразу, потому что деревья, обычные за пределами селения, внутри были на разных уровнях раздуты, как шарики или как питоны, только что проглотившие крупную добычу. А в этих округлостях были самые обычные окошки и двери входные, к которым вели от земли то ли корни, то ли ветви, вместо привычных лестниц. В целом селение напоминало Сабаоди, только пузыри были не похожими на стекло и деревья были куда больше. Ну и на архипелаге было светло, солнечно почти всегда, а местные обитатели жили в постоянных глубоких сумерках, которые лишь чуть-чуть рассеивали факелы.              Сами местные на вид были люди как люди, чуть смуглые, ростом как будто бы повыше обычных, но люди. Никаких вторых локтевых или коленных суставов, крыльев или рогов, или жабр и перепонок. Просто люди. Одеты были только в шмотки из травы, листьев, шкур и перьев, да разукрашены яркими красками, в основном, зелёными, жёлтыми и немного голубыми и красными — они были нанесены на открытые участки тел достаточно витиевато, к тому же светились в темноте так, что в первый момент это даже сбило меня с толку, ведь я подумал, что передо мной демоны — настолько рисунки на телах напоминали мой, Эйса, Ло и Зоро естественные. Но нет, это были краски — а я успел их рассмотреть, ведь не ломился сразу показаться на глаза, а спрятался в тенях, чтоб оценить обстановку, и Малыша за собой утащил. Но так и не понял, подражало ли племя демонам, хранило ли память о них таким образом или же это была традиция, корни которой, скорее всего, действительно ведущие к моим предкам, были давно забыты.              В селении, кстати, на момент нашего прихода, царила суета — несколько человек обеспокоенно смотрели на лес со стороны, с которой мы пришли, другие собирались в небольшой отряд, чтобы, видимо, отправиться на разведку. Причины были очевидны — ураган, даже маленький, барьерный, устроенный мною, бесшумным не был и совершенно точно беспокоил и птиц, и зверьё, необычное поведение которых, несомненно, не могли не заметить хорошие охотники, которые определённо тут жили. И, я не сомневался, что созданный мною тоннель, поднял бы ещё больше шума. Поднял бы, потому что я собирался показаться на глаза раньше.              Да, собирался. Сначала походить по теням, с любопытством изучая быт до того, как аборигены его от меня, чужака, могли бы спрятать, а потом и… Таков был план.              Который провалился в тот же миг, когда я осознал, что бульканье, которое поначалу принял за неизвестный язык, потому что он резал слух тем, что звучал не как привычный всеобщий, оказался каким-то… диалектом, что ли, наречия демонов! Да я от неожиданности просто вывалился из тени прямо под нос одному из местных начальников, уставившись на него, как на любого встречного на пути монстра! А Малыш так и вовсе рухнул на землю. На пару мгновений все в селении замерли в немой сцене ступора, а потом, конечно, схватились за оружие, экстренно спасая — то есть, пряча, конечно — женщин и детей.              Ну а как ещё реагировать на чужака, явно из внешнего мира, внезапно появившегося в скрытом селении? Я бы тоже отреагировал так.              К тому времени, как на нас с Малышом направили копья и стрелы с подозрительно знакомо блестевшими наконечниками, я уже очухался и мыслил более-менее здраво. По крайней мере, мне так казалось, потому что я уже понимал, что услышать язык предков от аборигенов, в традиции которых было с помощью светящихся красок подражать этим самым предкам, было логично. Удивляло, конечно, что спустя тысячи лет местные жители не только не выродились, но и сохранили древние обычаи. Однако демоны следов своего существования в мире оставили немало, и раз уж те же рыболюди, путь не оторванные от развития мира и цивилизации полностью, но всё же её изгои, сохранили память о них, то и другие народы могли её сохранить. И этому открытию стоило даже порадоваться, потому что появился шанс выяснить о предках больше.              В общем, я быстро пришёл в себя, а потому, со свойственным мне то ли авантюризмом, то ли бесстрашием, то ли любопытством, в ответ на угрозу оружием просто обернулся демоном, чтоб посмотреть, что будет. Интересна же реакция подражателей расы, а? Ну вот я и обернулся, чтоб предстать во всей своей красе и мощи, а потом на демоническом наречии вежливо представиться по всей форме и лукаво поинтересоваться, зачем они мазали свои тела светящейся краской.              Стоило ли говорить, что состоялась ещё одна «немая сцена»? Или что оружие из рук защитников селения так предсказуемо посыпалось из рук, а сами они так разочаровывающе попадали на землю, даже не в коленопреклонении, а в каком-то куда более глубоком почтении, как не к наследнику древней расы и даже не к королю, а к… богу?              Ну а что? За тысячи лет образ жестоких правителей-рабовладельцев в маленьком закрытом обществе вполне мог измениться до такого состояния. Люди ведь частенько подражали своим кумирам и идолам, а разница в силе была отличным поводом для подражания, вот правители мира и превратились в легендах, передаваемых из уст в уста, в подобия богов.              В общем, тут ничего нового. Я был немного разочарован, но уже и привык, и сам нередко пользовался своими природными преимуществами, потому что надоело доказывать и сопротивляться.              В конце концов, не стоило принимать корону демонов, признавая собственную власть, раз уж так не хотел её.              А местные… Ну они действительно были уверены, что к ним «спустился» божок. Не лебезили, но быстро организовали нам с Малышом приём по высшему разряду, ни разу не подняв на меня ни взгляда, ни даже просто лиц, бегая вокруг на полусогнутых ногах.              Хотя это изменилось, стоило лишь мне отказаться усесться на трон местного владыки — я так и сказал, что на его место не претендую ровно как и на его власть. Вот тогда на меня и рискнули поднять взгляды впервые за… вечный в местном лесу вечер. От удивления. Однако было так смешно наблюдать за тем, как сразу подскочила репутация у вождя — его власть же фактически божок одобрил.              С любопытством пробуя местные яства — в основном состоящие из ягод, орехов, мяса и трав — за низеньким столиком я, с одной стороны, забавлялся реакциями местных, с другой стороны, грустил и тосковал. Но и то, и другое — где-то сильно глубоко в душе, потому что между пережёвыванием мне приходилось переводить для Малыша, что говорили местные, и в то же время заваливать их вопросами, отвечать на ответные (редкие и робкие), а ещё объяснять, почему они идиоты, раз кланяются и сразу без вопросов на таком высоком уровне принимают того, кто просто назвался королём, но мог на самом деле и желать их убить.              О, мне казалось, что я никогда не говорил СТОЛЬКО. Но ничего. Всё было не зря. Под утро — его всё равно чувствовал, хотя и не видел — когда Малыш уже крепко спал, я, во-первых, добился того, чтоб на меня не боялись смотреть, аргументируя это тем, что, раз не смотрят, значит, не уважают.              Да, глупо, но ведь сработало!              Во-вторых, выяснил, что местные действительно обладали особыми способностями… управлять ростом растений. Это, конечно, объясняло и их дома, полости в которых были действительно «выращенными»; и сами деревья, вид которых мне и был незнаком, потому что его растили искусственно; и даже остров…              Правда позже выяснилось, что растительность буйную на острове вырастили как раз-таки мои предки, а не местные, как я было подумал. Ну и способность, конечно, они местным приживили. Ни вождь, ни шаман — а у племени он был, самый настоящий, потому что он лучше всех управлял растениями и мог даже слышать их — толком не знали, как же боги даровали народу острова такую силу. Но по мутным и путанным легендам я предположил, что дело было, конечно, в крови предков, которая, принятая человеком, сверхспособности давала, как я и сам знал на примере моих накама.              Это, если честно, нешуточно меня беспокоило, то, что люди могли так легко заполучить себе мою силу — хватало ведь всего нескольких капель. Нет, наверняка были условности — кровь была ядовита, а значит, и прижиться могла не у каждого, кого-то, наверняка и на тот свет отправляя. Многих, на самом деле, потому что, если это было не так, то не существовало объяснений тому, почему люди мира до сих пор не обладали в массе способностями демонов иными, кроме Воль. Однако прецеденты ведь были. И Нами, и Санджи, и Зоро. И те шестьдесят тысяч подопытных дозорных…              Вот где Вегапанк достал столько крови Д? Сколько десятков или тысяч лет они собирали кровь клана? Собирали ведь! И знали, что она может что-то дать — иным эксперименты объяснить было невозможно. Наши, вроде, не пропадали. Про проклятых мы знали мало. А значит…              Я не знал, что это значит. Только надеялся, что для того, чтоб, после принятия крови, человек остался адекватным и действительно приобрёл способности, нужна была кровь настоящего демона, пробуждённого, полноценного, а не просто представителя Д. В этом случае мне всего лишь нужно было не попадаться в руки Мирового Правительства самому и не позволять этого братьям. А ещё утешало знание о том, что, судя по всему, у Мирового Правительства больше не было нашей крови, раз уж оно стремилось попасть… на Чёрный Остров?              