Демоны Луффи

      Тихо было. Ни свиста ветра, ни плеска волны. Только бархатно-чёрное небо над головой, кажется, низкое, как никогда, и широкое-широкое, нескончаемое; мириады звёзд, искорками мерцавшие, далёкие и близкие, холодные и тёплые, будто иные миры, зовущие куда-то, или… души людей, потусторонним светом давно забытых жизней освещавших путь живым; и ровное-ровное, без единого изъяна, зеркало водной глади, отражавшего небосвод так чётко, что линии горизонта не было, она стёрлась, исчезла, словно её, этой грани между двумя мирами, никогда и не было…              Мы шли на моей лодочке по самому настоящему небу, как варварские вторженцы, бесцеремонно нарушавшие покой самой вселенной, клином вдавливаясь и рассекая гармонию мира.              А нарушать её не хотелось.              И мы, заворожённые, боялись слишком громко вздохнуть, потому что нарушать тишину казалось неправильным, кощунственным, греховным.              Минута за минутой из души или сердца уходили тревоги, сомнения, печали, освобождая место для медленно разливавшегося, но заполнявшего, казалось, саму сущность, покоя… Покоя! Такого желанного и долгожданного, что на глаза невольно наворачивались слёзы.              Как это было… чудесно, как сладко.              И что-то щемило в сердце, пело на сильно натянутых струнах души, покалывало на кончиках пальцев.              Рвало сознание.              И не хотелось уже больше ничего… Ничего.              Только бы не кончался этот миг, только бы не…              Мы были очарованы, влюблены, теряя счёт минутам, часам, летам и отдаваясь… вечности.              Той вечности, в которой не было места реальности — да в ней не было и смысла.              И в то же время… В то же время что-то внутри, такое чужеродное, неприятное, тёмное и даже враждебное кричало, орало благим матом о том, что в этом было что-то не так. Оно будило рациональность, пыталось найти причину. Сознание, привыкшее не доверять, пыталось отрицать, искать подвохи, будто цепляясь за жизнь и её суету: ведь не могло быть всё так… просто?!              Но поддаваться им не хотелось.              Хотелось покоя. Этого… не угрожавшего, совершенно точно не нёсшего в себе зла, а обещавшего, что уж вот теперь-то всё действительно будет хорошо, так, как, может, не должно быть по человеческим меркам, но так, как должно быть в самом деле.              И время шло, и звёзды сияли всё ярче, пульсируя в такт дыханию, в ритм успокаивавшегося сердца. Тум-тум-тум — отбивали они неизвестную глубинную мелодию.              Музыки вселенной.              И та звучала, звучала в голове, звучала в сердце, в душе, в теле, в каждом сдержанном вздохе, в каждом неслышном даже мне плеске, растворяя в себе и в то же время зазывая куда-то туда, в даль, на тропу, с которой не сойти и по которой не вернуться. Туда, меж светил, по едва очерченному лёгким туманом или, может, туманностям, пути; туда, где свет звёзд был подобен яркости тысячам солнц; туда, где рождаются миры, а времени нет; туда, где из теней вырастают образы тех, кого давно уж нет среди живых…              — Папа… — резко так, что треснула, разлетаясь в дребезги сотнями осколков, больно ранящих душу и разум, реальность, заставляя и вздрогнуть, прозвучал детский голос, в котором слышались отчаянные слёзы.              И свет солнц потускнел, тропа перед глазами стала таять, разом нахлынули тревоги…              Они терзали, требуя внимания, внушая сомнения, рвали сердце невыносимой режущей болью забот и ответственности.              Никому нахрен не нужных.              Я помотал головой, пытаясь отмахнуться, отделаться от этого гадкого чувства упущенного мира, чтобы вернуть… покой. И мир послушно снова замер, звёзды засияли, заблестели, как волна блестела в полдень — искряще, будто играясь, отражая свет.              — Не время, сын! — услышал я ещё один строгий, но полный достоинства и вселенского терпения до боли знакомый голос.              И очнулся.              И осознал.              И мне стало по-настоящему, до вставших дыбом волос, до мурашек на коже по всему телу, до колючего комка паники в горле страшно.              Я, не помня себя, схватил шкот, натянул, не отвязывая, чтоб сменить направление и на всех парусах, на скорости, какую только мог выжать демон шторма из маленькой лодки, помчаться прочь. И я гнал и гнал, а за ногу мою отчаянно цеплялся мальчишка, которого тоже потряхивало. Гнал, пока полоска светлеющего неба, свидетельствовавшая о наступлении нового дня, не разделила чёртовы два мира — небо и море. Да и потом продолжал гнать. На эмоциях. Пока не взошло солнце, и я не убедился, что мы в мире живых. И только тогда я заякорился на ближайшей мели — а вокруг на много миль, на целые дни хода и почти до самого Калм-Белта только они и были.              — Что это было? — спросил меня непривычно низким голосом Малыш, покорно попивая успокаивающий отвар Санджи, запасы которого я сделал себе в клети приличные. Я промолчал, бросив на мальчишку взгляд исподлобья. — Я видел и слышал папу… — выдохнул он судорожно и как-то свистяще, тут же передёргиваясь всем телом.              Я хмыкнул.              Не по себе было даже несмотря на начинавшее припекать солнце. Не по себе? Нет! Было жутко! Жутко настолько, что знобило. Хотя, вроде, ничего такого мы и не…              Ничего непривычного для меня, ведь вокруг меня вечно оживали легенды.              — Я тоже слышал голос своего отца, — хрипло признался я, залпом осушая отвар в кружке. — Мы с тобой, Малыш, кажется, чуть не перешли грань между жизнью и смертью.              Он воззрился на меня запуганно, но и вопросительно. И я рассказал ему легенду о том, что где-то в нашем мире есть место, где стёрты границы между небом и морем, как между жизнью и смертью, а потому там можно покинуть бренный мир и уйти совсем в другое море — звёздное море, море вечности. Ну, то есть…              Нет, вряд ли это можно было назвать смертью.              Хотя, кто его знал, на самом деле. Сомнительно было, что кто-то из тех, кто лично видел это место, вернулся в мир живых.              С другой стороны, может и были, просто молчали.              Но ведь и легенда откуда-то взялась…              — Значит, мы на самом деле… — нервно выдохнул пацан, стоило мне замолчать. Но и озвучить не смог: — Это были…              — Я не знаю, — в общем-то, абсолютно честно признался я, тоже выдыхая и тоже нервно, зарываясь пальцами в волосы и скидывая треуголку за спину. — Не знаю, — повторил я, — но не стану отрицать ничего. Как говорит Зоро: вокруг меня всегда творилась чертовщина. И он прав — я много легенд увидел вполне себе реально.              — Ты почти уверен, не так ли? — мрачно, с каким-то вселенским смирением снова посмотрел на меня Малыш, уже очень даже неплохо изучивший меня.              — Нам рановато на тот свет, согласен? — вопросом на вопрос неопределённо ответил я. — Не уверен насчёт тебя, самоубийцы и психопата, — припомнил я некоторые поступки мальчишки, необидно, но привычно подтрунивая, — но я ещё пожить хочу. Да и делишек, которые надо бы сперва закончить, у меня многовато. Не говоря уже о многочисленных обещаниях, которые обязан исполнить.              — Смерть забирает людей, не спрашивая их мнения об этом, — ещё мрачнее возразил Малыш, полностью осознавая, о чём говорил — на собственной шкуре знал, как внезапно, порой, умирали люди.              — Это не значит, что не нужно бороться за жизнь и добровольно идти к смерти, — тоже возразил я, но мягко, чтоб лукаво спросить. — Или ты хочешь вернуться?              Мальчишка уверенно и даже агрессивно помотал головой в отрицание.              — Не хочу, — буркнул он. И чуть тише выдохнул: — Просто…              — Скучаешь? — предположил я.              — Я не уверен, — покусав губы, с досадой признался Малыш. — Я ведь тогда маленьким был.              — А сейчас ты уже большой? — захохотал я, вскидывая брови.              — Ты-то не намного старше меня, — ожидаемо повёлся на развод пацан, огрызнувшись.              — Ты прав, — легко согласился я, важно кивая. И тут же победно заявил: — Только это не помешало мне переспать с твоей матерью.              Малыш… Аж зашипел. Но сказать ему на это было нечего.              Пережитые эмоции потихоньку отпускали.              Только где-то глубоко внутри зиял чернотой отголосок пустоты и… покоя, что как заноза под кожей, зудел и грозился вот-вот от первой грязи начать нарывать.              Какое-то время мы просто болтались в море, никуда не следуя, просто дрейфуя. Отогревались на солнышке, отъедались, укладывали в голове пережитое, оставляя пунктик о том, что легенда очередная оказалась вовсе даже не легендой, а… возможностью, которую при желании можно было использовать.              Если бы вдруг нашлась такая причина.              А в лодочке было тесновато… Ну, после простора затылка — если его можно было так назвать — кракена. Однако мы шли по направлению к Калм-Белту и Ред-Лайн со стороны Реверс Маунтин и выхода в Рай Гранд-Лайна, а в этой части южного моря были сплошные мели, в лабиринте которых не прошло бы даже лёгкое и юркое торговое судно. Собственно, даже я не смог бы протащить по этим водам Санни, не нагоняя под ним приличной волны. Так что, как бы ни было жаль, а мой роскошный транспорт пришлось отправить к месту назначения в обход.              Мы, конечно, тоже могли бы в обход на этом самом транспорте, но… Я подумал, что акватория, по которой не могут пройти корабли тяжелее лодки, исследована мало. Просто потому, что парус на такую лодку большой не поставишь, а значит, скорость продвижения будет низкой, а значит, путешествие или исследование займёт много дней. Но на лодке не сделать больших припасов. И если провизию можно было раздобыть рыболовством, то вот с пресной водой точно возникнут проблемы — опреснительная установка тоже занимала место, при этом морская соль очень быстро её забивала и вела к серьёзным поломкам, а собственную, пусть и очищенную, мочу согласится пить далеко не каждый. Разве что идейные одиночки. А много ли одиночки исследуют? На дождь-то рассчитывать в этих водах явно не стоило, а порой и на ветер тоже: не Калм-Белт, конечно, но многодневные штили и засухи в Саут-Блю были слишком обычным явлением, раз уж даже были острова, где, порой, десятилетние дети не знали, что такое дождь.              Короче, я решил, что в этой части света вполне могло скрываться нечто интересное, что не спрячется от моего внимания.              Сначала мы, конечно, двое суток удалялись от скопления островов на Сурумэ, проделав путь, который даже на моей лодке занял бы не меньше десяти дней. А дальше, понимая, что животина не пролезет в прослойку между сушей и воздухом, отправились на моей лодочке.              Два дня корячились, пытаясь ужиться на ней вдвоём! А с порой суетливым, требовавшего себе пространства, мальчишкой, это было непросто.              Нет, не в буквальном смысле «требовал». Просто контактным он становился только под напором эмоций, а в другое время, особенно когда не был доволен и бурчал, он усиленно строил из себя взрослого, который со всем справится сам, поддержка ему не нужна, сочувствие тоже и вообще отвали. Я умилялся — понимал ведь, сам был таким, да и Эйса в этот период помнил даже слишком хорошо. Потому и уважал его личное пространство… Планируя безжалостно отдать его на растерзание гарпиям, чтоб живо приручили.              К тому же несмотря на все его вопли и попытки временами строить из себя недотрогу, мы оба знали, что под напором эмоций или обстоятельств он сам залезет мне на шею и не будет считать это чем-то постыдным. И в то же время, мы оба не сомневались в том, что, и окажись он один, будет бороться до конца, как уже это сделал на своём острове.              Ну а пока эмоций и обстоятельств не было — мы страдали.              И это было одной из причин, по которым я, несмотря на желание поболтаться праздно ещё, всё-таки сделал над собой усилие, чтоб обозреть окружающее пространство с помощью стихий и направить уже лодочку, куда нужно, но в обход странных вод, где в звёздную ночь (но возможно и днём) лучше было не появляться.              Однако поиски неожиданно затянулись: слишком много в акватории было разных «объектов», за которые цеплялось внимание. То огромный симпатичный коралловый риф попадётся, то интересный лабиринт из банок, выглядевший так, будто это настоящий город с домами и улицами, просто давно затопленный, а потому занесённый песком и илом. То яма какая внезапно глубокая, до дна которой «достать» сознанием было непросто, как в Крае Мира. И вот как было не отвлекаться на это всё? Интересно же!              В конце концов, я направил лодку к остову крупного корабля, непонятно что забывшего в этих водах, а главное, как сумевшего пройти так далеко. Он крепко сидел на мели и успел порядочно и сгнить, и обрасти ракушками, полипами, кораллами и водорослями, и рассохнуться. Команда его почти наверняка погибла от голода или обезвоживания — выбраться на лодке хоть на вёслах, хоть на парусе было проблематично из-за особенностей течений и ветров — но всё же было интересно выяснить, что же они искали или как их занесло так далеко от цивилизации. Я рассчитывал найти хотя бы судовой журнал.              Увидели мы его, когда-то красивый и величественный трёхпалубный, а потому тяжёлый — что делало его местонахождение ещё более любопытным — корабль, только через несколько часов. И за то время, что он торчал на мели, он, конечно, стал почти островом. Его серо-зелёный, торчавший из воды рангоут, облюбовали птицы, засрав почти все поверхности, образовывавшие чуть ли не питательный слой для кустов и деревьев, которые в будущем наверняка на нём поселятся, принесённые в качестве семян ветром или в желудках птиц. Тем более что трава неровным слоем уже его покрывала, вперемешку со мхами и лишайниками. А затопленную часть частично давно занесло песком, а частично избрали домом морские растения и твари, отчего-то оставив не тронутой на дне лишь отвалившуюся носовую фигуру в виде дельфина… Впрочем, возможно он просто отвалился не очень давно, а потому не успел зарасти. Всё же остальное представляло из себя и грустное, и внушавшее надежду зрелище, потому что сам корабль был символом чьей-то неудачи и смерти, но являл собою пример продолжавшейся жизни, ведь, как и в случае с замком отца, природа забирала своё.              Вообще, остовы корабля с покосившимися мачтами посреди бескрайнего моря да на фоне почти чистого синего неба вызывал подспудную тревогу. А ещё мысли…              Не знал, как корабль попал в эти воды, но его экипаж мог и не от голода сдохнуть, а «уйти к звёздам». Ну, тем самым, от которых мы удирали.              