Хм, между прочим, стоило добраться и туда и позаботиться о том, чтоб учёные не добрались до предков в стекле, — мысленно ставил я себе заметку.              Я ещё долго беседовал с шаманом и вождём, пока окончательно не настало утро. Тогда местный правитель учесал по своим правительственным делам, а мы с шаманом и Малышом — который не проснулся, зараза такая, даже когда я его поднял на руки, чтоб дотащить до подобия кровати — в дом самого шамана, где нам предлагалось поселиться… Нет, вождь предлагал нам свою хибару и даже настаивал, мол, существу из легенд, пусть и оказавшегося более человечным, полагались хоромы. Но я выбрал небольшое жилище на окраине селения возле самой, как казалось, гущи джунглей. А чтоб не унизить ничьего достоинства — ну, они, шаман с вождём, были друзьями детства, но в глазах селения всё равно соперничали за влияние и власть — заявил, что мне не комфортно жить на виду у людей, зато природа мне была и ближе, и милее. И меня поняли, справедливо думая, что «бог» уже благословил их вождя на власть, а теперь вполне мог и просвещением их шамана заняться. Ну и в общем, мы перебрались в пузырь в дереве на отшибе, благополучно уединившись с тем, кто мне был интересен больше всего.              И… вот тут-то меня ждало открытие.              Дело в том, что аборигены, которых я воспринял, как примитивных, отставших в развитии технологий, людей, из-за их образа жизни и потому, что они были натуральными культистами, воспринимавшими демонов, кровожадных тварей, богами-создателями, и поклонявшимися им, на деле оказались…              Я не понял, кем они оказались. Но сменил отношение к ним в тот же момент, когда шаман, потчевавший меня каким-то травным совсем немного хмельным напитком и долго молча смотревший мне в глаза, вдруг, весь вечер и ночь «выкая», обратился ко мне на «ты» и заявил:              — Ты устал от тайн, окруживших тебя, запутался и нуждаешься в том, чтоб обрести веру самому себе.              Стоило ли говорить, что я так и замер, забыв о деревянном кубке в руке, недонесённом до рта совсем немного?              И вроде бы ничего такого шаман не сказал, просто заметил, констатировал то, что я и так знал, но что игнорировал, хотя и не особо прятал. Однако сам тот факт, что он, совершенно незнакомый человек — ЧЕЛОВЕК — это понял, то, что, можно сказать, было у меня — как утверждал Зоро — в больной башке, мягко говоря, удивлял.              Вот откуда он узнал? Почувствовал? «Услышал», как слышал растения? Или ему подсказал шаманский опыт — он же всё равно был местным гуру, экспертом, к которому обращались за помощью в совершенно разных вопросах?              На вид он не был умудрённым жизнью старцем, скорее уж походил на молодого отшельника, который отрицал общепринятые устои и пытался найти себя. Такой лет тридцать-тридцать пять, жиденькая короткая козлиная бородка, пучок небрежно собранных волос до плеч, перебитый нос с острым кончиком, в ушах пучки перьев, сухих ягод и костей, но, кажется, больше для бравады и соответствия статусу, чем для дела. Шмотки грубо сотканные, кажется, из той же соломы и… кишок животных? В общем, образ у него был достаточно ярким. Он даже за пирата сошёл бы. Да, ярким, но совершенно несерьёзным. И рушил это впечатление только слишком внимательный и серьёзный, в какой-то мере усталый взгляд человека, который уже долго влачит на себе немалую ответственность и порядочно от неё устал.              Однако о таком человеке сложно было сказать, что он видит насквозь или просто достаточно опытен, чтоб вот так, почти сходу, раскусить меня. МЕНЯ! Я ведь, по словам моего окружения, был чёртом замкнутым и скрытным, и, хотя и любил порассуждать вслух да и тайн у меня вроде бы и не было — я мало что действительно скрывал — а о том, что у меня на уме, на душе, угадать было невозможно. Чушь, конечно. То же окружение, которое так говорило, знало меня как облупленного, предугадывая и хотелки, и решения, а порой и мысли, и фразы. Но всё равно и открытым меня сложно было назвать.              Короче, я решил косить под дурачка — кому понравится то, что незнакомый человек лезет в душу, верно?              Вот только стоило мне попытаться скорчить непонимающую рожу, как шаман хмыкнул так выразительно, что я понял: отпираться бесполезно. Ну я и не стал, подумав о том, что, быть может, и на этот остров жизнь меня забросила неслучайно, как и на все предыдущие острова, считая даже не с выхода в море в качестве пирата, а ещё с путешествия с дедой.              И шаман, видимо, почувствовав моё принятие, буквально за считанные минуты, ничерта не зная обо мне, кроме того, что я являлся потомком тех, кому поклонялось его племя, не только перечислил мои основные «проблемы», но и попытался объяснить причины их возникновения. Главная из которых, как он уверял, заключалась в том, что я жил, как человек, которым не являлся. Шаман считал, что именно это лишало меня уверенности в себе самом. Мол, я жил чужую жизнь, а потому не понятно как вообще сохранял здравое мышление, да ещё и не теряя связи ни с собственной силой, ни с реальностью.              Сокрушался Шаман, чуть ли не с возмущением о том, как при такой сумасшедшей силе веры во что угодно, начиная от того, что достигну собственных целей и не заканчивая даже сомнительными людьми, которые могли в любое мгновение предать, я не доверял себе — верил в силу собственных способностей, в то, что они не подведут, что их будет достаточно, но не верил себе.              Я, слушая его с запрокинутой головой к округлому своду потолка шарового помещения, тоскливо думал мысль, которая останавливала меня слишком много раз: «а что, если поддавшись себе, своей натуре, я решу уничтожить то, что мне дорого ныне, и тех, кто мне дорог»? И, конечно, не выдержал практически наезда, принимаясь обстоятельно объяснять, кем я был… для мира, для клана и для накама, и что, из-за той ответственности, которую так или иначе нёс, не мог себе позволить рисковать собственным рассудком и, что даже важнее, его… убеждениями и стремлениями.              Я ведь не хотел, чтобы то, чем дорожил, чем жил ныне, стало мне вдруг безразлично потому, что это всё не имело значения даже не для демона, а для стихии.              «Зоро, чёртов ублюдок, я тебя поздравляю. Ты слишком много капал мне на мозги своими речами о том, что я — сам океан, — даже ворчал я мысленно на брата, с неудовольствием отмечая, что все мои аргументы шаман счёл глупостью».              «И что? Плохо, что ли? — подозрительно лениво с небольшой паузой отозвался мой старпом».              «Думаешь, мне хватит воли, но, главное, желания на то, чтоб возиться с вами, если я действительно им стану? — насмешливо фыркнул я, передразнивая: — “Океану нет дела до золота, власти, людей”…»              «Ты воплощение стихии, а не сама стихия. Воплощение стихии в той ещё паскуде, — немного подумав, ответил Зоро, словно сговорившись с шаманом. — Тебе надо сдохнуть, чтоб стать океаном. А этого ты делать не станешь, пока жив хоть один из команды».              И спокоен был, как… как чёрт, у которого всё шло по плану.              А я… Я готов был начать жалеть о том, что пришёл. Шаман ведь умело капал на мозги мне. Кажется, даже не менее умело, чем это делал я сам с умами пиратов, революционеров и всех прочих, у кого ныне по странному не очень счастливому стечению обстоятельств я оказался в начальниках. Причём наседал он так, будто имел с этого какую-то личную выгоду, как какой-нибудь король, жаждавший заполучить мою личную защиту и торговые контракты на весь золотой запас, доставшийся мне от предков. И меня он не понимал или не хотел понимать.              Ну а что? Если я был для его племени чем-то вроде божества, то логично, что он, шаман, хотел видеть меня тем, кто был описан в их легендах.              Впрочем, я его в действительности тоже не понимал.              — Чего ты хотел добиться этим разговором? — спросил я у него прямо то, чего не понимал.              А он усмехнулся невесело и даже как-то гнусно, исподлобья глянув на меня — снизу вверх, потому что в тот момент низко опустил голову, подбородком касаясь груди.              — У каждого из нас своё предназначение. И чтобы исполнить своё, я должен помочь тебе исполнить твоё, — шаман снова хмыкнул, опуская взгляд на собственные пальцы, в которых крутил плетёнку из каких-то травок. — Я ждал тебя. Много фаз цветения руанты ждал, — добавил он, словно бы для весомости (видимо, по цветению растения местные считали время, и прошло его немало). — Сначала, по молодости, сопротивлялся, конечно. Глупым был, — признался шаман, тонко, чуть устало улыбнувшись. А потом выпрямился и немигаючи уставился мне прямо в глаза. — Но однажды наступает момент, когда мы понимаем, что всё в наших жизнях вело именно к этому.              — Ты говоришь о судьбе. Я понимаю, о чём ты, — кивнул я, отчасти перебивая, чтоб шаман не терял зря время на объяснение хорошо известных нам двоим вещей. — Я согласен — она ведёт нас. И нередко приводит к тому, чего мы не хотим всеми силами, но что нужно и нам, и миру. Однако мы сами выбираем свой путь, сами определяем себе цели жизни, — жёстко заявил я, потому что вся моя жизнь свидетельствовала именно об этом, и не мог не усмехнуться: — Мы сами обрекаем себя — только после этого путь становится судьбой.              Шаман глубокомысленно и важно кивнул, с облегчением выдохнув:              — Ты понимаешь. Тогда зачем спрашиваешь об этом меня? И зачем сопротивляешься? — риторически спросил он, снова опуская голову и глядя исподлобья насмешливо, но и серьёзно, проницательно.              И это было… чертовски резонно.              Я смотрел на него, на этого чёртового шамана, а он на меня. У меня не было чувства, что он видит меня насквозь, хотя он видел — иначе не смог бы так легко «прочитать» меня с самого начала. Но у меня возникло ощущение, что оба мы, и я, и он, по-разному, каждый по-своему, своими способами и по своим причинам знали об этом мире кое-что. Точнее даже… Решили, что знали. А это нас сближало.              Я был демоном, который знал, чувствовал и мог куда больше людей, и это не только выделяло меня, но и обрекало на одиночество среди тех, кто не понимал, но и наделяло особой ответственностью за знания и возможности недоступные другим. А он был шаманом и, хотя я не знал этого наверняка, скорее всего, тоже обладал какими-то непонятными способностями, которые тоже выделяли, тоже налагали обязательства.              И как-то вот все вопросы, которые у меня были к нему, разом отвалились. Да плевать откуда он узнал, плевать, почему меня ждал, почему решил, что помочь мне — его предназначение. Всё это можно было списать на тех же демонов и их эксперименты с людьми, а может, на что-то мистическое — ведь существовали же в мире те же духи… Вот хотя бы духи кораблей. И эти штуки не объяснялись никакими демонами. Как и само существование демонов или обрётшей разум стихии — то ли мистика, то ли наука, в которых было не разобраться, потому что мы слишком мало знали о вселенной… Да что там! Даже просто о собственном мире и о жизни в нём.              Я решил провести «отпуск» именно в Саут-Блю, и это было только моё решение, как моим решением было направиться именно тем путём, который привёл меня на Батериллу к матери и… отцу, а затем и целой череде островов, на каждом из которых я нашёл что-то для себя. Точно таким же способом годами ранее я нашёл своих первых накама. Так что да, я сам выбрал свой путь, а мир, судьба… Они вели, подсказывали, как будет лучше, помогали. А я просто слышал этот шёпот и не сопротивлялся ему. Не потому что боялся трудностей или последствий, а потому что мне было интересно пройти этот путь. Однако я знал, что, даже если однажды не послушаю, взбунтуюсь — мир просто перестроится и начнёт вести меня по новому пути, который я для себя выбрал. И это не будет означать, что я выбрал лучше или хуже, как не будет означать, что, выбрав путь однажды, я предопределял себе итог. Нет. Потому что итог я тоже выберу сам. Вчера, сегодня, завтра или за секунду до кончины, осознанно, интуитивно, прислушиваясь к судьбе или бунтуя против неё, спонтанно, безумно или обдуманно, но я выберу его сам.              К человеку, сидевшему напротив, меня привела жизнь, и, где-то мой выбор, а где-то судьба. И он говорил, что должен помочь, что может помочь, зная о том, что проблемы у меня были. Слушать его или нет предстояло выбрать мне самому. Но если сама жизнь преподнесла мне готовое решение — стоило ли сопротивляться? Вот просто, зачем? Что это мне дало бы?              Он мог обманывать, да. Я мог этого не почувствовать — мало ли, мой нюх тоже мог дать сбой — тоже, да. Он имел собственные мотивы — безусловно. Его помощь могла выйти мне боком и дорого обойтись — само собой.              Но тогда зачем жизнь ли, судьба ли, мой ли выбор привели меня в эту точку, на этот остров, к этому человеку?              В случайности я никогда не верил. Значит, я просто должен был оказаться здесь.              — Ты сказал, что можешь помочь. Как? — шумно выдохнув, спросил я.              Шаман встал, чтобы вскипятить воду в маленьком кривоватом металлическом сосуде (явно выделки если не самих демонов, то их рабов по их технологиям), а потом заварить новые травки. И пока заваривал, пока остужал, пока снова разливал по деревянным кубкам, чтоб напоить и меня, и себя, не произнёс ни слова. Зато потом, стоило мне пригубить терпкого, даже горького, бодрящего разум напитка, заговорил.              Заговорил, рассказывая про лес их острова и про его особенности. А оных хватало. Например, выяснилось, почему местные аборигены жили на краю джунглей, и причина была простой и банальной: оттуда не возвращались. Люди оттуда не возвращались. А те, кто осмелился зайти дальше какой-то там границы, неизменно серьёзно повреждались рассудком так, что уже не могли не то, что вспомнить окружающих, но даже самих себя.              Шаман говорил, что в их лесу человек встречался с… демонами, но не моими предками, разумеется, а со страхами и страстями собственного разума.              Я не понял, знали ли он это наверняка или только предполагал, но он утверждал, что именно по этой причине люди из него не возвращались — просто не находилось того, кто сильнее собственных страхов и страстей настолько, что был способен с ними совладать. На это, якобы, был способен только по-настоящему высокоорганизованный разум. Не человека, но кого-то высшего — бога, демона, того, кто сможет контролировать себя.              Шаман утверждал, что я должен войти в лес, пробыть там достаточно и выйти из него, и тогда у меня не останется ни сомнений, ни путаницы, потому что я буду знать кто я, что я и на что способен, но, главное, и разум мой и сила будут полностью под моим контролем.              Звучало заманчиво. Чертовски заманчиво. Так, как я любил: глупо, безумно, самонадеянно, самоубийственно и с непонятными последствиями — то есть авантюристично по-пиратски.              Вот только, после всех пафосных речей и разговоров о судьбе, решение казалось слишком простым и даже глупым, а потому невольно вызывало скепсис.              Неужели эти, да, величественные и загадочные, джунгли могли до такой степени влиять на рассудок хоть человека, хоть нечеловека, что тот или погибал, или сходил с ума, или становился кем-то новым? Неужели, встретившись с собственными страхами и страстями, можно было что-то поменять в образе мысли?              И в чём тогда будет заключаться помощь самого шамана?              То ли Сабо долго капал мне на мозги, то ли сам я «повзрослел», но сломя голову в лес не сунулся, хотя и от идеи до конца не отказался. Любопытство и жажда нового, а ещё надежда тащили меня в новую «бездну», но я сдерживался. Сначала дождался пробуждения Малыша, потом объяснил ему, что, возможно, ему придётся меня подождать у шамана несколько дней…              Мальчишке, кстати, это очень не понравилось, хотя он и старался не подавать вида: что-то в моих словах вызвало в нём тревогу, если не сказать страх.              И… я всё равно отправился к лесу, в лес. Не чтобы зайти в него, а чтобы на него посмотреть, прислушиваясь ко всем органам собственных чувств, и решить для себя, стоило ли оно того.              Шаман с Малышом потащились следом до определённой границы.              И джунгли, по началу казавшиеся обычными, теми самыми, через которые нужно было буквально прорубаться, чтобы пройти, неожиданно редели и темнели с каждым шагом. С каждым вдохом — ширились, необъятно, нескончаемо, то ли в сознании, то ли наяву обступая гигантскими стволами деревьев, обвивая лианами. Незаметно исчез стрёкот птиц, пропало жужжание насекомых, а иные звуки стали вязнуть в густевшем воздухе, словно в воде. В густой воде или в… болотной жиже. Почва под ногами переставала быть твёрдой, но и не становилась похожей на грязь — она пышными травами под ногами, будто плотневые облака, мягко пружинила и… плыла?              