Хотя я почему-то был уверен, что в этом случае они ушли бы вместе с кораблём.              Высадились мы на борт с осторожностью — не потому, что было чего бояться, а потому что полусгнившая, полурассохшаяся палуба с трудом держала мой вес, натужно поскрипывая и прилично прогибаясь под каждым шагом — а ведь я старался идти по бимсам, справедливо предполагая, что они должны быть всяко прочнее полубной доски хотя бы из-за большей толщины. Малыша я к себе не подпускал, на ходу научив видеть по крепежам, где под палубой находятся бимсы и велев осторожно, но искать что-то интересное самостоятельно — наш общий вес даже балки не выдержали бы явно. Пацану, конечно, любопыно было, что искал я, но и самому полазать по остову было увлекательно, поэтому он не спорил. И я, краем внимания всё же контролируя его, осторожно принялся искать рубку.              Она нашлась быстро на второй палубе, до половины затопленная, заполненная уже непригодными к использованию приборами и полуистлевшими и расползшимися, частично прилипшими к столам и полкам навигационными картами. Из целого в рубке были только раковины тоже давно погибших улиток ден-ден-муши, да небольшой ящичек с маленьким замочком. Последний я решил прихватить с собой, когда понял, что судового журнала в этом помещении не найду, и отправился на поиски уже каюты капитана.              Её я тоже нашёл быстро в кормовой части той же второй палубы, правда, пару раз проваливаясь ногами в сгнивших досках, как… в мягком сыром снегу. И журнал нашёл быстро… вместе с капитаном. Точнее, с его скелетом, конечно же.              Нет, скелет не сидел за столом, не охранял ценные записи, как бывало в каких-нибудь легендах об не упокоенных кораблях или командах и их проклятиях. Всё было не так. Скелет в сидячем положении привалился к тоже когда-то красивому, а ныне заплывшему илом и теми же водорослями, витражному иллюминатору. И было в его позе что-то тоскливо-безнадёжное, как в позе человека, который уже не надеялся на спасение, а лишь покорно ждал смерти, только не хотел её, а может, даже боялся, и жалел о том, что много не успел, о мечтах и целях, которые так и остались не исполненными.              У него была интересная коллекция клинков, присобаченная на стенах так, будто каждый из экспонатов он взял в бою лично — впрочем, возможно так и было. Сабли, катаны, мечи… Много всяких. Ну как много? Штук двадцать — для коллекции, может, и немного, но, если он их действительно «завоевал», то это впечатляло.              Я решил их свистнуть.              Ну, смотрелись красиво. И не пропадать же добру?! Хозяину-то они точно были ни к чему. А я даже и не собирался присваивать себе или выставлять, как свои. Хотя и не знал, что с ними делать… Но, как минимум стоило выяснить их историю — если это было возможно, конечно. Так что, снимая с переборок и отмечая, что ножны большинства не очень хорошо сохранились, но всё же их вполне можно было восстановить, сунул в клеть вместе с изготовленными для них подставками.              — Ты ведь не против? — спросил я у скелета на полном серьёзе ожидая ответа: после всего, что со мной наприключалось, я уже ничему не удивился бы. И действительно даже не дёрнулся, когда одна из подставок после вопроса сама упала мне в руки вместе с содержимым. Я счёл, что это положительный ответ, ну и продолжил дело.              Нервный тик на глазу? Он стал настолько привычен, что я его даже уже не замечал.              А покончив с клинками, я взялся и за поиски журнала. Только это было не нужно совершенно, потому что он преспокойненько раскрытым лежал на столе. Ну я прихватил и его, даже не заглянув в записи — успеется.              — Как думаешь, может, стоит упокоить и этот корабль? Или уж оставить всё, как есть? — тихо, как будто бы, чтоб не потревожить мёртвых, спросил я у появившегося на моём загривке Фила, когда я бросил последний взгляд на скелет капитана. Кот-дух глянул на меня умными глазками, а потом, несмотря на свои немалые габариты, попытался втиснуться у меня на плече полулёжа, только за тем, чтоб ткнуть мордочку и потусторонне-влажный носик мне в шею. Я, вздохнув и погладив его, насколько позволяла его одухотворённость, понял ответ и, развернувшись, пошёл прочь — не нужно было упокоивать тех, кто уже нашёл свой покой.              Пока я выбирался со второй палубы, меня отыскал мокрый с головы до ног, но счастливый Малыш, без слов руками показывая золотые белли в руках. А когда мы вылезли — рассказал, что скелеты команды обнаружил на третьей палубе и на дне, на котором, в проломе трюма, валялось немало золота. Мы, конечно, не раздумывали: не бросать же сокровища, верно? Так что несколько часов ныряли, пока не достали последнюю монетку. А потом с удовлетворением глядя на гору золота, обсыхали на солнышке.              Для золотишка я специально из клети достал крепкий надувной плот, который мне как-то всучил Френк, повелев, на всякий случай, если придётся спасать кого-то, а корабля не будет, таскать с собой. Я не понимал, зачем он мне, тем более что корабли у меня с собой разных размеров имелись. Но ему втемяшилось и всё — материал для его изготовления они химичили на пару с Цезарем, и, кажется, плот был всего лишь «пробой пера», а они работали над чем-то посерьёзнее — и я не стал сопротивляться. И вот, пригодилось.              А у Малыша выразительно блестели глаза: мечта ребёнка о приключениях пиратских, в которых искали и находили клады, исполнилась. Ну я и решил, что половина добытого — его. Вместе ведь доставали. А он, смешной такой, чуть не обиделся: мол, он, может, и бедняк из бедного городка, но не дурак, и понимал, что я потратил на него столько денег, сколько не каждый знатный мог себе позволить. Шмотки, безделушки, еда… Он хотел хоть часть моих трат восполнить половиной добычи, которая по всем морским законам была его.              Я посмотрел на него, такого умного, посмотрел, ну и треснул по лбу от души…              И только после осознал, что сделал это практически знаменитым в узких семейных кругах «кулаком любви».              Но треснул, а потом высказал всё, что думал по этому поводу, ругаясь. Чёртов пацан ведь был близок к тому, чтоб меня оскорбить. Так что пришлось напомнить балде, что обеспечивать его моя прямая капитанская обязанность, помимо того, что именно это я обещал его матери. А он, как накама Короля Пиратов, обязан был выглядеть соответствующе — не потому, что я хотел кичиться своими властью и богатством, а потому, что простые шмотки на моём человеке означали бы, что я его обделяю.              Нет, на репутацию как прежде, так и впредь было плевать. Просто шмотки из некачественных дешёвых тканей быстрее изнашивались, поэтому, хотя мы ими и не брезговали, но, раз уж могли себе позволить, предпочитали не самые дорогие, но самые хорошие, надёжные. И если бы мальчишка в этом плане выделялся, это и в моих глазах означало бы, что я ему что-то недодаю. Этого… не хотелось бы.              Малыш, вроде, понял, но всё равно бурчал.              Правда, прятать свою половину ему было действительно некуда. Так что пришлось достать для него кошель из своих запасов, такой, скрытый, под тряпку или ремень который крепился. Ну вот его мы и заполнили, а всё остальное всё-таки спрятали ко мне в клеть: я обязался выдавать ему по мере необходимости.              Ну а пока возились да потом чай пили, я, наконец, продолжая обшаривать окрестности, наткнулся на то, что искал изначально. Так что через сутки с лишним пути мы были уже в замке моего папаши — как я и предполагал, он оказался в южном океане и именно в той местности, до которой мы добрались в путешествии.              Зачем мы пришли туда? Я толком и не знал. То ли подтвердить местоположение, то ли выяснить, как он был защищён — а он был защищён хорошо знакомым зеркальным явлением-куполом. А может, чтобы просто посидеть и поразмыслить о всяком. Хоть бы вот и о легенде о пути к звёздам, по которому мы с Малышом чуть не ушли к своим мёртвым. И о том, что папаша после кончины меня как будто преследовал. И о лесе непростом, что я тоже пока оставил позади. И о судьбе и её иронии, о жизни и смерти, а ещё о власти и будущем.              Малыша я с трудом протащил по затопленным лабиринтам коридоров и лестниц первых уровней — не хватало ему объёма лёгких, чтоб нырять на столь продолжительное время, как и силы рук, чтоб плыть достаточно быстро. Но и с моей скоростью хлебнуть воды он успел, из-за чего пришлось помочь ему откашляться, чуть ли даже не используя стихию воды.              Сделал себе мысленную зарубку поработать с ним над выносливостью в задержке дыхания — моряку пригодится.              А мальчишка, забавный, очень стеснялся своей слабости, поэтому всё пытался сдерживать рефлекторное желание судорожно и шумно хватать воздух. Перед глазами его ещё явно мутилось, а он уже встать пытался, дурак.              Но я не лез с заботой — зачем она ему? В его возрасте, наверное, всем хотелось доказать свою самостоятельность и взрослость, но и в то же время знать, что за спиной кто-то есть, тот, кто, если что не так — поймает, поможет, поддержит, а пока всё нормально — не будет лезть.              Поэтому я покорно отвечал на вопросы, игнорируя то, что заданы они были сиплым голосом. Пояснил, что мы на руинах замка демонов — а Малыш сильно удивился, когда у подножия, на вид обычной скалы, вдруг обнаружились врата, а потом и… роскошь. Уточнил, что да, уже был здесь, и да, в прошлый раз попал в замок также под водой, кстати, вместе с Зоро. Ну и ещё было несколько незначительных вопросов.              Парень ждал, наверное, каких-то пояснений, зачем мы прибыли в это место, но этого я и сам не знал. Только отчего-то, снова очутившись на каменных ступенях, понял, что хотел тишины. Чтоб просто посидеть и просто подумать. А Малышу как раз тоже не терпелось скрыться из-под моего внимательного взора: то ли исследовать замок хотел, то ли отдышаться нормально (а при мне он сдерживался, пытаясь сделать вид, что всё хорошо). В принципе, я чуял от него и запах любопытства, и испуг, и досаду — именно поэтому решил, что он хотел остаться один.              Так что, убедившись, что жизни пацана ничего не угрожает, я предложил ему самостоятельно исследовать замок. Только указал на двери в тронный зал и пообещал, что оттуда никуда не уйду, а потому именно там, если что, он сможет меня найти. Ну и тут же, отчего-то чувствуя спиной благодарность и даже облегчение, сам оставил его, закрывая за собой тяжёлые сворки.              А потом привычно и с удобством разместил свой зад на троне и… погрузился в себя.              Просто сидел и, отрешившись от мира, пожалуй, впервые за очень долгое время, осмысливал… всё, что некогда было обмозговывать в вечной беготне куда-то зачем-то для чего-то. Думал не о мире, не о жизни, а о себе во всём этом. О том, что пережил, о том, что испытал, и о том, кем стал, конечно же.              В спокойствии, в умиротворении, когда ни поджимавшее время, ни нетерпеливые окружающие люди не давили ни ожиданиями, ни даже просто вниманием, думать даже о странностях, дикостях и неприятностях было приятно. Разум, будто только и ждавший этого, отлично подмечал детали о прошлых событиях, незамеченные ранее. Ситуации или мысли, которые ранее я предпочитал игнорировать по тем или иным причинам, ныне становились достаточно безразличными с точки зрения личных чувств, но и интересными с точки зрения истории — хоть моей, хоть мира — чтобы их обдумывать. И из всей этой мешанины вдруг перед внутренним взором чётко и ясно как никогда вырисовывался собственный путь — тот, что остался за плечами, но и тот, что ещё предстояло осилить.              Нет, конечно, я не знал, ни что меня ожидало там, в будущем, ни чем оно мне грозило. Но понимал, что ещё должен был сделать в любом случае, и, главное, что я хотел, по-настоящему хотел, сделать. А это было важно. Мне важно. Как пирату, капитану, королю, но и просто мыслящему существу.              В общем, я внезапно занимался чем-то вроде медитативных практик некоторых боевых искусств — упорядочивал жизнь для самого себя. И так увлёкся этим делом — которым надо было бы заниматься постоянно и с самого выхода в море, ну или хотя бы со становления известным пиратом — что не замечал ничего вокруг. Ни затёкших от неподвижности мышц, ни плеска воды под ногами, ни времени.              Очнулся я, в общем-то, закончив, уже в глубоких сумерках, когда очень слабый свет всё ещё проникал в зал, отражаясь в воде, но практически не освещал его. И только тогда обнаружил, что успел обернуться в демона и фактически служил в зале тусклым светильником через рисунок на чешуе и мелких искорок молний на кончиках неприлично длиннющих даже по моим меркам волос.              А очнулся я, похоже, не просто так, не сам, а от судорожного вздоха, раздавшегося от дверей. Вздоха, который не сразу осознал. Вздыхал, конечно, Малыш — он, кажется, только вошёл, но отчего-то замер, едва ступив шаг. На лице его отражалась смесь потрясения и… неловкости. Ну и он во все глаза разглядывал меня, будто впервые видел.              Впрочем, я, покопавшись в памяти, осознал, что мальчишка и впрямь впервые видел меня демоном. Я ведь не оборачивался полностью при нём никогда. Частично — да. Он видел и рисунок, и рога, и хвост, и крылья, и длинную гриву, но скорее у человека, чем у демона. А теперь…              — Чего замер? — спросил я, невольно заставив Малыша вздрогнуть, но вздрогнул и сам, когда в тиши зала прозвучал голос куда более низкий и глубокий, чем тот, которым я обычно говорил. Под сводами помещения, заполненного водой, тут же загуляло эхо.              Но вопрос своё дело сделал: Мальчишка отмер и судорожно сглотнул, а потом и вовсе согнулся пополам, вроде как кланяясь, судя по позе, впервые в жизни.              — Г-господин, — выдохнул он хрипло, снова «выкая» и заикаясь. И, кажется, хотел сказать что-то ещё, но не осмелился.              — Выпрямись, — раздражённо рыкнул я намеренно в приказном тоне. И, видимо, невольно вложил в голос Волю, раз пацан аж подскочил, но взгляда на меня так и не поднял. — Я надеюсь, что увидел это в первый и последний раз в твоём исполнении.              — П-простите, — как-то судорожно снова выдохнул пацан, запнувшись.              — И выкать прекрати! — прикрикнул я, вытягивая ноги и сползая в положение полулёжа. — Чего это вообще с тобой? Мой облик смутил или трон? — спросил я, в ответе, в общем-то, не нуждаясь, но считая себя обязанным разобраться.              — Я даже не узнал ва… тебя, — поправил сам себя мальчишка, нервно передёргивая плечами и зябко ёжась, к тому же всё ещё избегая встречи со мной взглядом. — И только теперь осознал, что вы… То есть, ты, — снова запнулся он, — действительно самый настоящий Король и… Дьявол? — Он спросил это почти несчастным тоном, а потом всё-таки поднял на меня взгляд, чтобы виновато-виновато признаться: — Я не знаю, как должен себя вести — я ведь простой рыбак из маленького городка.              — А ты не так умён, как я о тебе думал, — насмешливо фыркнул я и тут же пояснил: — Если бы хотел, чтоб ты относился ко мне, как к Королю — я бы сразу потребовал этого. А я что делал, не напомнишь? — пристально глядя на мальчишку с долей лукавства, но и возмущения потребовал я.              — Когда вы такой — вам сложно не выкать, господин, — насупился засранец, давая понять, что помнит, но вредничая.              Или мне так казалось, потому что не понимал людского желания склонить голову передо мной, не верил, что существовала сила или хотя бы причина, которая могла бы заставить сделать это. Разве что, если бы я Волей заставлял, как пыталась принудить к этому Иренея.              Ну вот что могло побудить человека склонить голову добровольно, кроме вины и нужды?              А в чём был виноват передо мной мальчишка или какую нужду имел?              Благодарность? И что, за неё кланяться и лебезить? Пф-ф-ф.              А он ведь был далеко не один такой.              Я поморщился, припомнив пиратов, революционеров и всех прочих. Но и вздохнул: с этим пока непонятно, что можно было сделать.              — Тебе придётся привыкнуть, — почти приказал я, снова поясняя: — На троне я частенько зад отсиживаю, но терпеть не могу, когда перед мной гнут спины свои. До рыка терпеть не могу, — действительно рыкнув, уточнил я. — А ты теперь мой юнга, значит, член моей свиты. Понимаешь? — Малыш неуверенно кивнул. И, глядя на эту неуверенность, свидетельствовавшую о том, что он всё-таки не понимал, пришлось ещё и снова, в очередной раз, но явно не в последний, рассказать о том, как я видел роль Короля Пиратов в жизни этих самых пиратов, и что моё представление об этом си-и-ильно отличалось от общепринятого представления о королях. И вот уже это мальчишка действительно понял, что меня даже удивило — мою мечту редко понимали с первого объяснения. А он понял. Даже улыбнулся как-то… вдохновлённо, что ли? Или облегчённо, будто мои идеи разрешили какие-то его внутренние сомнения.              Но я был наивен, когда подумал, что больше мальчишка глупых вопросов не задаст да и кланяться не будет. Потому что, стоило нам расставить все точки в вопросах о моей власти, как он тут же спросил, как он должен обращаться ко мне при чужих… Ну то есть, при врагах, например. А ещё уточнил, что раз он теперь мой юнга, то не должен ли он вести себя как-то по-особенному или, быть может, выполнять какие-то обязанности.              Я закатил глаза, обречённо вздыхая.              Но посмотрел-посмотрел в честные-честные наивные глаза и искреннюю жажду знать ответ на поставленные вопросы и… поленился отвечать. Подумал, что, окажется среди накама — сам разберётся. А до тех пор, да и потом — тоже, можно было и… договориться.              Была у меня одна мысль, возникла, во время отсиживания задницы на троне, о том, что был у меня ещё один долг не долг, но некая эфемерная самоназначенная обязанность, о которой я должен был позаботиться. А Малыш… Он мог мне с этим помочь. Если согласится, конечно. Заодно это помогло бы решить висевшую между нами с самого начала пути неопределённость, заключавшуюся в простом вопросе: а кем мы друг другу, собственно, приходились? Я даже думал, что, возможно из-за этой неопределённости Малыш и сомневался в том, как ко мне относиться. Ведь вроде как я был опекуном, взвалив на себя ответственность за жизнь парня, а теперь — ещё и капитаном. Но оставалась меж нами то ли отчуждённость, то ли просто пропасть, возникшая из-за колоссальной разницы между мирами, в которых мы оба выросли и жили — это, несмотря на быстро сформировавшуюся привязанность, мешало стать нам друг для друга по-настоящему кем-то своим не на словах, а на деле. И с этим определённо стоило разобраться.              Поэтому я и спросил его вместо того, чтоб ответить на его вопросы:              — Малыш, а кто я для тебя?              Парень снова взглянул на меня и медленно склонил голову к плечу: наверняка понимал, что просто так я бы не стал спрашивать, тем более что и вопрос был не из простых.              Я щурился хитро, наблюдая за ним.              Когда молчание стало затягиваться подозрительно, он всё же сподобился до ответа, пожав плечами:              — Тот, кто спас мне жизнь, едва не потеряв… — но запнулся, не смог озвучить то ли «руку», то ли «жизнь», и отчего-то решил перефразировать: — Тот, кому я должен. — А я смотрел прямо и требовательно, потому что, конечно, спрашивал не об очевидном. И, видимо, понимая это, он нервно добавил: — Вы — капитан и… король? — не очень уверено закончил мальчишка, разумеется, потому что своим королём меня ещё не чувствовал.              Я издал смешок и протянул предупреждающе, качая головой:              — Малы-ыш, ты ведь знаешь, что играть со мной в такие игры бесполезно и глупо.              Пацан тут же взгляд от меня снова спрятал, низко опуская голову. И мельком поморщился чему-то.              — Наставник… — едва слышно, чуть дрогнув голосом, выдохнул он. И это было уже честнее, ближе к правде. Но саму правду он, как я понял, озвучить то ли побоялся, то ли постеснялся, то ли просто не захотел.              Однако именно она и была мне нужна, потому что являлась решающей в моей затее: по ней я бы понял, стоило или не стоило вообще затевать то, что я планировал.              — Хорошо, тогда ответь: кем ты хочешь, чтобы я для тебя был? — прямо и требовательно спросил я, лишая тем самым возможности уйти от ответа. И, как я и ожидал, мальчишка резко вскинул на меня острый взгляд, и как-то весь — и выражением посмурневшего лица, и напряжённой позой человека, готового защищаться — ощерился. От чувств его разрывало. Но в них, в его эмоциях, которые он талантливо скрывал, было мало надежды. Зато был страх. Много страха. Но не меня он боялся, а… моей реакции?              Я усмехнулся. И не стал мучить его взглядом. Прикрыл глаза и запрокинул голову так, что затылком упёрся в высокую спинку трона: прекрасно ведь помнил себя в его годы — всего каких-то десять лет назад. Тогда как раз вышел в море Эйс, и я остался один, наедине со странным ощущением пустоты за спиной, вызывающей и чувство уязвимости, незащищённости, и иррационального холода. У меня ведь до тех пор в жизни всегда был кто-то, кто старше, взрослее: сначала дед, потом на короткий промежуток времени — Шанкс, ну а потом появился Эйс.              Нет, я не нуждался ни в защите, ни в опоре. И, если быть до конца честным с самим собой — никогда, даже в самые ранние годы, ни на кого не рассчитывал: знал, что помощь может опоздать или вовсе не прийти, а потому позаботиться о себе я должен сам. Но всё же у меня всегда был кто-то, кто делал мой мир устойчивее.              Наверное, это можно было сравнить со всё тем же якорем.              Который у меня был и ныне — Зоро и накама.              А тогда, оставшись без Эйса, я лишился и своего якоря. Конечно, у меня была Дадан, но… Надо было знать её и сложившиеся у меня с ней отношения: так уж вышло, что в то время скорее я был якорем для неё — дурным приёмным сыном и правой рукой в банде, который не раз прикрывал её делишки, то перед властями, то перед врагами, а то и перед членами банды.              Воспоминаниям я улыбнулся невольно.              Славные были деньки. Непростые, но славные — они много мне дали.              В том числе и опыта жизни на грани, когда и прикрыть некому, и приземлить, и попридержать.              Мальчишке этого не хватало: якоря. Мать-то в этой роли годилась только для ребёнка, а он становился мужчиной. Да и позади она осталась, женщина, породившая его, когда перед ним — жизнь, совершенно новая, незнакомая даже в теории. И вроде бы у него был я, да. Но он был всё-таки не глупым мальчишкой, а потому понимал, что для меня он являлся скорее обузой. Да и не столь высока у него была самооценка, чтоб всерьёз рассчитывать на то, что мне, Королю Пиратов — самому разыскиваемому преступнику мира, объявившего войну Мировому Правительству — было хоть какое-то дело, как он сам себя обозвал, до «простого рыбака из маленького городка». Наверняка ведь уже не раз думал о том, что у меня, по сути, не было ни одной причины спасать его и возиться. А это означало, что на многое с моей стороны рассчитывать он не мог и… боялся.              Да, боялся, что и показывал своей реакцией. Но это не значит, что не хотел. А он хотел. И ещё как! Со всей детской страстностью, которая сохранялась до его возраста лишь у тех, кто почти не сталкивался в жизни с настоящими трудностями, а ещё у тех, у кого была настоящая сила Воли для того, чтоб стремиться к целям или… мечтам.              Эта мысль тоже вызывала улыбку.              — Я хочу предложить тебе сделку, — всё-таки решился я, так и не дождавшись ответа — он был мне очевиден. — Пиратскую сделку — сделку жизни, если угодно. Сделку на крови. — Малыш, вряд ли понимая важность этого уточнения, всё-таки заинтересованно посмотрел на меня, будучи немного удивлённым: не ожидал такого. — Предупреждаю: ты, невзирая на вымышленный долг передо мной, можешь отказаться, и я, клянусь, не изменю отношения к тебе в случае твоего отказа, — пообещал я, прямо глядя в глаза. И даже руку к сердцу приложил, чтоб подчеркнуть, что слово своё намерен соблюсти. — Но, если ты откажешься сейчас — я больше никогда не предложу ничего подобного. Никогда, — повторил я внушительно, снова обещая. И больше не было насмешки у меня ни во взгляде, ни на лице. Я даже выпрямился на троне, чтоб показать всю серьёзность моего предложения.              — Звучит так, будто вы хотите предложить сделку о продаже души, — оценив мои усилия, немного нервно пошутил Малыш.              Но мне было не смешно.              — Ты прав, — не моргнув глазом, подтвердил я. А потом быстро, но чётко рассказал о своём предложении во всех подробностях, включавших даже то, кто о нашей сделке будет знать, не говоря уже о многочисленных обязательствах, обязанностях и последствиях.              Малыш слушал молча, внимательно. Не перебивал, но и вникал, и оценивал «на лету» — об этом говорило выражение его лица. Но а когда я замолчал, ни на миг не задумавшись, вынес свой вердикт:              — Отказываюсь!              — Вот так сразу? Я удивлён, — признался я, вскидывая в недоумении бровь, ведь был уверен, что он обрадуется и ухватится за возможность.              Впрочем, отказ говорил в его пользу, то есть о его зрелости, осознанности, да и об уме, ведь он не поддался эмоциям, а обдумал.              — Я не хочу жизнь, зная, что вы делаете, то, что делаете только потому, что заключили со мной эту сделку, — всё-таки болезненно выдохнув и снова поморщившись, признался он некоторое время тишины спустя. И напрягся в тот момент, кажется, ещё сильнее, чем после вопроса о моей роли в его жизни.              Вот только такой ответ расслабил меня самого, тоже напрягшегося, ведь предложеньице моё решало и мою… судьбу. Расслабил, потому что проблема была меньше, чем я предполагал. Вернее, её вообще не было.              — Я и предлагаю искренность, Малыш, — уверил я, облегчённо улыбнувшись и покачав головой. — Ты ведь уже неплохо знаешь меня, как и я — тебя. Ты должен понимать, что иначе я и не смог бы.              — Понимаю, — согласился парень, кивая. — Но боюсь. А что если?.. — он закусил губу и с силой сжал кулаки, но, хотя признал страх, озвучить его не смог.              — Я тоже боюсь, — признал и я: были ведь сомнения-то, да и ошибиться я мог и в Малыше, и в том, что дело было нужным. А последствия у такого договора были масштабные и далеко идущие — во многом потому, кем я являлся для мира. — Надежда — это вообще такая хрупкая штука, что лучше её не иметь, — шумно вздохнул я, на миг снова прикрыв глаза. И помолчал, но… Но я уже всё решил, и, в общем-то, в решении был уверен. — Однако я всегда считал, что лучше сдохнуть на пути к мечте, зная, что хотя бы попытался и сделал со своей стороны всё возможное для её достижения, чем всю жизнь жалеть о том, что испугался.              Пацан тоже помолчал, оценивая мысль. И тоже прищурился. И смотрел на меня почти с недоверием и даже… обидой?              Интересно, за что? За то, что хотел сыграть на его чувствах?              — Вы рискуете больше меня, — заметил он просто. — Гораздо больше. Вам, Королю, это ни к чему.              Умный мальчик.              Я усмехнулся.              — Ни к чему, — склонил я даже голову, покорно соглашаясь с его выводом. И тут же гораздо тише признался: — Но я этого хочу. Не так, как ты, и по совсем другим причинам, но хочу, — повторил я уверенно, гордо и важно вскидывая подбородок, хотя в тоже время с силой вцепившись руками в подлокотники трона. — Именно поэтому и предлагаю тебе такую пиратскую сделку: она ведь выгодна нам обоим. Уверен, что хочешь отказаться? Или передумаешь? — лукаво и провокационно спросил я, мол, слабо?!              Малыш усмехнулся чему-то, глядя на меня, а потом низко опустил голову. Несколько минут он снова напряжённо о чём-то думал, удивительно успешно сдерживая бурю эмоций, не имевшую в тот миг власти над его разумом.              Но с окончательным вердиктом он тянуть всё же не стал.              — Не только потому, что я этого хочу, но и по другим причинам — да, я согласен, — с новым вздохом заключил он, и теперь уже, всё так же с силой сжимая кулаки, он смотрел на меня уверенным взглядом, горящим самой натуральной ничем не прикрытой… надеждой.              — Мне бы не хотелось думать, что ты соглашаешься из чувства долга, — тонко ухмыльнулся я. Шутил. Но и был серьёзен. А ещё — доволен.              Правда, не понимая ещё, не осознавая, что жил уже в новой для себя реальности, пусть и не подтверждённой пока кровью.              — Мне тоже не хотелось бы думать, что вас подтолкнуло сделать мне такое предложение чувство долга, — привычно-ворчливо парировал мальчишка и явно попытался скопировать меня хитрым прищуром глаз и нравоучительно-насмешливым, но и лукавым голосом, когда пояснил: — Вы ведь тоже чувствуете ответственность за меня, не только из-за моей мамы, но и потому что спасли, не так ли? Вы ведь вроде как теперь несёте ответственность за все те ужасы, которые я непременно совершу в будущем.              Я не выдержал, заржал. Чем, конечно, невероятно польстил мелкому засранцу.              — Умный Малыш, — уже вслух оценил я снова, когда отдышался. И уже можно было констатировать: понимания, а если точнее, соглашения, мы достигли. Мысль об этом вынудила меня вернуть серьёзный настрой. — Нам долго придётся приспосабливаться и учиться. Сразу ничего не получится, — предупредил я, снова качнув головой.              — Понимаю, — опять ответил кивком Малыш.              Я усмехнулся, но не стал напоминать, что ему-то будет гораздо легче: сложно ли мальчишке играть свою роль, не скрывая ничего такого, что могло бы жечь его чувством тайны или желанием её разболтать изнутри. Да и получал он, пусть и не напрямую, но именно то, чего хотел. А я… Ещё несколько недель назад и помыслить не мог о том, что приду к такому, да ещё и не под напором обстоятельств, а добровольно.              Жизнь умела удивлять и сделать себя… интересной.              — Там это… Рыба уже остыла, — чуть расстроено сообщил Малыш, вырывая из мыслей. — Я наловил немного и пожарил для нас.              — И пришёл, чтоб позвать на ужин? — понял я, чего он вообще притащился в тронный зал — не от скуки меня искал, видать, а из… в какой степени заботы? Он кивнул. Я хмыкнул, легко подскакивая с трона, возвращая себе человеческий облик и уже привычно парой движений обрезая гриву волос, тут же осыпавшихся от Воли Разрушения пылью. Ну и быстро настиг Малыша, чтоб потрепать уже его волосы. — Ничего, подогреем. Идём, — позвал я его.              И он повёл меня куда-то наверх, но не на самую вершину башни, как я думал, а всего лишь в маленькую комнатушку непонятного назначения, которая была всего на уровень выше тронного зала. В ней было сыровато, от чего многие поверхности, в том числе пол, покрылись толстой подушкой мха. А ещё там было открыто и давно сломано разросшимися лианами маленькое окно, через которое, не вырубив растительность, невозможно было проникнуть в замок, но из-за которого в помещении хорошо сквозило. У окна я заметил складную удочку (которую купил мальчишке на одном из островов, и которую он таскал то прицепив к ремню вместе с кинжалом-мечом, то за спиной), из чего сделал вывод, что рыбу он ловил тут же.              Когда мы вошли, разведённый на полу, едва тлел маленький костерок, который Малыш умудрился разжечь, собрав сухие ветви и поломав давно рассохшуюся деревянную мебель. Рыба, то ли жареная, то ли подкопчённая, лежала чуть в стороне на свежеотмытой металлической тарелке, судя по всему, найденной в замке же.              Мы, недолго думая, подбросили в костёр дров, насадили снова рыбу на ветки, ну и устроились подогревать рыбу, а потом и грызть её под неспешную беседу.              Малышу, конечно, было любопытно, что это за место, от которого у меня и ключ, и знание, куда нырять. Ну и рисунки моей распрекрасной рожи он, разумеется, не мог не заметить и не задать вопрос. А я и не собирался скрывать, наверное, впервые рассказав немного о себе, своей семье — коротко, но о каждом известном мне члене и моих отношениях с ними. И об отце рассказал, чувствуя особое внимание мальчишки именно к этому — и тема близкая, и ситуация располагала.              Хотя, конечно, оно вызывало у нас почти одинаковую грусть.              — Значит, это твоё логово? — сделал вывод Малыш, когда я рассказал ему, что попал в замок только после смерти папаши. Но было что-то в тоне его голоса такое… напряжённое, что я отчего-то решил спросить:              — Не нравится?              Парень передёрнул плечами, но явно не от сквозняков, задувавших в окно.              — Пусто тут. И одиноко, — признался он.              Я усмехнулся:              — Да. И это именно то, что нужно лидеру многих тысяч людей, чтоб не свихнуться — тишина и одиночество.              Малыш смотрел на меня пронзительным и умным взглядом, и мне мерещилось, что он если и не понимал, но минимум чуял, сколько всего было скрыто за усмешкой и моими словами.              Когда доели рыбу, скрепили договор, по старой пиратской традиции смешав капли крови с выпивкой, которую тут же на двоих и разделили. И, хотя с парнем всегда было легко — я, помнится, даже удивлялся этому, что чувствовал себя с ним, почти как в компании накама — тут стало совсем хорошо, будто какая-то внутренняя пружина расправилась, не выстрелив, ну или камень с души упал.              Малыш, прикрыв глаза, тоже шумно дышал, чувствуя облегчение.              Впрочем, это продлилось недолго: пока у него в считанные минуты не поднялась температура до такой степени, что не только свалила его, но и заставила чуть не скулить. Причину выяснять было не нужно — то была моя кровь, которая легко не давалась. А я успел предупредить Малыша об этом, как и о возможных последствиях, которые пояснял на примерах Нами, Санджи и Зоро. Сам, конечно, волновался, но не особо сильно, ведь приближения пацана к смерти не чуял, а остальное было решаемо.              Я на это надеялся, когда сидел с мальчишкой рядом и держал его за руку.              Температура прошла через несколько часов, будто её и не было, и Малыш спокойно уснул. А утром мы обнаружили, что его и без того светлые волосы стали ещё светлее, а ещё у него обострились чувства, как и у других накама — обоняние, слух, осязание, да и ощущение… то ли погоды, то ли пространства. И в общем-то, ничего необычного не случилось.              Я знал, что об этом можно было не беспокоиться, и сюрпризы если моя кровь и преподнесёт Малышу, то вреда в них ни ему, ни тем, кто ему дорог, точно не будет.              В замке мы, в общем итоге, пробыли двое суток, часть из которых я потратил на изучение добытого судового журнала и содержимого сундучка. Но если сундук разочаровал — там оказалась, кажется, сломанная золотая астролябия, подозрительная лишь тем, что была заперта в сундуке, как настоящее сокровище, но при этом находилась в рубке, а не вместе с остальным золотом. Чуял, тут скрывалась какая-то тайна и инструмент древней навигации стоило сохранить, потому и спрятал его в клети. Ну а журнал… был достаточно интересен сам по себе, только ничего загадочного в том, как корабль, с таким внушительным водоизмещением, оказался далеко на мелях, не было. Он попал туда в шторм, прокатившись на гигантской волне.              Выглядело так, будто океан по каким-то причинам решил уничтожить команду… Хотя бы и из-за астролябии.              Ну а что? В мире всякое бывало — после всего, что пережил, не мне было скептично относиться даже к самым бредовым объяснениям.              Судовой журнал я тоже сохранил, надеясь однажды найти там запись об астролябии.              Ну а остальное время, проведённое в замке папаши, я думал, наконец, чему и как учить мальчишку. Я, конечно, и раньше его учил, но больше выживанию. А теперь… Я начал с того, что выяснил, какие группы мышц у него были развиты слабовато, ну и сходу придумал упражнения и для них, и общие, да такие, чтоб выполнять можно было даже на ходу моей маленькой лодочки, а развитие шло быстро.              Нужно было, чтоб он догнал хотя бы Энн.              А ещё я, внезапно для себя, решил научить его и демоническому наречию — Малыш ведь усваивал новые знания легко, а у меня даже опыт был: Ло. Не знал, ни зачем, ни для чего. Просто захотелось.              Хотя в первый же урок я уже осознанно и для дела припёр к обучению и Зоро. Он, конечно, ворчал, но для порядка, потому что ему было интересно, а ещё потому, что он понимал, для чего мне нужно было, чтоб он знал язык предков — хорошая страховка, да и в ведении войны могло пригодиться, ведь с теми же Морскими Королями, как и со многими другими тварями, можно было договориться только на наречии.              В общем, через двое суток после прибытия, мы, прихватив с собой кое-какие записи отца и мамы о демонах, а ещё найденную металлическую доску для сёги с удобными магнитными фигурами, которую нашёл и возжелал пацан, отправились дальше. И весь дальнейший путь у нас в основном и состоял из обучения языку демонов, игре в сёги (которой тоже пришлось учить), упражнений Малыша и обсуждения тактики всех возможных видов драк и войн, которые только могли прийти в голову, да и вообще обучения, в основном в теории, всего, что приходило на ум мне или о чём были вопросы у мальчишки.              Про себя я тоже не забывал, так что читал и находки родителей, и свитки со знаниями предков, кое-какие новые знания потихоньку применяя на практике.              Дни, а порой и ночи, были у нас весьма насыщенными и без всяких приключений.              Хотя они, конечно же, никуда от нас не прятались.              Так, на очередном острове, на этот раз посреди Калм-Белта, мы наткнулись на базу дозорных, которые идейно служили не присяге, а Мировому Правительству, и потому жёстко эксплуатировали труд жителей достаточно крупного городка на местных рудниках. Причём, делали это, совершенно не скрываясь — да и зачем бы им?!              И, по иронии, а может, по проведению каких-то высших сил, узнали мы об этом буквально сразу, как высадились на остров — на необычно для Калм-Белта крупном причале, примыкавшем к городской площади один из офицеров при полном собрании и жителей города, явно насильно согнанных, будто бандитами, и дозорных, сёк в наказание и в назидании пожилого мужчину за… крамольные мысли, которые тот осмелился публично поведать кому-то там. Об этом было публично объявлено во время чтения приговора, на конец которого мы и подоспели, проталкиваясь сквозь толпу, чтоб, оказавшись в первых рядах, увидеть, как офицер, явно смакую чужую боль, рассекал бичом не только кожу, но порой и мышцы мужчины, который даже орать не мог, потому что ему в зубы была сунута верёвка в качестве кляпа.              — Охренеть, — несдержанно выразился я на всю площадь, увидев это, пока Малыш, словно мысли прочитав, усиленно щёлкал фотоаппаратом, волею случая, оказавшегося у него в руках. — А потом они удивляются, не понимая, почему я объявил войну Мировому Правительству…              Вспомнил крысятника и папашу Хельмеппо из родного Ист-Блю, но… Даже они до такого не доходили.              Подав голос, я, конечно, привлёк к нам всеобщее внимание, через пару мгновений переросшее в привычный шок, остановивший то ли наказание, то ли казнь. Но если дозорные судорожно решали, что же им делать, то мэр города, недолго думая, почти воя от отчаяния, рысцой бросился ко мне, умело уворачиваясь от очнувшихся и пытавшихся его перехватить дозорных, чтоб упасть мне в ножки и натурально умолять защитить его людей от извергов.              До какой степени отчаяния нужно было довести работяг, чтоб они у Короля Пиратов спасения искали?              Я, конечно, помог. Помог, не особо вникая в происходящее, потому что чуял, кто на острове какими эмоциями пах, и мне этого хватало, чтоб принять простое и ничуть не жестокое решение: дозорные даже не поняли, как сдохли от моей Воли. Часть дозорных. А маленькая кучка тех, кого я пощадил, в основном состоявшая из новобранцев и отправленная в гарнизон просто по распределению, быстро собралась и, бросив базу, улепётывала на маленьком фрегате.              Люди от такого быстрого решения рыдали, кажется, только громче.              И только тогда мне пояснили, что на острове имелись рудники, богатые… Ну, в общем, каким-то ценным природным материалом. Поэтому жителей и эксплуатировали жёстко, и наказывали за малейшее проявление желания быть вольными.              Ну так получилось, что я опять кого-то спас.              И рудники… Жители преподнесли их мне в благодарность, потому что сами они, хоть и не желали покидать родной земли, а с рудниками не хотели больше иметь ничего общего, решив, что лучше будут бедствовать, чем снова войдут в каменные своды шахт.              Я удивлялся тому, почему Правительство использовало труд местных жителей. Могли ведь рабов нагнать — их контролировать было бы проще.              Однако сам от рудников отказываться не стал. Только выяснил у своих учёных и специалистов, в чём их ценность, ну и привлёк к разработке тех, кто был по-настоящему заинтересован. И доход — а он обещался быть немалым — решил распределить по справедливости, то есть, делясь им с местными жителями. Снова привлёк Башку, который снова оценил мою ушлость и предложил организовать завоз вахтами на остров людей, желавших подзаработать и готовых ради этого тяжело трудиться.              Так прошли ещё сутки в обсуждениях нюансов доставки, охраны в пути от острова и на самом острове (чтоб не приворовывали и местным не вредили), распределения доходов и прочих мелочей. Я даже охрану самого острова организовал: привлёк для этого Морских Королей, приказав им топить все корабли, отмеченные знаками Дозора, Мирового Правительства и конкретно Тенерьюбито, а также гонять корабли чужаков, придумав, как отмечать понятным для морских тварей образом корабли и лодочки местных жителей и те, которые будут обслуживать рудники — ответ нашёлся в моих старых приключениях с дозором в Калм-Белте, то есть в водорослях.              Местные жители, кстати, только когда у мэра города на руках появился письменный, составленный Башкой и Дампиром, договор, рискнули поверить в свою свободу и в то, что я им не наврежу. До того они мне были благодарны, очень, до слёз искреннего счастья, но всё же были уверены, что просто сменили хозяина, и не были уверены, что моя власть будет лучше. Однако договор дал им надежду.              Я фыркал: мне не было дела до того, верили они мне или нет — главное, Мировое Правительство их больше не использовало, как рабов.              Думая об этом, я снова фыркал, потому что, кажется, то ли успел проникнуться идеями революции за время собственного верховенства над её представителями, то ли сам стал натуральным революционером.              Впрочем, я получил за свою помощь более чем удовлетворяющую меня плату.              Так что оставлял остров за кормой лодочки я в флегматично-удовлетворённом настроении…              Ну не удивляться же собственному везению после всего, что со мной уже приключалось, верно?              Правда, покидали акваторию, да и вообще Калм-Белт, мы в спешке, потому что у Малыша обнаружился острый страх, вводящий его в состояние, в котором он не способен был контролировать ни собственные эмоции, ни действия. Этот страх был перед Морскими Королями: спасение оставило в его сознании, как выяснилось, очень существенный след.              