По началу я шёл быстро, уверенно, но со временем невольно стал замедляться: что-то вокруг было не так. Это ощущалось подспудно, будто муравей бегал по телу, щекотно перебирая лапками и то и дело покусывая, всё быстрее и быстрей, и сильней, вызывая тревогу и нервное желание развернуться и уйти от этого раздражавшего чувства.              Да, пока не поздно.              Я не сразу понял, в чём дело. Искал ведь причину вокруг, прислушиваясь к инстинктам и лесу. А проблема была во мне самом, потому что то, к чему привык, то, с чем жил годы, если не всю жизнь, будто под давлением неведомой силы покидало меня так же, как лес вокруг покинули звуки, а потом и запахи. Я перестал чувствовать движение воздуха кожей, ощущать сам воздух, но и воду тоже. Случайно задетые вполне реальные растения словно бы проходили сквозь меня. И тьма. Она сгущалась. Над головой, по сторонам, под ногами, всюду. И хотя я вроде бы чётко видел или, может, ощущал путь сквозь деревья, но терял и это ускользавшее чувство, будто всё это было не больше, чем моей галлюцинацией.              Это было знакомо, вызывая дежавю или голос из прошлого, напоминавший о… подземельях Края Мира.              Да! Те коридоры были живыми. По-настоящему живыми, будто имея собственный разум, а не контроль моей матушки. И этот лес…              От него мурашки ползли по телу, волосы вставали дыбом, колючий ком застревал в горле, потому что он ощущался одновременно живым, обладающим разумом не какого-нибудь плотоядного растения, которых на Гранд-Лайн, да и, думаю, не только на нём, было немало, а чего-то более глобального, кого-то более развитого. Системы эволюционировавших и развивших разум или специально для каких-то целей созданных джунглей. И в тоже время он был мёртв. Мёртв настолько полно, насколько вообще возможно было быть мёртвым. Потому что он ощущался… пустым. Бездной или топью, которые затягивали и поглощали, растворяя в себе без остатка всё, чего касались хоть мгновение.              И о, как же от этого было не по себе.              Не по себе? Ха! Нет. Не-е-ет.              Было жутко.              Стало — когда понял, что ещё шаг и я потеряю ощущение себя самого, а в то же мгновение глухо и тихо, словно окрик во сне о далёком-далёком прошлом, от которого просыпаешься, из-за спины, которой не было, раздалось:              — Дальше нельзя.              Я встал как вкопанный, не до конца понимая кто и о чём мне кричал. Замер с занесённой ногой над чем-то или куда-то, откуда не было возврата, но куда в тот же миг, как остановился, стало по-настоящему тянуть. Тянуть с такой чудовищной силой, что я рухнул на колени, а потом и дальше, ниже, чтобы горлом прижаться к ледяной, как снег, траве.              Траве? О нет, я не был уверен, что то была трава. Может, трава, а может, стальные клинки, когтями самой смерти сомкнувшиеся вокруг шеи и душившие. Душившие! Потому что я задыхался, хватая ртом, которого не было, воздух, который не чувствовал. И я паниковал. Рвал пальцами траву, которая не росла, раздирая до мяса кожу собственного горла, которого не осязал, упирался коленями в землю, которая расплывалась, ломая от усилий собственные кости, которые были пылью. И пытался вскочить, чтоб оторваться от неведомой силы, или упасть от неё на землю, или в бездну, или куда-нибудь. И не понимал, что происходит. Не понимал где, не понимал, кто я, не понимал, где верх, где низ. И задыхался. Бесконечно, нескончаемо задыхался.              А потом почувствовал страх. Настоящую панику. Она ударила в нос… запахом? Реальным запахом. Только не моим, а…              Я попытался крикнуть, но не услышал собственного голоса. Я попытался потянуться за реальным ощущением и вытянул… руку?              И вдруг всё кончилось. Мир, у которого только что не было ни начала ни конца, в котором не было ничего, вдруг резко наполнился… чувствами, раскрашиваясь осознанием, что я лежал во тьме в высокой траве среди деревьев лицом к небу и тяжело дышал, а где-то далеко-далеко, словно на другом острове или в другой жизни орал в голосину, паникуя и призывая меня Малыш.              С виска куда-то к уху скатилась капля пота — и это было тоже реальное ощущение. Как и бешеный стук сердца в груди, от которого бросало в жар. Руки… Да что там, всё тело, мокрое от пота, колотило от пережитого… страха? А сам я…              Лес настолько запутал моё сознание, что я не заметил, как потерял связь с реальностью? Собственные чувства обманули меня?              Получалось, что так. Потому что я и о том, где я, и что делал в непонятном лесу вспомнил не сразу.              А как вспомнил — перевернулся, вскакивая на корточки и откровенно напугано и даже враждебно глядя на снова вроде бы обычный лес. Вроде бы, потому что на самом краю восприятия он… звал, как звало меня море, а его тьма ширилась где-то, куда можно было посмотреть лишь боковым зрением. Я знал: шаг — и джунгли снова меня поглотят.              Поэтому я сделал его, этот шаг, только не в глубину леса, а из неё, по направлению к мальчишке, что, кажется, спас меня — ха-ха, расплатившись минимум за одно собственное спасение. И что бы там не говорил шаман о том, что мне нужно было в этот проклятый лес войти и выйти из него, а я понимал, что сделать это можно было только успокоившись. И обдумав всё пережитое, конечно же.              До шамана и Малыша я практически долетел — такого стрекоча дал подальше от леса. А потом почти волоком вытащил их на себе, выпустив только тогда, когда почти перестал слышать зов джунглей, то есть почти у самого селения. А там, утянув мальчишку в объятия, рухнул вместе с ним на прекрасную твёрдую землю без единой травинки — просто, чтобы успокоить и его, и себя, ведь парень отчего-то за меня перепугавшись, невольно стал тем якорем, что вернул в реальность.              — Эй, Малыш, ты-то чего испугался? — тихо спросил я, когда более-менее пришёл в себя. Произошедшее при этом я упорно игнорировал, считая, что смогу обдумать позже.              А парень… Он не рыдал, как на пляже его родного острова, когда я вытащил его из зубов Морского Короля. Но вцепился в меня как клещ и тоже то и дело судорожно вздыхал, лёжа головой на моём плече, а лицом повернувшись к лесу, будто удерживая его в поле зрения, как врага. И молчал, то ли не желая отвечать на вопрос, то ли не зная, что сказать.              — Отца вспомнил, — не хотя признался он тихо, снова нервно выдохнув. А потом пояснил: — В то утро мы с мамой умоляли его не выходить в море: маме что-то нехорошее приснилось, а я… Не помню почему, но капризничал. Он ушёл и мы его больше не видели.              — А я причём? — заметил я чуточку насмешливо, впрочем, уже понимая, что терять меня ему не хотелось. Привязался эмоционально.              И это было в какой-то мере взаимно.              — Просто возникло чувство, что ты, как он тогда, можешь и не вернуться, — пробурчал он совсем тихо.              — Мы едва знакомы вообще-то. Я тебе никто, — совсем уж весело напомнил я.              Малыш отпрянул от плеча и зыркнул на меня недовольно:              — Дурак! Я же отсюда без тебя не выберусь! — возмутился он.              Я расхохотался, чувствуя, что напряжение и… собственный страх отпускают.              — Неужели ты такой слабак?              — Я не слабак! — почти мгновенно подскочил на ноги мальчишка, недовольно сжимая кулаки. Я улыбнулся ему, намекая взглядом на то, что он повёлся на развод. Он, умный мальчик, фыркнул, хмыкнул и тоже улыбнулся слабо, качнув головой.              Шаман стоял чуть в стороне и тоже с улыбкой смотрел на нас.              Вот только взгляд его, направленный на меня, был больно уж серьёзным…              Позже, сидя у него дома и попивая очередную травянистую бурду, которая, по уверениям, должна была успокаивать, а ещё слушая впечатления о джунглях и выводы из них Малыша, я лениво размышлял о том, что пережил сам.              И ведь если оценивать события и ощущения хладнокровно, выходило, что ничего такого со мной и не произошло. Я был цел — ни сломанных костей, ни разодранного горла, ни даже просто следов от собственных когтей или того, что мешало мне дышать… там. Я был в сознании, в моём рассудке ничего не изменилось — то есть всё было так, как было до похода в лес. А это означало, что кто-то или что-то воздействовало мне на разум. Очень хорошо воздействовало, незаметно разрывая связи с реальностью, нарушая привычное восприятие мира.              И как же хорошо я понял, почему из джунглей не возвращались, а если возвращались, то сумасшедшими. Если уж меня, демона, проняло, то у людей не было и шанса.              