Пытаясь отвлечь его, пока выбирались из безветренной зоны, я и пояснял ему, почему на этот раз дозорных просто убил, не давая шанса ни оправдаться, ни объясниться. Но Малыш и сам уже хорошо понимал, что мразь есть мразь, не зависимо от того, под каким флагом ходит, поэтому только спросил, почему я не заставил их работать на руднике в качестве наказания. Я пожимал плечами: знал, что такие люди не приняли бы подобного наказания и не поняли бы, а уподобляться им самим, порабощая людей, пусть и мразей, заслуживших этого, не хотел. Смерть для них, конечно, была в какой-то мере милосердием, но смерть — это просто смерть. Смерть, после которой они уже не навредят ни себе, ни другим. А рабство… Никто его не заслуживал на самом деле.              Я верил, что нужно быть выше этого.              Хотя и, как демон, далеко не раз думал о том, что порабощать — это проще.              Малыш мне потом ещё признался в том, что понял: ему ещё очень повезло просто жить в маленьком бедном пропахшем рыбой городке в тепле, уюте и заботе живой матери, пусть и лишившись отца, ведь за все свои годы, по сути, ничего страшнее ураганов он не видел ровно до момента, когда к ним не пришли бандиты.              И это воистину было так! Ему очень повезло.              Спустя ещё несколько дней мы не только выбрались из Калм-Белта прямиком в Рай Гранд-Лайн, но и увидели перед собой на горизонте Ред-Лайн, конечно, потрясший моего пацана своими масштабами. Там на нас напал Сурумэ, атаковав всеми щупальцами из глубин, да так быстро, что я едва успел создать пузырь воздуха и сложить мачту лодочки, прежде чем кракен утащил нас на дно, заждавшись, а потому соскучившись.              И ведь не успокоился, пока не наигрался с нами, как с игрушкой, так накатав под водой, что в какой-то момент я подумал, что на таких аттракционах даже я мог заработать морскую болезнь.              Ну а когда кракен успокоился, мы снова отправились дальше, но по воде, а не под ней. Только, стоило Сурумэ вынырнуть, как с неба посыпался град… размером с кокос.              — Это… как?.. — обалдело выдохнул пацан, круглыми глазами глядя на пару таких «льдинок» в собственных ладонях, которые я поймал для него прежде, чем поставить купол защиты, накрывший нас и Сурумэ и превращавший лёд в воду: всё-таки град такого размера мог и металл покорёжить, а то и пробить, не говоря уже о дереве или говорящем мясе на ножках или щупальцах.              — Так, Малыш, Гранд-Лайн приветствует нас в своих великих водах, — я радостно раскинул руки и расхохотался счастливо: путь и всего лишь Рай, но дом. — Это океан сильных. Слабому духом сюда лучше не соваться, но если ты силён — можно знатно повеселиться…              — Я так понимаю — занимаясь собственным выживанием? — с ироничным смешком выразительно подкинул в руке градину Малыш. Я засмеялся ещё веселей, но всё-таки кивнул: это ведь было правдой.              А потом, через каких-то несколько часов, я уже орал приветствия счастливому Лабуну. Сурумэ, конечно, сначала воспринял его как добычу, да и кит испугался кракена, намереваясь защищаться, но стоило им пригрозить тем, что съем обоих, если будут ругаться, как они сразу стали чуть не лучшими друзьями.              Старика Крокуса на маяке, освещавшем воды выхода реки с Реверс-Маунтин, я не нашёл, поэтому пришлось снова кричать о том, чтоб тот выползал из своего логова, ведь я не собирался лезть в кита, а у меня с собой была хорошая выпивка.              Стоило ли говорить, что через минут пятнадцать мы уже стукались кружками под заунывное ворчание мальчишки?              Мы славно сидели: было слишком много всего, что можно было обсудить с накама предыдущего Короля Пиратов. И приключения, и общих знакомых, и друзей, и противников, и врагов, и войну. И первую встречу: старик заметил, что, хотя с такими родственничками сомневаться в том, что я далеко пойду, не приходилось, а всё-таки не ожидал он, что я так быстро заберусь на самый-самый верх, тем более когда даже накама, как ему показалось, тогда не воспринимали меня всерьёз. А я рассказывал и ему, и киту о том, как мы нашли груду очень живых костей Брука, последнего пирата команды пиратов Румбы, который изо всех сил стремился к тому, чтоб исполнить обещание и вернуться к Лабуну, обогнув мир по Гранд-Лайн.              Кит плакал, улыбаясь настолько, насколько на это способны были звери.              А пока мы разговоры разговаривали, с обратной горы с ликованием спустились в Гранд-Лайн очередные пираты. Ну и, естественно, после такой горки, в пути по которой разбиться — плёвое дело, они нуждались в отдыхе, а потому быстро, не спрашивая разрешения, причалили к маяку и вышли к нам, выяснить, кто такие и не угрожаем ли мы им.              Мы их честно игнорировали, не реагируя даже на наглые, порой оскорбительные окрики. Но потом кто-то из команды опознал меня и крики прекратились. Я, не скрывая от Крокуса и Малыша досады, ждал вполне себе предсказуемой реакции, пока пираты в сторонке, шушукаясь меж собой, сравнивали мою харю с моей же розыскной листовкой. И вздохнул, когда капитан пиратов, без всяких «здрасте», заявил, что это хорошо, что я, Король Пиратов, «здесь» — то есть у подножия Реверс-Маунтин — потому что так он сможет быстрее стать Королём Пиратов, победив меня.              Нет, в принципе, я их понимал: у меня у самого в команде были такие… идиоты, которые вылечились чудом и профилактическим показательным избиением противниками. Но я не понимал, почему людей, приходивших на Гранд-Лайн, фактически можно было поделить на два типа: тех, кто считал, что океан им сходу покорится — и таких было большинство, и тех, кто только надеялся, что удача будет к ним благосклонна.              Себя я относил к первому типу, зная, что мне слишком часто просто везло.              Ага, начиная с крови, текущей в жилах.              Хотя был ещё третий тип людей, которые на Гранд-Лайн, по сути, если и попадали, то случайно, потому что они считали, что само намерение попасть сюда говорило о суицидальных наклонностях, потому что выжить здесь невозможно.              И не то чтобы они были неправы, потому что из тех, кто приходил сюда, мало кто умирал по естественным причинам — от старости. Разве что мирные жители местных островов… Большинство гибли от чужих рук или многочисленных опасностей этого океана.              И вот очередные безумцы с суицидальными наклонностями, пришедшие покорить мир, а потому наставляющие железки на уважаемых пиратов…              — Малыш, хочешь развлечься? — предложил я, оценив Волей Наблюдения противников. Капитан пиратов, само собой, оскорбился. Мой пацан нервно поёжился, ведь серьёзных схваток у него ещё не было.              А самому мне было лень!              Проявили бы уважение — я бы подумал. Но они сами напросились!              Ну, в общем, разозлился этот капитан за пренебрежение его величием или силой (не знал, чем там он кичился) и бросился на меня с мечом наголо. А я, не вставая с шезлонга, любезно предоставленного Крокусом, острую железку-то и перехватил, даже не полувзмахом руки отправляя и её, и её незадачливого хозяина прямиком в океан.              Ну, как от мухи отмахнулся.              Команда неудачника, конечно, тут же взбеленилась и давай, защищая то ли капитана, то ли его честь, доставать своё оружие и кидаться на меня. Ну я и пригвоздил их всех к суше льдом так, чтоб и шевельнуться не могли, да ещё и громадные сосульки удерживал в воздухе, нацелив каждому в горло, как колья, в ожидании возвращения своего горе-противничка.              Почему не Королевской Волей? Во-первых, но не в главных, я в какой-то момент вдруг осознал, что противники, которые в принципе не были знакомы с таким понятием проявления личной силы, как Воли, совершенно не были способны правильно оценить разницу в этой самой силе. А во-вторых, в главных, для разнообразия, и чтобы не забывать навыка.              И вот, выбирается капитан очередных пиратов на берег, живой да и вообще невредимый, но без меча — видать, не успел или не сообразил поймать до того, как он опустился слишком глубоко, туда, куда уже не нырнуть без оборудования — и видит воплощения своего самого страшного кошмара.              Если он ценит команду, конечно же.              А в фоне красиво ревёт Сурумэ, разозлившийся из-за нападения на его друга-хозяина — меня — а потому обмотавший щупальцами и поднявший в воздух корабль, который и грозился раздавить.              — Добро пожаловать на Гранд-Лайн, — захохотал я, глядя на выражавшее ужас лицо капитана пиратов.              Но, стоило отдать ему должное: под вопли команды, уговаривающие его бежать, спасаясь, он стиснул зубы, выхватил из-за голенища сапога кинжал и, покрепче ухватившись за рукоятку, под ироничный смешок наслаждавшегося шоу Крокуса, снова кинулся ко мне.              Только на этот раз на его пути появился Малыш, решившись. Атаку кинжалом он принял на свой раскладной меч, не пытаясь удержать, а отведя в сторону. Когда, не ожидавший этого, капитан потерял равновесие — ловко подставил ему подножку. Так что мужик рухнул мордой в каменистый грунт, разбив себе нос.              — С почином, Рио, — стукнувшись со стариком кружкой, я весело отсалютовал Малышу, поздравляя с первой кровью противника (и именно по этой причине называя по новому имени — в знак признания и уважения).              Что и сказать: парень действительно быстро учился, а потому успел кое-какие навыки весьма неплохо усвоить.              Я гордился своим юнгой!              Но капитан не усваивал уроки так же быстро, как мой пацан. Поэтому он шипел, плевался кровью, хлеставшей из носа и проникавшей в рот, и ругал нас себе под нос — как-то слишком тихо и вяло, будто понимая, что его действия вообще-то могли привести всю команду к гибели. Тем не менее на меня он попытался напасть и в третий раз, но, уже обессиленный больше, наверное, от эмоций, чем от реального урона, снова получил наверняка очень болезненное для эго поражение от Малыша, который снова всего лишь воспользовался эффектом внезапности и выбил из рук кинжал, да и самого пирата опустил на колени.              Смешной. Делал вид, что он очень силён и ему это давалось легко, потому что противник был очень слаб. А на самом деле просто воспользовался умом, скрывая, что это вообще был его первый противник, равен которому в силе он пока, конечно же, не был.              Только всё равно к ужасам Гранд-Лайн оказался подготовлен гораздо лучше, чем горе-капитан.              В четвёртый раз рисковать всем тот уже не стал. Только, так и стоя на коленях, с отчаянием и болью посмотрел на своих накама, всё ещё пытавшихся убедить его, что нужно бросить их и спасаться, потом оглянулся на корабль, висевший в щупальцах кракена, и… склонился.              — Я сделаю всё, что скажешь, только пощади команду, — выдохнул он хрипло. — Они ведь моя команда, следовали моим эгоистичным приказам. А я… — тут он замялся. — Я думал…              — Дай угадаю: что стоит только прийти сюда — и тебе тут же покорится мир? — предположил я чуть грустно, садясь на шезлонг ровно, а потом уперевшись локтем в колено, подпёр кулаком подбородок. — Что все ужасы, которые пишут об этом океане и его обитателях — выдумки трусливых и продажных журналистов и стариков, которые то ли завидуют, то ли просто не хотят видеть правды? Что я — всего лишь выскочка, и моя слава преувеличена? — я усмехнулся. Капитан, наверное, не больше, чем на десяток лет, старше меня, не поднимая головы, кивнул. — Так думают многие, кто приходит сюда.              — Большинство, — поправил меня старик Крокус, с печалью добавляя: — И большая часть из них быстро или гибнет, или ломается, дорого расплачиваясь за свои иллюзии.              — Да, — подтвердил я, кивая. И… обратил лёд водой, обрушившейся на горе-пиратов. Капитан поначалу испугался, но когда его накама, откашливаясь и отплёвываясь, стали садиться и вставать, приближаясь к лидеру и взглядами давая понять, что, несмотря ни на что, готовы его защищать, он рискнул поднять на меня взгляд с недоверчивой надеждой. Я хмыкнул и решил пояснить свои действия, щурясь опасно и предупреждающе: — Хочу, чтоб вы понимали: вы сейчас живы только по двум причинам. Во-первых, потому что я не люблю убивать — для убийства мне нужен очень веский повод, а нападение на меня слабаков таковым, на ваше счастье, не является. Впрочем, если бы вы сделали это на глазах у моих людей — боюсь, и мои прямые приказы могли не остановить их от жестокой расправы. — Я сделал паузу, внимательно глядя на лица, в основном, чтоб убедиться: они понимали, что это предупреждение, и касалось оно не только меня, но и большинство пиратских лидеров. — А во-вторых, вы живы из-за вашего дурака-капитана, потому что капитан, готовый ради своей команды отказаться от столь масштабных амбиций и даже унизиться — это хороший капитан и друг. Не потому, что он размазня, якобы не имеющая гордости и воли, как сказали бы некоторые — а это чушь. А потому что гордость капитана пиратов — это и есть его команда, а её защита — долг. Но и ты сам, — обратился я непосредственно к лидеру шайки, — жив во многом потому, что команда тебя ценит высоко, раз готова защищать даже перед лицом смерти. Так что можете считать, что вы мне понравились, ребята, и поэтому я решил вас пощадить.              — Если ты думаешь, что после этого мы начнём… — с вызовом заговорил было один из пиратов, но на него тут же шикнул капитан:              — Помолчи, Билл!              — Верно-верно, послушайся капитана, помолчи, — покивал я весело. — А то мало ли, может, такой ублюдок как я, передумает вас в живых оставлять и убьёт, скажем, половину команды, а капитана оставит калекой, не способным держать оружие в руках. И вам придётся с этим ужасом как-то жить, зная, что никогда не сможете отомстить мне, — я осклабился. И, хотя это было совершенно не смешно, да и угрожать такими вещами было не по мне, но почему-то хотелось, чтоб вроде бы преданная друг другу команда, в чём-то даже напоминавшая мою собственную, осознала ценность слова на Гранд-Лайн, которое могло стать и последним. А как ещё их на это надоумить? — Ну и раз уж ты напомнил: учитывая, что я оставил вас в живых, получается, что отныне я так или иначе ответственен за то, что вы творите, ведь будь вы мертвы, вы не смогли бы сделать то, что сделаете. Так что я буду пристально следить за вашими действиями, и если мне не понравится что-то — я лично заберу у вас то, что даровал. Ясно? — насмешливо поинтересовался я, теперь действительно угрожая. Команда переглядывалась многозначительно и мрачно: никому бы не понравилось фактически обещание контроля от столь влиятельной личности, и особенно не понравилось бы свободолюбивым пиратам. Но, судя по эмоциям, которыми они пахли (а среди оных было немало и облегчения), ребята действительно понимали, что очень легко отделались. А это меня полностью устраивало. Только не хотелось их так быстро отпускать: думал, что нужно убедиться, действительно ли они были преданы друг другу, узнать, какие у них были амбиции, помимо желания захватить мою корону, вообще выяснить, а стоило ли, собственно, оставлять их в живых. Разговорить их было, в общем-то, просто. Поэтому я и предложил: — Ладно, будем считать, что урок вы усвоили. Выпить хотите?              — Эй, Король, у нас и так мало! — тут же запротестовал Крокус, ногой задвигая ящик с хорошим ромом под стол, пока команда пиратов переглядывалась теперь растеряно.              — Да не парься, старик, — отмахнулся я, когда повелел Сурумэ поставить корабль на воду, а когда он попытался его положить на борт — прикрикнул, чтоб не бунтовал. — У меня всегда с собой хорошие запасы разнообразной выпивки. Достану ещё, — пообещал я, тут же поднимаясь на ноги и снимая с шеи клеть. А на взгляд моего юнги только рассмеялся: — Не смотри так на меня, Малыш, а помогай давай. А вы, — обратился я к совсем уже обалдевшей команде, — бегите за кружками: у меня столько нету.              Они не отказались, конечно. Не знал почему: может, любили выпить, может, я им был интересен, может, тоже надеялись что-то выяснить, но вскоре мы уже сидели вокруг небольшого костра, обжаривая мелкого Короля Моря, пойманного Сурумэ, и трепались. Пираты кто нахально, кто осторожно задавали вопросы о Гранд-Лайн и сильных мира сего, чуть реже о моей войне, и совсем уже редко обо мне, будто опасаясь разгневать. Но и я их почти допрашивал, тоже осторожно, но будто бы из праздного интереса. Рассказывая о пиратах, в том числе своих пиратах, что-то не очень широко известное, я выведывал, как они, например, относились к Мировому Правительству или что побудило их назваться именно пиратами. Так что вскоре я уже знал, что они прибыли из Вест-Блю, и считались там достаточно сильной командой; что офицерский состав был действительно друзьями, причём с детства — росли в одной деревне и выживали вместе, как могли, а пиратами стали, потому что они казались сильными и свободными… от законов жадной знати. У них были награды за головы, но, относительно Вест-Блю, достаточно невысокие. Как мне пояснили, оправдываясь: не за разбой, а за бунт против властей.              Не лгали — я за этим тщательно следил.              В общем-то, быстро выяснилось, что новые знакомые были самыми настоящими пиратами, хоть про кодекс и слыхом не слыхавшие. Но они действительно думали, что «басни об ужасах Гранд-Лайн» — это заговор знати, чтоб в этот океан никто не совался, а ещё, чтоб обдирать население налогами под предлогом борьбы с такими как я.              Наивные.              Хотя насчёт предлога для обдираловки населения они верно подметили.              Ну и… насмотрелись они в своём океане всякого, да и сами пережили немало, поэтому и спрашивали меня о войне — понимали её. Даже, осознавая, что корона их заводиле не светит минимум в ближайшем будущем, приспрашивались о том, чтоб присоединиться к альянсу (который фактически уже и не существовал, подпав под мою власть).              А я что? Я качал головой, советуя для начала понять, что такое Гранд-Лайн, и попробовать «повариться» в местной «кухне» — то есть в существующем раскладе сил. Да и вообще говорил, что им бы сначала стать сильнее. Гораздо сильнее. В десятки раз. Чтоб выжить. Ну а если выживут, выдержат, станут достойны этого океана — связаться со мной было достаточно легко для людей, умеющих видеть и думать, потому что у меня на многих островах были друзья.              И очень радовало, что к моим словам они отнеслись очень даже серьёзно.              Ну а когда пришло время прощаться, выяснилось, что у команды даже Лог Поса с собой не было. Выяснилось почти так же, как у нас в своё время: их штурман взглянул на компас и, решив, что он сломался, пришёл с этим к капитану.              Я смеялся.              Но по доброте душевной пояснил им про особенности магнитных полей местных островов и сделал достаточно дорогой подарок — тройной Лог Пос сразу: их у меня всё равно было много, очень много, многие десятки, потому что они и бились, и ломались, и терялись. Мне они, конечно, были ни к чему, но на всякий случай жизнь меня приучила к тому, чтобы иметь запас таких штук — тем более я их даже не покупал, ведь они доставались мне с обнесённых лично чужих кораблей вместе с картами, Энтернал Посами и прочими приблудами.              Заодно и Малышу такую штуку выдал: мало ли, могла пригодиться. Их каждый член моей команды таскал на запястьях, включая меня.              Оба, и капитан пиратов, и Малыш, застёгивали ремешки на руках чуть ли не с трепетом.              Правда, мой пацан, потому что понял, что эта штука могла спасти жизнь, а новый знакомый потому, что подарок Короля, которого он, кажется, всерьёз зауважал, хотя признать пока и не был готов.              — Не суйтесь в Новый Мир, пока не станете сильнее, — посоветовал я ему ещё на прощание, — иначе точно потеряешь всё.              — Спасибо, — обронил он в ответ, но не за совет благодарил, вернее не только за него, но и за жизнь и урок. И руку протянул для рукопожатия.              Я, конечно, пожал её.              — Из тебя вышел отличный король, — заметил Крокус, как и я, и Малыш, смотревший вслед кораблю. — Роджеру бы ты пришёлся очень по душе.              — Я знаю, — просто ответил я, потому что мы действительно оба знали, что на моё становление сильно повлиял один очень рыжий пират, на которого прежде повлиял тот самый упомянутой Роджер, да и, как я думал, и сам Крокус.              Но всё равно признание одного из накама моего знаменитого дядюшки, которого я искренне уважал, было мне приятно.              Сами мы с Малышом отчалили, а точнее отбыли на кракене, только утром следующего дня, чтобы снова, всего несколько часов спустя, прибыть к Чёрному Острову.              И… вовремя. Чертовски вовремя! Настолько вовремя, что я обомлел ещё издали, когда почувствовал причаливший к берегу корабль и суетившихся вокруг людей, ведь они означали только одно: Мировое Правительство действительно намеревалось получить образцы… крови и тел демонов.              Шли к острову мы не тем же путём, каким шли когда-то на Мэри, ведь гигантский осьминог совершенно точно не пролез бы узкими протоками меж скал и остовов кораблей: пришлось идти немного в обход, заходя в акваторию с той стороны, где было больше пространства. И это нам помогло высадиться на серый песок незаметно.              Кара тут же упорхнула, возможно, искать сородичей. А мы с Малышом двинулись на разведку.              И что же мы увидели? Линкор-лабораторию под флагом научного подразделения даже не дозора, а агентов Мирового Правительства; несколько десятков снующих туда-сюда учёных с помощниками, в белых «опытных» — как называл их Цезарь — халатах, в масках на лицах, защитных очках, с перчатками на руках, бахилами на ногах; вооружённую до зубов охрану, «элитность» которой было видно даже просто по оснащению, окружавшую учёных и зорко посматривающих по сторонам. А ещё — буквально чем-то, похоже, химией проплавленную в застывшем, словно стекло, веществе дорогу, ведущую прямиком к останкам демонов, до ближайшего из которых оставалось меньше полуметра.              На обдумывание ситуации и принятие решения у меня ушло меньше минуты.              Наблюдать, разведывая, что они делают? Выяснять причины, мотивы, да и вообще разговоры разговаривать? Позволять врагам допускать саму мысль о возможности приоткрыть хоть одну из тайн моих предков?              Пф-ф-ф.              Эти люди, кем бы они ни были, как бы ни стали учёными, были моими прямыми врагами, потому что работали на главного врага, целью которого было уничтожение не только меня, но и всего, что мне дорого.              Просто выполняли свою работу? Действовали по приказу?              Они покушались на то, что принадлежало МНЕ!              И только мне.              Я попросил Малыша оставаться на месте и не высовываться, а если станет дурно — возвращаться к Сурумэ одному. И ни в коем случае не соваться ко мне. Он, конечно, хотел возразить, даже возмутиться, но, глядя на то, как я натягивал на себя броню из шкур тварей из подземелий Края Мира — чисто на всякий случай, ведь Горосэи, отправляя лабораторию и учёных на мой остров, не могли не предположить, что я мог и узнать об этом, а значит, и явиться, потому они должны были позаботиться о защите своих людей — глядя на то, как я затыкал пистолет за пояс, как раздваивал свой ятаган, и, видимо, понимая, что я готовился к чему-то серьёзному, и не решился перечить.              Ну а я, снарядившись, спокойно, но достаточно споро, абсолютно открыто зашагал к людишкам. И они, конечно, заметили меня очень быстро. Забегали, засуетились, кажется, ускоряясь, в попытке добыть хоть одно не подверженное разложению тело настоящего демона до того, как я доберусь до них, будто всерьёз надеялись после этого от меня уйти. Охрана, конечно, кинулась ко мне, пытаясь расстреливать издалека.              Пару снарядов я отбил, а они, коснувшись мечей, внезапно… разлетелись осколками, от которых я рефлекторно защитился порывом ветра.              И вдруг, глядя на один из осколков у ног, вспомнил, как мои ребята извлекли пулю из одного дурака, пулю, летевшую в меня, и выяснили, что, коснись эта пуля земли или любой другой поверхности, разлетелась бы ядовитыми осколками, и не выжил бы никто, кого они ранили бы.              Пули у охраны учёных были такими же.              Только уже не из винтовок летели, а из обычных пистолетов.              Враги действительно подготовились.              И это чертовски меня разозлило!              Я шваркнул по острову всей мощью своей Королевской Воли, но… это ничего не дало. Охрана только, приблизившись, заухмылялась, продолжив стрелять… У меня в нервном тике дёрнулся глаз, и пули стали осыпаться пеплом, не долетая до цели — меня. Я сделал шаг, осклабившись, когда ублюдки дрогнули, понимая, что оружие бесполезно, но… в следующее мгновение половина из них лишилась голов от моего раздражённого взмаха мечом, ещё двое, управляемые мною с помощью воды в них, сами вскрыли друг другу глотки, с десяток посёк насмерть ветер со льдом, а остальных убил удар молнии прямиком из низких туч «внезапно» разразившегося на острове настоящего мощнейшего морского шторма.              И я, продолжая спокойно шагать к учёным и перешагивая тела, мрачно скалился: вручную, так вручную — так убивать врагов даже веселее, чем Королевской Волей.              На учёных, столь быстрая расправа над небольшой, но элитной армией их защитников, произвела неизгладимое впечатление: ужас — он разлился в воздухе, как сладковато-гнилостный нектар райских цветов, приманивавших опылителей ароматом тухлого мяса. Но кое-кто из них всё равно судорожно докладывал кому-то через ден-ден-муши о моём явлении, о гибели охраны, о том, что обречены.              А я смеялся. Смеялся, потому что они всерьёз думали, что смогут противостоять мне, сейчас и в дальнейшем, не зная о моей расе ничего. Я хохотал, захлёбываясь смехом, глядя в полные ужаса, отчаяния, обречённости лица, в глазах которых отпечаталась мольба о пощаде. Отпечаталась перед смертью. И уже не нужна была Воля, не нужно было высвобождать даже мою ауру, чтобы люди, скованные страхом передо мной, не могли и шевельнуться, обречённые лишь ждать, пока я неторопливо доберусь до них.              Ветер шквалами поднимал в воздух стеклянный серый песок, ломал мачты давно сгнивших кораблей, рушил шхеры, поднимал в воздух и бросал оземь с пронзительным влажным хрустом тела. Молнии пронзали тучи, соединяя, словно божественные золотые нити, яркими вспышками небо и землю, выжигая, плавя, уничтожая всё, что попадалось на пути. От грохота грома дребезжала земля под ногами. И бушевало море, огромными волнами захлёстывая на берег, словно вот-вот собиралось выйти на сушу и поглотить её.              Капала с низко опущенных ятаганов кровь, прокладывая дорожку моих движений сначала по суше, а потом и по кораблю…              Я убил всех.              — Керри, ответь! Ответь, дьявол тебя бери! — надрывался ден-ден-муши чьим-то голосом, вызывая «Керри».              — Керри не ответит, — хохотнул я, подбирая переговорник от улитки связи. — Дьявол его забрал. И я заберу каждого, кто посмеет покуситься на то, что принадлежит МНЕ!              Трубка в руках разлетелась на осколки, звонок прервался. Улитка испуганно посмотрела на меня.              Я, понимая, что успел вовремя, а ещё, что никто больше моему наследию на острове не угрожал, потихоньку остывал. И неторопливо зашагал прочь с корабля, обдумывая произошедшее, но, особенно, подготовленность ко встрече со мной врагов. И даже подобрал один из пистолетов охраны учёных, тех самых, из которых в меня стреляли, чтоб с этой штукой усесться на камень и рассмотреть её.              Тут-то ко мне и подскочил нервный, дёрганный и бледный Малыш — бросился напрямик, разве что ошмётки тел не перескакивая, а обходя по кругу, будто не зная, как реагировать или… брезгуя. И первый вопрос, который он задал хрипло, был о том, не ранен ли я.              Смешной такой. Его самого потряхивало, он зеленел, а беспокоился всерьёз обо мне.              — Я не верю, что ты стал бы так расправляться с людьми, если бы они этого не заслуживали, — проворчал он, когда я спросил об этом, снова передёргивая плечами и нервно озираясь. Я хмыкнул, отмечая снова, что пацан быстро подстраивался под окружающую его реальность, да и из пережитых событий выводы делал верные. Но всё равно был наивен.              Впрочем, я, глядя на пистолет в руках, думал совсем не об этом.              — Пообещай мне одну вещь, Малыш, — не просил, требовал я, поднимая на него взгляд. — Пообещай, что никогда не влезешь в бой, когда мои противники ухмыляются. — Мальчишка сразу как будто даже успокоился, внимательно уставившись на меня. — Я главный враг Мирового Правительства, то есть, можно сказать, главный враг всего мира. Это не просто слова, — покачал я головой, когда Малыш хотел было закатить глаза, не понимая. А я как раз и объяснял: он ведь уже пытался меня защитить однажды. — Это означает, что все доступные Мировому Правительству ресурсы в войне, которую они начали, но я объявил, они положат на то, чтобы меня уничтожить. Но они не станут церемониться и выбирать цель. Они уничтожат и всё, что вокруг меня, всех, кто вокруг меня, вместе со мной, — вздохнул я, на миг прикрывая глаза, потому что понимал как никогда остро, как не понимал, даже после ударов по штабам: шутки кончились — на меня объявлена настоящая охота, а скорее всего, и на моих накама, и доказательство этому лежало у меня на коленях, дорогущее, но, судя по всему, уже штампуемое десятками, если не сотнями. — Ты ведь не дурак, понимаешь, что ты слабый мальчишка и сильным настолько, чтобы я мог позволить себе не приглядывать за тобой в бою, станешь очень нескоро. А если я буду отвлекаться на тебя — у врагов будет больше шансов меня достать, — серьёзно говорил я, и видел, видел в светлых глазах болезненную досаду хорошо знакомого мне с детства бессилия. Я знал, что говорил ему вещи, которые будут сводить его с ума, что требовал то, что будет причинять ему боль, потому что сидеть в безопасности, зная, что дорогие сердцу люди где-то на гранях смерти, а ты ничем не поможешь — это в разы сложнее, чем рваться под мечи и пули с ними. Я знал это по себе. Но иначе поступить с ним не мог. — Пообещай мне! — требовал я непреклонным тоном.              Малыш закрыл глаза, даже зажмурился, сжав кулаки.              — Я должен тебе жизнь… — выдохнул он, будто пытаясь заставить меня понять его.              А я понимал. Только не хотел, чтоб он свой мнимый долг отдавал так. Потому и усмехнулся иронично, а потому кривовато, риторически спрашивая:              — Неужели ты хочешь просрать эту жизнь, которую я сохранил, так бездарно? Нет, — покачал я головой опять. — Теперь ты должен выживать, потому что я, Я, — выделил я, — хочу, чтобы ты жил. Иначе я не стал бы тебя спасать. И если ты хочешь распорядиться своей жизнью, рискуя за меня, то это будет чертовски неблагодарно с твоей стороны. Ты расплатишься со мной, только если проживёшь долгую достойную жизнь.              Я смотрел в глаза и знал, что пацан понимал и меня, и мои мотивы, и что это в какой-то мере правильно. Только он всё равно жмурился, сжимал кулаки и зубы, и согласен не был. Из простого мальчишечьего упрямства, а ещё из-за того, что однажды уже потерял отца, с которым, несмотря на шуточки, уже ассоциировал меня, и больше он таких потерь в своей жизни не хотел. Понимал, что они неизбежность. Но что тут сделаешь с чёртовыми эмоциями и страхами?              — Это… несправедливо! — наконец, в сердцах выдохнул он.              — Справедливо. И ты это знаешь, — улыбнулся я немного печально. — Знаешь, что всё, что ты сейчас можешь сделать — это не мешаться под ногами и учиться, а ещё изо всех сил становиться сильнее. Придёт время — это изменится, — кивнул я, уверяя. — Но сейчас — обещай мне!              Малыш долго смотрел на меня, мне в глаза с какой-то непонятной обречённостью, а я ждал. Ждал, давая понять, что не отстану, пока он слово не даст. И, наверное, он это понял, раз набрал полную грудь воздуха и выдохнул сипло:              — Обещаю.              И я тоже невольно выдохнул, но уже от облегчения: уверен был, что клятву сдержит.              А потом я рассказал ему о пистолете в своих руках и об его особых пулях, а ещё об одном дураке, который однажды спас и меня, и моего брата, и всех, кто стоял на пристани ныне несуществующего Маринфорда в Новом Мире. И пацан неожиданно проникся. Даже стал задавать мрачные вопросы. Например, «каково это, когда за тебя умирает кто-то» или «что ты чувствуешь, когда забираешь чью-то жизнь». Обычно он такое не спрашивал — что-то понимал, о чём-то догадывался, но и проявлял тактичность, думая, что мне может быть неприятно отвечать. А я… Я ничего не скрывал и не приукрашивал, но и не смягчал, конечно: говорил правду такой, какой она была — неприглядной.              Снова вспоминал Шанкса и его рассказы о приключениях, в которых он не скрывал ничего, и невольно поступал так же.              Долго мы сидели там на камнях среди трупов, которым с удовольствием выклёвывали глаза чёрные чайки, и разговаривали на мрачные темы.              А какие темы ещё обсуждать, сидя среди покойников и серых песков на месте древнего побоища?              Впрочем, с островом нужно было что-то решать, а потому делом мы, конечно, тоже занялись. Я хотел «прибраться» до того, как позову своих учёных разбираться с кораблём-лабораторией и наработками учёных вражеских. Но не трупы я, конечно, прибрать хотел, не кровь лично пролитую смыть, а уничтожить следы битвы куда более древней — не стоило оставлять таких «материалов» для исследования никому.              Сначала собирался просто Волей Разрушения обратить стеклообразное вещество и демонов в нём в пыль, а потом подумал, что при себе у предков было больно уж много артефактов, которые жалко уничтожать. Да и нужно было понять, что со стеклом делали учёные Мирового Правительства — это могло пригодиться и нам. Так что «распылил» я большую часть застывшей прозрачной субстанции, оставив лишь несколько крупных кусков для исследований да тонкий слой вокруг тел демонов.              В последнее мгновение решил, что не стоило их «освобождать» сразу всех. Мало ли чего. Демоны всё же — обрётшие плоть стихии, которые могли и выжить. Ну вот вдруг?! Быть причиной восстановления расы поработителей человечества мне не хотелось.              И вот уничтожил я стекло и… рухнул почти без сил: остров был, конечно, не сравним с теми, на которых располагались полноценные королевства, но всё же и мелким не был, а Воля Разрушения высасывала из меня силы слишком быстро. Малыш моего падения испугался. Особенно, когда увидел кровь, сочившуюся у меня из лопнувших от напряжения сосудов носа. А я… я покосился на немалое количество разлитой вокруг крови учёных, но… не рискнул, достал пакет крови Морских Королей из клети, чтоб восстановиться.              Логично ведь было предположить, что, если они готовы были к моему появлению, то и о моих способах восстановиться позаботились, верно?              А потом, немного отдышавшись и оклемавшись, с мечом и пистолетом наготове, я освободил и одного из демонов. И, к моему величайшему облегчению, он был мёртв. Просто мёртв. Правда, выглядел, как будто умер вот только что, а не тысячи лет назад. И это даже… пугало, вынуждая снова и снова благодарить удачу и судьбу, которые помогли Зоро услышать об интересе Мирового Правительства к Чёрному Острову. А ещё благодарил его, лучшего друга, брата, старпома внимательность, потому что он обратил на это внимание и сообщил мне. Ведь, если бы Горосэи заполучили хоть один труп моих предков…              В общем, я даже думать не хотел о том, какие сведения они смогли бы добыть, если даже без этого нашли управу на мою Королевскую Волю.              Убедившись, что твари из стеклянной «слезы» нападать не будут, мы с Малышом занялись своим чёрным делом, совершенно беспардонно обирая трупы. Снимали всё, кроме шмоток: цацки, что-то вроде доспехов, но и оружие, конечно же. Причём, много оружия! Ведь спрятанное и скрытое на телах с помощью привязки крови, после смерти хозяина мечи и кинжалы, подобные моим, становились видимы и их вполне можно было забрать.              Впрочем, большинство образцов холодного оружия были чем-то вроде наших, командных кинжалов — то есть их можно было скрыть, и они всегда возвращались в ножны, но их нельзя размножить или изменить форму. И всё же несколько клинков таких, как мой собственный ятаган, мы нашли.              А ещё раздобыли две астральные клети, которые я даже умудрился снять и открыть. Правда, с этим пришлось повозиться — ни обмазанные кровью покойников, ни их руками (которыми управлял я, контролируя жидкости в телах) этого сделать не удавалось. Но, когда на пробу рискнул смешать собственную кровь с кровью хозяев, да «поговорил» с трупами, объясняя, мол, им уже совершенно они не нужны, а я — последний демон, который воюет против оборзевших людей, и мне может пригодиться, это сработало. Что именно сработало я не знал, и после явления скелета папаши к могиле мамаши не удивился бы, если бы оказалось, что сработал разговор, а не смешение крови — то есть, как я предполагал, передача прав. Но, с другой стороны, клеть нельзя было с хозяина снять при жизни без его прямого добровольно данного без принуждения разрешения, а что с ней происходило после смерти было неизвестно.              «А ты думаешь, почему их мало?» — раздался у меня в голове в тот миг хорошо известный женский голос, заставивший невольно подпрыгнуть и икнуть.              Следила, интриганка чёртова.              Однако условный ответ я получил — вряд ли никто больше не додумывался снимать цепи с покойников, смешивая кровь…              С другой стороны, опять же, может, кровь нужна была особая?              «Ты говорила, что это просто полезные безделушки», — проворчал я, когда так ни к чему и не пришёл, однако клети, чуть почищенные от крови, на шейку свою драгоценную накинул.              В ответ раздался только смешок.              Складывали всё в четыре кучи: простые украшения, украшения, которые могли оказаться ключами, порталами или переговорными устройствами, вроде наших амулетов, оружие и доспехи и, собственно, сами трупы. Провозились до самой ночи, но зато закончили — не хотелось прерываться, а, скорее наоборот, не терпелось быстрее сделать дело.              Я всё краем глаз следил за мальчишкой. А ему, конечно, было очень не по себе от такой «чёрной работы». Он то и дело усилием воли сдерживал в себе даже рвотные позывы! Но всё равно был молодцом — держался мужественно и мне помогал существенно. И не выдержал, опорожнил всё-таки желудок, но лишь когда я предложил перекусить.              Утешил его тем, что копаться в трупах приходится нечасто, и случай был о-о-очень исключительным.              Но и поесть всё равно заставил, пусть и всего лишь пересушенную рыбу и фрукты из моей клети — чтобы ничто не напоминало о мясе… То есть о трупах, конечно.              Сам я беззаботно доедал остатки морского короля, которого мы жарили с Крокусом.              А потом, уже в ночи, сидя у костра, но глядя на гору трупов представителей некогда великой расы, я подумал и… сделал ещё более чёрное дело: чувствуя себя последней мразью, слил… Ну то есть позаимствовал у трупов кровь. Не всю, конечно. Далеко не всю — не больше, чем можно было брать у доноров. Но и немало. Сделал запас на самый чёрный день, когда не останется иного выбора, клятвенно обещая самому себе, что, когда война закончится — распылю её также, как немного позже всё той же ночью распылил и тела владельцев.              Мучимый половину дня мыслями о том, что мои враги ищут и находят способы противостоять мне и моей силе, я просто не смог уничтожить полностью то, что заключало в себе для меня возможность не только очень быстро восстановиться даже после смертельных ранений, но и стать в разы сильнее.              Ну не смог я!              И остаток ночи нервно курил, снедаемый мрачными мыслями, с которыми не помог справиться даже Малыш, который и вопросов задавать-то не стал, а только сначала смотрел обеспокоенным взглядом мне в спину, а потом и сам сел рядом, прижавшись спиною к спине, да так и уснул.              Доверял, несмотря на то что видел.              Ну а утром, наконец, я позвал Цезаря, Робин, Чоппера, Френки и ещё людей, которые понимали в науках куда больше меня, чтобы они разгребли трофеи, оставшиеся от учёных врагов. Своим я быстро объяснил, что произошло, предлагая забрать оборудование и исследовать… Всё, что можно исследовать. Но конкретно от Цезаря с Чоппером я потребовал сделать анализ крови и мяса трупов, чтоб выяснить, ядовиты ли они были для меня. А ещё повелел понять, почему Королевская Воля не подействовала на убитых. Френки я кинул пистолет, потребовав разобраться в конструкции и создать дешёвый аналог. Ну и в целом, раскомандовался.              Никто из накама, кстати, на ошмётки тел не отреагировал. Никто кроме Цезаря, который сначала с усмешкой настоящего маньяка осмотрелся, а потом насмешливо так, но абсолютно серьёзно уважительно склонил передо мной голову.              Любил, зараза, когда я «не чистоплюйничал» с врагами.              Сам я задерживаться на острове не собирался: развалины замка изучил ещё в первое посещение, цель свою — уничтожение тел демонов, чтоб врагу не достались — выполнил, а всё остальное могли сделать и без меня. Так что мы с Малышом быстро собрались и…              И только тогда я вспомнил, что ещё было важно. Поэтому, на прощание потребовал:              — Цезарь, я хочу, чтоб не больше, чем через месяц, противоядие от яда из этих пуль, — кивнул я на Френка, возившегося с кучкой собранных пистолетов, — было минимум у каждого члена команды, а в идеале — у каждого пирата, революционера, представителя Нового Дозора и мятежного короля. Это — первостепенный вопрос!              — Это невозможно! — сразу же возмутился Клаун, чуть не взвизгнув.              — Для кого-то, может, и невозможно. А вот ты — сможешь, — категорично констатировал я. — Чоппер, — обратился я и к оленёнку, — помоги, ладно? — Врач кивнул. — Ну и отлично. А Зоро и Нами проследят, чтоб всеми необходимыми ресурсами вы были обеспечены.              — Ты… Невыносим! — подобрал нужное слово, подозрительно приличное, чтоб обозначить меня Цезарь, когда осознал, что выбора я ему снова не давал и даже пространства для манёвра. Впрочем, мы оба знали, что так он работал даже лучше. — Ты переводы обещал, король, — даже с мстительностью напомнил он, но это означало согласие исполнить повеление.              — Я обещал подумать об этом, — фыркнул я, поправив его.              Покидал я остров уверенный, что команда сделает всё, что нужно.              Потом было ещё несколько островов, на которых мы пробыли слишком недолго, хотя приключениям это не мешало настигать меня.              Так, например, на одном из этих остров меня пыталась соблазнить и обокрасть деваха. То есть соблазнить, но, так и не давшись, обчистить и смыться, оставив меня ни с чем. Деваха была очень даже ничего себе, потому соблазнился я охотно, а потом смеялся, когда у неё не получилось снять с меня ни цепей, ни браслетов, да и в кармане у меня, как выяснилось, не завалялось на одного белли. Мне практически устроили скандал… Прямо в постели дешёвой гостиницы. И девчонка — бойкая, вздорная, такая… ну, как Нами, которую дразнить было и приятно, и весело, но и чертовски опасно — действительно рассчитывавшая обокрасть Короля Пиратов, разобиженная на весь свет из-за неудачи, конечно, оставила меня совершенно неудовлетворённым и таки сбежала. Но, так и не добравшись до выхода из гостиницы, вернулась (не иначе, как решила не упускать шанс пополнить королём пиратов собственную коллекцию побед) и в итоге сама завалила меня, да так, что мрачному от ревности Малышу пришлось погулять прилично.              