Однако… Однако теоретически, если, попав туда, вернуть контроль над разумом, отыскав связи с реальностью, то… Возможно титанические усилия, приложенные к этому, выведут сознание на совершенно невероятный уровень самоконтроля. И это, кажется, было именно тем, что шаман считал нужным мне.              Мы не разговаривали с ним после возвращения. Совсем. Он только обмолвился, что я зашёл на несколько шагов дальше, чем следовало, и он удивлён, что я услышал Малыша. Отметил тоже, что пацан меня в какой-то мере спас. Но и всё. Больше ни полслова, будто он понимал, что то, что пережил, я должен был осознать сам. Как и то, почему он считал, что лес мне нужен.              А я… Меня распирало азартом, потому что, да, мне хотелось бросить этот вызов самому себе и выяснить, сдюжу ли пройти это испытание. Тем более что начинал привыкать к тому, что какие бы препятствия не встали предо мной, а я был сильнее, причём гораздо. Нехорошо это было, потому что вело к чрезмерной самоуверенности, которая и в бою, и в жизни могла убить. Поэтому столкнуться с чем-то таким, что даже для меня станет настоящим испытанием, я считал полезным… А может, просто оправдывал очередной безумное желание прыгнуть в «бездну»?              Правда была в том, что я не был уверен, что это — поднять уровень самоконтроля — действительно мне нужно было. Особенно ценой такого риска. Раньше не задумался бы об этом, но ныне, глядя на нервного Малыша (у которого после посещения джунглей пропал весь интерес к острову и его тайнам, и он только и хотел, что убраться с него), я физически ощущал тяжесть ответственности, лежавшей на моих плечах. И за пацана, и за Сопротивление, за исход войны, за сотни тысяч, если не миллионы, жизней, которых, безусловно, мировые события, вызванные мною, заденут.              Накама бы сказали, что я слишком многое на себя брал. Но, запрокидывая голову к своду потолка маленького и очень странного домика шамана аборигенов из настоящей глуши, я не чувствовал этого. Слишком силён был для того, чтоб отвечать только за себя, команду и тех, кто напрямую присягнул мне. Нет, не-е-ет. Такие как я отвечали за целые эпохи. И не то чтобы я или кто-то такой же хотели этого. Нет. Но выбрали этот путь мы всё-таки сами, а это в свою очередь, налагало на нас кое-какую ответственность.              Быть великим, ничем за это не заплатив, невозможно. А это означало, что и мне, существу, которому и так многое доставалось слишком легко, нужно было вложить свою лепту или плату в будущее.              Думая об этом, я вздыхал украдкой и утешал себя, как мог: «Ответственность… Смешное слово, означавшее, что нужно держать ответ перед кем-то. Звучало так же, как «держать удар», то есть в моём духе». «К тому же я сам этого хотел — не простил бы себе, если бы остался в стороне или удовлетворился бы «вторыми ролями». Пропустить такое веселье? Да ещё и не возглавить его? Пф-ф».              Однако, лес… Может, я просто боялся. Не был готов сунуть голову в эту петлю. Особенно не зная, какие меня ждали последствия. А вдруг, озверею? Свихнусь, и от моей сумасшедшей силы уже никому не найдётся спасения? Или стану водичкой в волне?..              Я фыркнул, осознавая, что вернулся мыслями к началу своих размышлений.              А лес звал, шелестел за окном листвой, словно шептал, околдовывая то ли голосами, то ли перспективами.              И я действительно хотел вернуться. Боялся. Но жаждал попасть туда снова. Жаждал понять то ли это место, то ли себя. И это желание с каждой мечущейся мыслью только нарастало.              Вроде бы я был «в отпуске», а потому мог позволить себе всё, что заблагорассудится — в конце концов, другая возможность не факт, что представится, а навыки, которые я хотел получить в лесу, пригодились бы однозначно. И всё же…              Я не решился. И заглушал зов джунглей и собственный азарт уговорами: «не сейчас», «не с перепуганным мальчишкой, который, как якорь, держал», «не тогда, когда не было для риска веских оснований». Но обещал себе снова и снова: «вернусь, обязательно», «вернусь, но один».              Причин задерживаться на острове не оставалось: в лес не войти и загадок его не узнать, лебезящие аборигены раздражали да и в целом желания торчать в деревеньке не было. Так что мы засобирались.              Шаман, кстати, не был разочарован — он ждал именно этого, объяснив тем, что, чтоб выйти из леса, нужно было войти в него, будучи к этому готовым.              Но я его всё равно спросил, с чего он взял, что спровадить меня в джунгли — его предназначение. Только вразумительного ответа не добился. Впрочем, Шаман ни капли не лгал и не приукрашивал, когда, глядя мне в глаза, сообщил, что узнал это от самого леса, однажды в детстве заблудившись в котором, тоже побывал на той самой грани.              Я уже вопросами от таких пояснений не задавался: думал, что, после всего, что видел и пережил, пора было признать — в мире существовали силы, необъяснимые нашей логикой да и вообще недоступные нашему пониманию.              С аборигенами попрощались быстро. Они заверили, что всегда мне рады, мы с Малышом пообещали, что никому о них не расскажем — нас об этом просили. А после местные показали тропу, ведущую на берег, но даже провожать не пошли.              И только взгляд шамана, а потом и его… внимание? Я ещё долго чувствовал спиной.              Отчалили не мешкая, тут же призывая и Сурумэ, и Кару, резвившуюся на воле. Ну и снова направились по советам Башки, на этот раз решив не сворачивать — до первого нужного острова было всего дня три пути на Кракене и раза в два дольше на моей лодочке.              Но, конечно, было бы странно, если бы по дороге к долгожданной цели не случилось бы больше ничего.              Так, на второй день пути, продвигаясь почти под самой поверхностью воды, я развлекал себя тем, что рассказывал Малышу кое-что из истории демонов, чтоб объяснить поведение аборигенов, ну и увлёкся, удовлетворяя его любопытство. Потому хорошо знакомый корабль заметил не сразу — много их мелькало мимо, пока мы путешествовали, и большинство из них были мне совершенно неинтересны. А тут… тонкие обводы корпуса, способствовавшие скорости передвижения, две палубы, две мачты, но необычно короткий — я не спутал бы его ни с каким другим кораблём, потому что он привлекал внимание сразу. Наверное, потому, в очередной раз «проверяя окрестности» я, сначала лишь отметил корабль, а потом, когда осознал, тут же вернул к нему внимание. И… скис. Ведь совершенно не хотел этой — необходимой вообще-то — встречи. Только всё равно тут же попросил Сурумэ выйти на поверхность океана и направиться к судну.              Они заметили нас мгновенно и странно не стали улепётывать, вместо этого убирая паруса, что было и ожидаемо и нет. И ждали, ждали меня. Даже приветствовали радостными восклицаниями, похлопывая по плечам, когда я шагнул на борт прямиком с щупальца, тут же немного отплывшего от борта, кракена. Только радость была недолгой, ведь я с грустью смотрел на капитана, с которым, как капитан, пусть и бывший, и король разобраться был обязан. А он, судя по взгляду, прекрасно всё понимал.              — Здравствуй, мой король, — приветственно выдохнул он, безрадостно ухмыльнувшись. — Мстить пришёл, да?              Команда, пытавшаяся выяснить, что я забыл в Саут-Блю, мгновенно смолкла, отступая так, чтоб держать в поле зрения и меня, и своего капитана. Но они не понимали, о чём говорил их кэп. Я прищурился: не были в курсе?..              — Я в отпуске, — пожал я плечами, чувствуя, что руки стали тяжёлыми, будто ватными, да и ноги тоже. От досады. Наверное. Ведь угораздило же наткнуться не на кого-нибудь, а… — Специально вас не искал. Но и мимо пройти не мог, ты ведь понимаешь?.. — спросил я больше для того, чтоб убедиться в этом. И в глаза смотрел… Надеялся, что всё — ошибка. Да только зря, потому что на хорошо знакомом лице видел вину, а ещё — смирение.              — Понимаю, — глухо выдохнул Тощий и скривил губы во всё той же досаде.              — Почему, Рик? — спросил я, не мешкая — ни к чему было откладывать главное. — Потому, что я распустил флот? Потому, что принимал не те решения, которые принял бы Кайдо? Ты сделал это из-за меня, — уже не спрашивал, а констатировал я.              Он поморщился, зажмурился, закусывая губу, даже отвернулся. И челюсть у него дрожала, а в горле, судя по судорожному сглатыванию, застрял ком… обид. На меня. Я понимал это так чётко, что не сомневался ни мгновения — помнил каждый раз, когда он цеплялся к моим словам, сомневался в моих решениях и, если подумать, исчез как раз после совета пиратов. Исчез из поля моего зрения, хотя и всё время был рядом — он ведь участвовал в том же захвате Маринфорда. Но молчал, был где-то на задворках. А я… не обратил на это внимания.              Зря. Потому что невозможно было нравиться всем, невозможно было заставить поверить всех, невозможно было объяснить всем логику моих мышления и решений, которые частенько на самом деле выглядели сомнительными.              Рано или поздно это должно было произойти.              Должен был кто-то не поверить, взбунтоваться, предать. Изнутри. Из… друзей.              Зоро не мог, но ведь и Эйс был не совсем не прав.              И от этого прикусывал щёку изнутри уже я, просто чтоб сдержать…              Я понимал, что невозможно предусмотреть всё, что невозможно всегда держать в уме всех (особенно, когда этих всех многие десятки тысяч), но всё равно… Если бы я заметил, если бы мы поговорили… Не важно, обязан был или нет — я мог! И этого уже было достаточно. Но…              А Тощий скрипнув зубами, внезапно расслабился, снова поворачиваясь ко мне лицом, и смотрел на меня всё также виновато и обречённо. И не пытался ни объяснить, ни оправдаться, только молча признавал, что виноват:              — Чего уж теперь, да? — качнул он головой, глядя мне в глаза. — Я предал тебя, а значит, и Кайдо. Я предал друзей и товарищей, — тут его голос дрогнул и он сглотнул снова гулко, чтобы вынести себе вердикт совсем уж тускло: — Я нежилец.              Я вздохнул, низко так, что упирался подбородком в грудь, опустил голову и усмехнулся: он был прав. Иные варианты, конечно, у него тоже были. Только я почти не сомневался в том, что он их не примет. Но всё-таки напомнил.              — Я всегда даю выбор, ты знаешь.              — И какой выбор у меня? — с иронией спросил он, кажется, ещё больше раздосадованный тем, что я не решил его судьбу сразу пулей в лоб.              Я так не мог.              — О том, что нашу базу в Новом Мире выдал Мировому Правительству именно ты, знаем только мы с Зоро.              Тощий понятливо кивнул, посмотрел на небо и тонко и слабо благодарно улыбнулся:              — Да, ты никогда не любил убивать. Ни друзей, ни даже врагов. Это в тебе и восхищает, и вызывает сомнения. Но… — тут он снова посмотрел на меня серьёзно, — хочешь сказать, я могу вернуться?              — Сам понимаешь, на каких условиях, — неопределённо пожал печами я.              — А как я буду друзьям в глаза смотреть? — спросил он у меня с ещё большей обречённостью. — Как буду жить, зная, что смерть их родных — моих рук дело?              — Сейчас же живёшь, — хмыкнул я, возражая.              — А я потому и сбежал сюда, потому что вдали от Гранд-Лайн, вдали от всех, от тебя, чёртов король, мог отвлекаться и не думать об этом, — растянул губы в невесёлой усмешке он тут же и засмеялся, надрывно, как-то каркающе. — Но ты здесь, — резко оборвал он собственный смех и на меня больше не смотрел, будто бы даже игнорируя сожаление и грусть на моём лице. А я… понимал, что он всё решил. И этот выбор… тоже понимал, но и не понимал одновременно. И от этого было ещё печальнее. До тошноты. Особенно потому, что Рик не ненавидел ни меня, ни пиратов, а просто… ошибся? И сожалел об этом: я чуял. И готов был принять последствия, ответить за содеянное. — Как вы с Зоро говорите? «Судьба», да? — снова усмехнулся он, ухмыльнувшись и на миг поднимая на меня взгляд, чтоб тут же его опустить. — Отпустить ты меня не имеешь права — я слишком много знаю. Убивать не хочешь, хотя, конечно, сделаешь это, если нужно, не моргнув глазом. Только всё равно готов дать шанс, — кивнул он снова с благодарностью и уважением, будто иного и не ждал, но и с… неприятием, отрицанием, будто именно этого во мне принять и не мог. — А жить… — и снова он невесело усмехнулся, шумно наполняя грудь воздухом и резко выдыхая: — Чтож, мой король, раз уж ты здесь — позволь мне избавить тебя от необходимости пачкать руки в моей крови.              — Значит, таков твой выбор, Рик? — уточнил я, мгновенно понимая, о чём он.              — Кайдо поступил так же, верно? — снова улыбнувшись, на этот раз, как и я, грустно, уточнил он. А когда я кивнул, растянул губы ещё шире. Но обвёл взглядом непонимающие, недоверчивые, ошеломлённые и встревоженные лица команды, ловившей каждое слово, и кинул взгляд на меня, совсем потемнев лицом: понимал, что подставил и их. Поморщился, даже скривился, снова зажмурившись с силой, от чего у него даже нервно дёрнулись веко, а потом — щека. Но когда открыл глаза — снова был спокоен и твёрд.              — Рик, — привлёк я его внимание к себе, — никогда не поздно исправить ошибки. А ты собрался совершить бо́льшую, — покачал я головой, пытаясь всё же увещевать, остановить, отговорить.              — Я знаю, — просто ответил он, шумно выдохнул и вдруг склонил голову. — Ты прости меня, Луффи, что так и не смог поверить тебе, что оказался слаб духом и глуп, — глянул он как-то судорожно мне в глаза и тут же снова посмотрел на уже откровенно испуганную команду. — И вы, мужики, простите. Я… — он снова судорожно и даже как-то растеряно сделал вдох, резко хватаясь за рукоять пистолета, заткнутого за пояс.              Команда, особенно старпом, дёрнулись к нему, почти рванули.              — Нет! — выдохнул кто-то из них.              Но одновременно с ним выдохнул и сам Тощий:              — Так вас подвёл…              Выстрел прозвучал почти в тишине, заставив вздрогнуть всех. Пистолет выпал из руки на палубу с громким стуком. Рик плавно, нереально медлительно, опустился в руки своих накама, заливая их кровью с осколками кости разлетевшегося в месте выхода пули черепа.              Я закрыл глаза.              Слишком быстро.              Да, так было легче и проще. Только всё равно неправильно.              И я чувствовал это всей своей сущностью. Потому что, как друг, бывший капитан, король, должен был остановить.              А может, как друг, как раз и не должен был, принимая его выбор и право распоряжаться собственной жизнью?              Ответа на этот вопрос я не ведал и от того разрывался от сомнений.              Команда Тощего, ещё недавно радостная, выла в голос от горя. А я стоял рядом и думал о том, что это мне тоже стоило признать: не у всех людей хватает воли на то, чтоб верить, или на то, чтоб исправить собственные ошибки или хотя бы просто признать их. И все слова мира, чужие примеры и даже их собственная гордость были не в силах изменить это.              Я снял шляпу, отдавая дань уважения покойнику, и усмехнулся.              — Король… — дрогнув голосом, позвал меня старпом команды. В его взгляде застыли и досада, и боль, и много немых вопросов, как о том, что произошло с их капитаном, так и о судьбе команды.              Чёртов Рик не соизволил даже объясниться с ними! И сбежал. Натурально сбежал от ответственности за них!              Я вздохнул.              — Теперь ты капитан, — констатировал я. А потом… Коротко объяснил поступок Тощего. Не обвинял, не выставлял предателем, как таковым, скорее пытался объяснить, что такое бывает. Сам не знал, зачем. Наверное, просто не хотел, чтоб о нём думали плохо. Тем более когда он раскаялся и расплатился, да и вообще был мёртв.              Все ошибались. С этим ничего было не поделать.              А он не хотел смертей. Иначе точнее назвал бы координаты, и уничтожен был бы весь штаб, вместе со мной и Зоро — мы ведь переместились туда в момент удара.              Однако мне нужно было решать, что делать с командой. А я не мог их отпустить. Не хотел убивать. И принуждать служить тому, кому не верил и кого предал их капитан, не смел.              И, прокляни их морской слизняк, я чувствовал, что, после поступка Тощего и моего объяснения, минимум половина команды испытывали недоверие ко мне. Или не после, а всегда, просто теперь у них был повод чувствовать это особенно остро. А не доверяли мне, значит, могли продолжить дело капитана. Я ведь и не мог их отпустить по этой причине — они знали немногим меньше капитана, и теперь у них был повод мстить.              И это было особо изощрённой издёвкой… закона подлости, наверное. Потому что среди них были те, кто верил мне, в меня. Даже старпом, долго смотревший в одну точку, пока я говорил, стоило мне замолчать, снова поднял взгляд на меня. Взгляд, полный той же досады, обречённости, смирения и решимости, с которым смотрел Рик за несколько мгновений до рокового выстрела.              И вот, казалось бы, очевидное и тоже очень простое в сущности решение: уничтожить. Но как убить друзей, которые всё это время верили?              В глубинах десятков глаз, направленных на меня, тлели огоньки и обиды, и понимания, и нарождавшейся жажды мести, и прощения…              И, глядя в эти глаза, я знал, как должен поступить. Как должен, но… как не хотел.              А старпом Тощего, видимо, отлично знал команду, потому что, наблюдая за ним, я видел, как он по очереди посмотрел на каждого — каждого — из тех, кто сомневался во мне. А затем переглядывался с теми, кто в меня верил — тоже решал, как я понял. Решал и решался.              И решил, когда, словно прощаясь с покойником, положил руку ему на грудь, аккурат на переговорный амулет, чтобы сказать только мне:              — Мы всегда думали, что идеальная смерть для моряка — это гибель в шторм. Ни могил, ни слёз, ни сожалений. Исчезли бесследно в пучинах океана, и всё. Хорошо. А гибель в шторм, устроенный самим Морским Дьяволом — это великая честь, своего рода признание заслуг, — усмехнулся он тонко, но чуть кривовато. — Исполни последнюю просьбу, капитан: устрой пиратские похороны и командиру, и нам.              Я снова закрыл глаза, хмыкнув от того, что он по старой памяти времён флота Мугивары капитана называл командиром, а меня — кэпом.              И как же меня грызло то, что он помогал. Совесть грызла и ощущение долга, потому что решение я всё равно принял бы. Всё равно принял бы. Но насколько же легче было это сделать, когда…              — Я должен был отговорить его, остановить, — признал я, отвечая ему тоже через амулет. — И вы…              — А мы берём пример с Великого Короля Пиратов, готового отказаться от всего, даже от собственной жизни, ради даже не жизни, а чести друга, — перебил он меня резковато, внушая: — Это наше решение. Моё. Иначе какими мы были бы пиратами, если бы, даже находясь на волосок от смерти, не своевольничали, а? — с грустным лукавством спросил он, пожимая плечами.              Я хмыкнул: черт хорошо меня знал, знал, что сказать, чтобы я услышал. Но я всё равно возразил:              — За друзей надо жить, а не умирать.              — Не всегда получается, — качнул головой в отрицание он, глядя на меня взглядом а-ля «уж ты-то знаешь». И продолжал настаивать: — Не вини себя за это. Ты делаешь то, что считаешь должным. Я тоже делаю то, что считаю должным. И Рик сделал именно это — сам застрелился, чтоб тебе не пришлось изменять себе из-за его ошибки. Мы все поступаем как по-настоящему эгоистичные свободные ублюдки ради того, во что мы верим, как ты и говорил.              — Возвращаешь мне мои слова? — хохотнул я, невольно улыбаясь. И он отвечал наигранно серьёзным, даже нравоучительным тоном:              — Не только же тебе на мозги капать.              Он был прав. Прав. Все мы были такими. И он, и Рик, и я, и Зоро, и ещё многие наши. В конце концов, я и сам готов был сдохнуть не только за Зоро, но и ради того, чтоб он исполнил мечту. Глупо? Да. Неправильно? Тоже да.              Только всё это было так, когда речь шла о равных. А я был капитаном, был королём, а это налагало особую ответственность за моих людей, даже если они были друзьями, и вину за их ошибки, неудачи, несчастья, даже если решения, приведшие к ним, принимал не я.              Я почти научился с этим жить, почти перестал «вариться» в мыслях об этом при каждом удобном и неудобном случае, но всё ещё метался, сомневался в том, как должен был поступать в тех или иных ситуациях. Как друг или как лидер? Как проще, но надёжнее, или как опаснее, но правильнее?              Я должен был верить. Просто верить в своих людей, в своих друзей. В Рика, несмотря на предательство, в его команду, несмотря на их недоверие. В Эйса, несмотря на… И эта вера должна была менять всё. Но её не хватало. Мне её не хватало. Не в окружающих, в самого себя — шаман был прав.              Какая уж тут мечта о свободе, если я был ограничен даже собственным мышлением, этими чёртовыми сомнениями?              Отпуская команду Тощего под какими-то предлогами или отговорками и возвращаясь на Сурумэ, я думал о том, что все они стали жертвами моей духовной слабости, из-за которой мне не хватило воли сохранить их жизни. И мне предстояло ещё чертовски многому научиться, чтоб достигнуть мечты. Очень многому. И чем дольше я жил, чем чаще возникали такие вот ситуации, тем цель казалась… недостижимее.              А на фоне этого проклятые джунгли становились всё более привлекательными. Ну, если они действительно были способны на то, о чём говорил шаман.              — Кто это был? — спросил Малыш, уже почти привычно наблюдая за тем, как формировались у горизонта, там, куда направлялась команда Тощего, штормовые облака.              И ведь по какой-то чёртовой иронии его, Малыша, тоже звали Риком. И я уже знал, что он станет мне ещё одним напоминанием о моей нерешительности.              — Друзья, — выдохнул я едва слышно, снова прикрывая глаза. — Командир одной из дивизий моего бывшего флота, а до этого — флота Кайдо. И его команда.              Малыш помолчал, в упор глядя на меня — я чувствовал его прожигающий взгляд. Но любопытства он не испытывал, зато напряжённо и серьёзно, искренне желал понять — это мне понравилось в нём с самого начала знакомства.              — Почему он застрелился? — прямо спросил он.              — Сложно объяснить, Малыш, — покачал я головой, взглянув на него. И, глядя в серые глаза внезапно понял, что ему рассказать о произошедшем хотел. Хотел, чтобы кто-то тоже знал о том, что сделал для меня… друг и предатель.              Но как объяснить нечто столь запутанное? Нужно ведь было, чтоб он понял правильно, и, когда вырастет, не поступал ни как Тощий, ни как я, а нашёл своё, лучшее решение, если ему придётся столкнуться с чем-то подобным. Чтоб не судил людей категорично, чтоб…              — Он… — замялся я, подбирая слова, — принял решение, которое привело к множеству жертв даже не среди пиратов, а среди мирного населения одного из моих островов.              — Но… он же не знал, к чему его решение приведёт? — склонил голову к плечу парень, всем своим видом выражая непонимание — он не считал такую ошибку достаточной причиной самоубийству и, в общем-то, правильно делал.              — Знал, — отрезал я резковато. — Не хотел жертв, но знал, что они будут. И всё равно поступил так, как поступил, передавая секретные сведения врагам.              — Значит, он предал, — констатировал Малыш, но очень осторожно.              — Значит, предал, — со вздохом эхом согласился я больше с тем, что лучшей формулировки тут было не подобрать, как бы ни пытался.              Парень нахмурился. На его лице отразились следы бурной мысленной деятельности.              Я перевёл взгляд на корабль, приближавшийся к шторму.              — Но ты называешь его другом… — почти раздражённо заметил мальчишка — а имя его я теперь намеренно игнорировал даже в собственных мыслях — видимо, из-за того, что факты в его голове не сходились.              — Люди ошибаются, Малыш, да и не только люди, — усмехнулся я мрачно. — Иногда они это осознают и признают, иногда нет. А я знал о его сомнениях, — тут я вздохнул, — но, как его капитан и друг, не придал им должного значения, не поговорил с ним, потому его ошибка и моя тоже. Запомни, Малыш: оплошность подчинённого — это всегда оплошность командира. Всегда. Даже если она заключается лишь в том, что он недоглядел, — наставлял я парня, невольно повторяя то, что когда-то в детстве, во время путешествий на линкорах дозора, говорил мне дед, тоже объясняя какие-то поступки его подчинённых. — А раз его ошибка и моя ошибка, то имею ли я право его обвинять? Он признал свою неправоту, а я признаю свою, — выдохнул я, физически ощущая на языке горечь.              Закапал дождь почти — почти — по моей воле, потому что мы торчали на голове Сурумэ в стороне от шторма. И я уселся в позу лотоса, сгорбившись и мрачно глядя вдаль, туда, где ветер шквалами уже пытался сорвать паруса хорошо знакомого корабля.              — Не понимаю, — признался Малыш, усаживаясь рядом и впиваясь пальцами в собственные короткие волосы. — Значит, он чувствовал вину за гибель людей и предательство и не смог с этим жить?.. — Прозвучало так наивно по-детски, что я невольно улыбнулся, покосившись на Малыша отчасти с завистью — не знал он ни тяжесть вины за прерванные жизни, ни горечи предательства. Не воин, каким был я с самого детства, а рыбак. Но рыбак желавший стать воином.              С другой стороны, может, он, как и я, был воином. Сражаться ведь можно было не только с оружием в руках за чью-то справедливость, но и взваливая на себя ответственность за выживание семьи — а именно это он сделал, ещё когда ребёнком совсем был.              — Нет, — снова качнул в отрицание я головой, впрочем, тут же кивая: — Хотя это, конечно, тоже сыграло роль. Просто он, — я мотнул головой в сторону корабля, который то и дело скрывался за гигантскими волнами, — тоже остался другом мне. И убил он себя, чтобы мне не пришлось его убивать. — Малыш смотрел с непониманием. — Видишь ли, лидерам — командирам, капитанам, королям, тем, кто ответственен за жизни многих людей, — перечислял я, снова поясняя… жизнь, скидывая за спину уже привычную треугольную шляпу, — иногда приходится принимать непростые решения. Их называют выбором «меньшего из зол». Когда на чашах весов жизнь одного человека или даже команды оказываются против жизней целого огромного флота и нескольких десятков островов, полных мирных жителей… Выбор, сохранить жизнь меньшинству или защитить большинство, кажется очевидным, верно? — риторически спросил я, не глядя на парня, но краем глаз видел, что он кивнул, подтверждая. — Именно этот выбор я и должен был сделать — убить друга, который ошибся и мог натворить ещё немало дел, тем самым угрожая жизням многих тысяч наших товарищей. Он это понимал. Понимал, что мой долг — устранить его. Но он так же знал, что я из тех идиотов, которые вечно пытаются спасти всех, и что я не хотел его смерти. Потому он и убил себя сам, чтоб мне не пришлось выбирать между долгом и принципами. Заодно так он и сам долг отдал. Смертью заплатил. Чёртов идиот… — выдохнул я. — Ещё и команду бросил, толком не объяснившись, — это вырвалось у меня против воли с досадой и горечью.              Парень сверлил меня долгим внимательным взглядом, но мне до этого совершенно не было дело, потому что всеми своими мыслями и чувствами я был с чёртовым кораблём, видеть гибель которого не желал, но должен был. Потому что отвернуться — это слабость духа. Потому что отвернуться — это неуважение. Потому что отвернуться — означает сомнения в собственном решении и неготовность нести ответственность за него и его последствия. Поэтому я сидел и через силу наблюдал, вспоминая всё, что пережил с ребятами и их капитаном, размышляя о том, что ещё не поздно было их отпустить, и до боли, до крови от звериных когтей, сжимал пальцы в кулаки.              — А его команда?.. — вырывая из мыслей на миг, спросил Малыш снова очень-очень осторожно. Спросил о моём решении.              — Они не переживут тот шторм, — лаконично ответил я, кивнул в сторону корабля и тёмных, почти чёрных туч у горизонта.              — А ты мог дать им шанс? — совсем уж даже не осторожно, а опасливо спросил Малыш несколько минут спустя. Он ёжился — то, что ему говорили и что он видел, ему не нравилось, но он всё ещё не спешил ни делать выводы, ни бросить попытки разобраться.              — Давал, — просто ответил я. — То ли скинул на них ответственность за принятие решения, то ли позволил им снять её с меня — что тоже меня не красит, согласен? — покосился я на парня с иронией и насмешкой над самим собой. — Но я позволил им самим решить свою участь. И они выбрали самый лёгкий путь. Тоже избегая ответственности и последствий, что не красит уже их.              — Трусливо, — вынес вердикт Малыш нам всем, да так внезапно, что я аж хохотнул, заставив дёрнуться и самого парня, и Сурумэ.              — О да, ты чертовски прав, — согласился я, а на ум тут же пришла мысль, которую и поспешил озвучить, повернувшись к Малышу лицом. — Но, знаешь, хотя большинству из нас, в том числе мне, хочется избавиться от этих позорных слабостей, а они — и сомнения, и страхи, и трусость — делают нашу жизнь ярче. А иногда и помогают, например, страх пробуждает инстинкт самосохранения, который способствует выживанию, — задумчиво произнёс я и на самом деле так увлёкся этой мыслью, что больше рассуждал вслух, чем говорил с мальчишкой. — Да и представь, как быстро нам приелась бы радость, если бы мы испытывали только её… Без сомнений было бы легко принимать решения, — кивнул я себе, складывая руки на груди и тут же риторически спрашивая: — Но всегда ли это хорошо? Сколько живых существ сломало себе и окружающим жизни, а то и вовсе погибло, принимая решения, не обдумав их, не сомневаясь? Не будет этих дурных качеств — что будет примитивно защищать нас от ошибок, а иногда и мотивировать становиться умнее, сильнее, храбрее? — спросил я, вспоминая всех друзей, которые, испытав страх и боль, решили измениться, и ведь изменились! И было в этой мысли что-то обнадёживающее и оптимистичное, только….              Только легче от этого не становилось. Тоска не отпускала, чувство неправильности не становилось меньше. Хотелось плюнуть, взлететь, отправиться туда, на корабль, набить морды, вдалбливая в глупые головы то, что надо жить, НАДО ЖИТЬ. НО! Они ведь действительно понимали. И решение приняли осознанное. Что это меняло? Я не знал. Пираты — самые свободные в мире люди. И они, без сомнений, имели право распоряжаться собственными жизнями. Но когда-то моя Робин тоже распорядилась своей жизнью, решив отдать её во власть врагов за команду, которую искренне полюбила, и тогда её дурное решение меня не остановило.              Что же изменилось ныне?              Дело было во мне? Или в ситуации?              От этих мыслей становилось тошно. Хотелось рвать волосы на голове или подраться с кем-нибудь.              Потому что без этого, без выхода эмоций, порождавших раздражение на них и на самого себя, в голову настойчиво рвались вопросы: почему Роджера, добровольно вставшего на плаху из чувства долга, отпустила его команда? Почему я, сомневался, метался, но провожал взглядом команду друга, да что там, мою команду, костяк одной из моих дивизий, в последний путь, не пытаясь остановить?              Существовало в этом что-то такое, что всё-таки, хоть и было в нашей власти, но во что мы предпочитали не вмешиваться. Какая-то сила…              Судьба?              Я знал, что не буду об этом жалеть, но и что ещё не один десяток раз вспомню, задаваясь вопросом, что было бы, если бы отказался исполнить «последнюю просьбу».              — Мир сложнее, чем кажется, да? — словно отвечая мыслям, наивно-наивно, совершенно по-детски то ли спросил, то ли констатировал Малыш, глядя на то, как штормовой ветер едва заметно за пеленой дождя ломает мачты хорошо знакомого мне корабля, как молнии беспощадно бьют в его корпус, расщепляя, поджигая, как он, просмолённый, вспыхивает яркой звездой небосвода почти за линией горизонта.              — И нет, и да… — хмыкнув, выдохнул я, сам не знал, отвечая пацану или каким-то собственным мыслям. — Было бы куда проще, если бы они были просто врагами. Но мир не чёрно-белый. В нём не бывает только хороших или только плохих. И это и просто, и сложно одновременно.              Я вздохнул, зная, что люди на корабле вдали даже не суетились, не пытались потушить пожар или достать раненых и уже погибших из-под обломков, они просто, глядя на нависшую над ними волну, повернувшись к ней лицами, громко пели что-то пиратское. Так пафосно и трагично, так… красиво, они ждали, когда море поглотит их, словно начала нового приключения. И воды великого океана обрушились, утягивая ко дну, как когда-то утянули их Царя.              Пиратской команды весельчаков Тощего Рика, как и его самого, больше не существовало.              А у меня на сердце снова разлеглась непонятной тяжестью тень. И руки, вместо желанных сигарет достававшие из кармана леденцы, подрагивали.              Остаток дня прошёл в гнетущем молчании, хотя мы, не задерживаясь более, продолжили путь к чёртовым островам, про которые говорил Башка. Малыш то ли действительно так хорошо чувствовал моё настроение, то ли проникшись всё-таки настоящей трагедией человеческой глупости, больше не задал ни одного вопроса. И Сурумэ, один раз попытавшись скосить на меня взгляд, когда я вышел на одно из его щупалец, чтобы скорректировать направление, в котором ему плыть, ощущался загрустившим. И даже Фил отчего-то не появлялся в зоне видимости.              А я… я варился в собственных мыслях и сомнениях, как в котелке с кашеобразной похлёбкой. Варился, варился, всё больше склоняясь к желанию вернуться к шаману, а потом и в лес, уже надеясь на него, как на какую-нибудь панацею от всех душевных мук. Знал, что лес ею не станет, но воображение рисовало привлекательные перспективы, в которые хотелось верить. Вот я и… Мечтал.              Пока не понял, что просто и банально хотел забыться, своеобразно сбежать от того, что меня терзало. А это виделось мне новой трусостью.              Но всё же… Всё же я понял, что мне необходимо было на что-то отвлечься, чем-то увлечься, чтобы не думать ни о чём таком, что вводило меня в раздрай и уныние.              И тут так кстати мы приближались к участку Саут-Блю, в котором за одни сутки можно было пройти минимум три острова — так часто они располагались, не являясь при этом архипелагом. Разный климат, разные государства, разные люди и устройство их жизни — что-то из этого обязательно должно было увлечь.              Я надеялся.              А мир, сложный и простой одновременно, по-прежнему был перед глазами, показывая жизнь, которую только предстояло прожить.