А потом выяснилось, что воровала деваха, чтоб иметь возможность заказывать на соседнем острове дорогущие лекарства для парализованного отца — они должны были поднять его на ноги. Она, правда, пыталась от меня это скрыть. Не знал почему. Может, из гордости. Но я всё равно узнал. И лекарства ей, весь курс, конечно, оплатил. Но при условии, что не будет пытаться обворовать сильных и влиятельных мира сего, потому что она мне понравилась — напомнила моих гарпий — и я очень не хотел, чтоб она из-за самоуверенности и любви к риску закончила плохо.              Расстались мы друзьями.              Пока добирались до следующего острова Малыш на меня пытался дуться, мол, я обманул его мать, сказав, что у меня было женщин по пальцам одной руки. Пришлось честно пояснить ему, что я разделял женщин на тех, с которыми у меня были случайные связи, и тех, с кем у меня были какие-никакие отношения. Не то чтобы мальчишку такое пояснение удовлетворило, но дуться на меня он перестал. Только стал спрашивать, почему его мать вообще мне далась. Ха! Как будто я знал, что творилось у неё в голове! Но… свои предположения об этом, которые появились ещё на его родном острове, я озвучил. И Малыш, кажется, сильно проникся возможной «жертвенностью» матери, добровольно отдавшейся такой скотине, как я, чтоб я позаботился о нём.              А потом, краснея, но отчаянно делая вид, что он — само хладнокровие и никакие щёки и уши у него не горят, парень стал расспрашивать о женщинах и об отношениях с ними в целом. Я, конечно, ржал… Над ним. Но, мысленно помянув добрым словом его мамашу и вспомнив в его возрасте себя, говорил с пацаном, что называется «по-мужски» настолько откровенно, насколько это вообще было возможно, и во всех подробностях. Так что если сначала Малыш был похож даже не на помидор, а на свёклу, то потом он действительно познал «хладнокровие» — я был уверен, что этой темой его смутить больше не получится даже мне.              Впрочем, живая женщина ещё вполне могла его вогнать в краску. Всё-таки слова словами, а девчонки умели сбивать мужские сердца и мысли с нормального ритма порой и простым взглядом.              На следующем острове, зимнем, я знакомил своего пацана со снегом, холодом и вообще… зимой. Он никогда не видел всего этого, да и слышав, не верил, что такое существовало. Так что мы очень знатно повеселились, развлекая жителей малюсенькой прибрежной деревни снежными баталиями. Всего несколько дней мы были там, но успели достаточно большую площадь острова застроить настоящими лабиринтами снежных городов, полных жителей — в основном снеговиков и снеговичек. И даже соорудили вместе несколько ледяных крепостей, из-за которых потом, вместе с небольшой группой деревенских детей и подростков, закидывали друг друга снежками.              Но не только веселились мы там, потому что в какой-то момент во время масштабной снежной стройки я почувствовал, что на небольшой возвышенности, вдали от людей деревеньки, жил ещё человек. Отшельник ли, местный сумасшедший или какой-нибудь беглый преступник — я не знал. Но что-то потянуло меня туда. Может, интуиция, может, любопытство. Я не спрашивал ни о чём местных жителей, просто отправившись к нему. И игнорировал даже окликавшего меня, потому что никак не мог догнать, Малыша. Шёл и шёл, не прилагая особых, хотя и ожидаемых, усилий для того, чтоб проложить себе путь в гору по глубоким, частенько выше моего роста, сугробам. Сверху тихо-тихо крупными хлопьями падал снег — в нём вязли звуки, оставляя лишь скрип шагов. По телу ползли крупные мурашки, вызванные то ли холодом, навалившимся на разогретое при строительстве крепостей и баталиях тело, то ли чем-то другим, ощущением… чего-то важного? Мысли текли вяло и, в основном, сводились к тому, что я снова лез во что-то, что мне было, наверное, и не нужно.              Так я и дошёл до пещеры. Самой обычной пещеры, какие бывали в гранитах промыты водой. Высотой в несколько человеческих ростов, размером с палубу крупного корабля… Её стены блестели слюдой и влажностью. Со свода мерно с многочисленных сталактитов на сталагмиты, порой тоже достигавших высоты моего роста, капала вода. А из-за них, из-за острых тысячелетних наростов, виднелись отсветы ярко разожжённого костра — треск поленьев, непонятно откуда взявшихся тут, эхом гулко отражался от стен так, что мерещилось это камни трещат. А у костра сидела бабка. Она была морщинистой, покрытой какими-то то ли бородавками, то ли коростами. Её длинные седые волосы были спутаны, полны колтунов, каких-то веток, мусора. Да и сама она выглядела, как скелет, обтянутый слишком большой для него, а потому повисшей кожей — то ли больна была, то ли почти ничего не ела. И на моё появление она не отреагировала совершенно: закатив глаза она беззвучно шептала что-то себе под нос, не глядя что-то чиркая на стене палочкой с угольком на конце.              Я, конечно, подошёл ближе, чтоб то ли привлечь внимание, то ли расслышать, что она шепчет, а может, разглядеть, что рисует. А на пути, чтоб протиснуться меж сталагмитов, я упёрся ладонью в стену, и, ощутив внезапно странную сухость, будто коснулся пересушенной земляной пыли или золы, я глянул на эту самую стену и… обомлел. Обомлел, потому что вся она сплошь была покрыта одним и тем же рисунком, повторяющимся в разных размерах снова и снова: трон, на котором сидел человек в короне, но не простой человек, а с крыльями, а в высокой спинке трона над головой и короной неизвестного, ровно там, где обычно вырезали или рисовали герб рода или государства, был нарисован пиратский Роджер — череп и кости.              И как-то мне вдруг стало не по себе, потому что сомнений не было никаких — нарисован на стенах был я, Король-Демон чёртовых пиратов.              Отчего-то сразу вспомнился Дампир с его дедом, помешавшимся на «короле», которого он ждал из-за какого-то пророчества.              Я, разумеется, сразу отбросил и уважение, и чувство такта, и попытался растрясти бабку, вернуть в сознание. И тряс, и прикрикивал потихоньку (из-за сталактитов, ведь знал ещё со времён жизни в горах Гоа, что они не всегда держались крепко), и даже шваркнул ужасом и Королевской Волей, но… так ничего и не добился. Почти ничего, потому что шёпот бабки перестал быть беззвучным, но в свистящем судорожном говоре разобрать что-либо по-прежнему не представлялось возможным, а от этого звука у меня волосы на затылке стояли дыбом. И я сидел на корточках между бабкой и костром, и отчего-то не мог оторвать взгляда от шевеления её губ.              Где-то в фоне я слышал от входа в пещеру тяжёлое дыхание, видимо, всё-таки добравшегося Малыша. Где-то в фоне я слышал свист сквозняков, и чёртову капающую, будто отмерявшую мгновения чьей-то жизни, воду. Но перед глазами были губы, на которые я смотрел, смотрел, и, как мне казалось, с каждым обессиленным едва заметным их движением, начинал понимать, что они шептали. «Он придёт, — выдыхала бабка, повторяя снова и снова, бесконечно, — обязательно придёт. Он придёт, придёт, придёт. Штормовой ночь король придёт. Шторм придёт…»              — Да ответь же ты! — в сердцах воскликнул я, схватив бабку за плечи и тряхнув со всей дури.              Голова бабки с силой мотнулась на тонкой шее. На миг её глаза вернулись в нормальное состояние, взгляд сошёлся на мне, в нём мелькнуло узнавание, восторг.              — Ты пришёл, — снова неслышно шевельнулись её губы. Зрачки расширились, голова безвольно завалилась на плечо, рисовавшая рука остановилась, повисла. Грудные мышцы расслабились, выпуская из лёгких воздух и…              Бабка скончалась.              — Да ты издеваешься, — ошалело выдохнул я, невольно от неожиданности не только выпустив, тут же завалившееся навзничь, тело бабки из рук, но и отшатнувшись от него, чувствуя, что не только шерсть, но и чешуя стоит дыбом уже по всему телу. И я сел на задницу из-за разом ослабевших от шока ног, и только и мог, что смотреть на очередной труп, потому что осознать произошедшее в тот миг был не в силах.              Потом уже, наверное, несколько часов спустя, меня кое-как растолкал Малыш. Тогда я уже смог оценить произошедшее несколько более отрешённо: ну бабка, ну шептала себе что-то, ну рисовала странности, ну скончалась у меня на руках — пф-ф, будто это было самое странное, что я видел в жизни. Да и осмотрелся я хладнокровнее, замечая, что в пещерке с костром было даже жарко, что у её дальней стены был хороший запас дров, а ещё каменного угля, и этого запаса, по моим прикидкам, могло хватить минимум на полгода. Нашёл я и подобие кладовой, где хранилось немало солёной рыбы и каких-то мелких вяленых или копчёных животных, и холодолюбивой капусты — ею, обычно, жители зимних островов и Норд-Блю спасались от цинги. Ну и, в общем, сделал вывод, что сумасшедшей была бабка или нет, но просветления в разуме у неё точно случались, и тогда она даже могла основательно позаботиться о самой себе.              Рисунки я тоже осмотрел внимательнее (когда напился волшебного успокоительного чая Санджи из запасов в клети) и обнаружил, что они не только сплошь покрывали стены, а кое-где и сталагмиты, но и были нарисованы во много слоёв, то есть друг на друге — сажей были покрыты поверхности буквально полностью, но более свежие рисунки всё же выделялись. Угольки, которыми рисовала бабка, не могли только покрыть слюду, потому она-то и оставалась блестеть.              Бабку мы с Малышом, конечно, похоронили, сумев прорубиться сквозь снег и замёрзшую землю, чтоб выкопать неглубокую могилу. А её вещи… их не было, так что и решать с ними ничего было не нужно.              Конечно, такое приключение равнодушным меня не оставило, поэтому первым делом я, подхватив усталого и замученного ещё подъёмом, Малыша на спину, поспешил вернуться в деревню, чтоб расспросить о бабке достаточно тепло принявших нас, пиратов, местных жителей. Те на смерть бабки отреагировали неоднозначно: кто-то удивился, что она ещё жива была, кто-то печально вздохнул, но было ясно, что родных, тех, кто бы скорбел, у неё в деревне не было. Однако жители постарше рассказали мне о том, что когда-то они, детьми, бегали в ту пещеру, несмотря на запреты родителей, к тогда ещё женщине средних лет, но уже сумасшедшей. И та им рассказывала, что родом она из Норд-Блю, а на Гранд-Лайн пришла в поисках… Да, Короля Пиратов, появление которого кто-то там, в северном океане, ждал, передавая древнюю легенду, как пророчество, из уст в уста поколениями. Саму легенду никто уже не помнил, но относились к ней с пренебрежением: мало ли, мол, легенд всяких, а из-за этой — сошёл с ума далеко не один человек. На мой вопрос о том, кто те другие, которые тоже свихнулись, мне упомянули нескольких жителей самой деревни, которые наслушались сумасшедшую, отправились на поиски Короля, да так и сгинули. А ещё упоминали одну пиратскую команду, тоже однажды посетившую бабку.              Я ещё спросил про рисунки — про этого человека с крыльями на троне — мол, мог ли мне кто-то сказать, как давно она их рисовала. Местные пожали плечами, уверяя, что и сорок лет назад она изображала короля таким.              То есть тогда, когда меня не только ещё на свете не было, но и не планировалось, да и родители мои были детьми, которые под стол пешком ходили, бабка уже рисовала… меня.              Не нравилось мне это.              Жители, конечно, тоже спросили, чего это я интересовался бабкой — любопытства они, всё же, лишены не были. Я молча взял ветку из очага — а дело было в гостевом доме деревни — и по памяти постарался углём на первой попавшейся дощечке рисунок бабки повторить. Ну а потом, показав его любопытным жителям, напомнил о том, кто я, и, рассевшись на простом добротном стуле, как на троне, раскрыл крылья, проявив корону.              — Она как будто бы ждала меня ещё до того, как я родился, и, вот неожиданность, — ехидно усмехнулся я, — померла именно на моих руках. Думаете, у меня нет причин интересоваться бабкой после этого? — с кривой иронией спросил я, под гулкие сглатывания местных мужиков.              Ночью той я снова не спал — думал о том, что дальнейший мой путь лежал в Норд-Блю. Но туда я должен был пойти уже совершенно точно один: и без Малыша, и, быть может, даже без Сурумэ, у которого, между прочим, в северном океане была семья.              Я не знал, что собирался искать, но хорошо понимал, что любые сопровождающие, кроме неживого Филесса, станут мне балластом.              Правда, прежде стоило заглянуть в штаб, разгрести накопившиеся и требующие непосредственного моего решения, дела. Да и вообще необходимо было убедиться, что у меня ещё было время на праздное шатание, хотя бы неделя-две.              Утром мы отправились дальше. Сначала — сразу по направлению к Флорианскому Треугольнику и водовороту. Но потом, в пути, я решил заскочить в город воды Вотер-7 и навестить Айсберга, плотников Галлей-ла, ребят Френка и старушку Кокору с мелкими. Почему? Захотелось. К тому же я подумал, что надо мальчишке устроить какое-то прощальное увеселение — в штабе-то его ждали жёсткие тренировки, да и вообще занудство взрослых бородатых, возомнивших себя серьёзными, пиратов, а когда в следующий раз удастся куда-то выбраться — было неизвестно.              Так что на утро очередного дня зевающий мэр интересного архитектурно города и по совместительству президент крупнейшей судостроительной компании всего Гранд-Лайна обнаружил в своём офисе двух неожиданных гостей, которым оказался очень рад: я, поднимаясь ему на встречу и пожимая крепкую ладонь, не был уверен, кто кого в конечном счёте втянул в дружеские объятия, я или Айсберг. Он отложил все свои обязанности и планы, так что мы всё утро болтали о моих делах, о его делах, об общих знакомых, ушедших со мной — Френки и Паули, и о тех, кто остался в городе. Говорили и про войну, и про то, как она изменила наши жизни и взгляды. Он неохотно, но, будучи прямолинейным, признался, что на него серьёзно давили Горосэи и дозор из-за связи с учителем Томом, построившим Оро Джексон для Роджера, и с Френки, уже моим плотником. Да и жители были больше не в чести. Он думал, что город не пытались захватить силой только из-за уникальности местных плотников, чьи услуги были ой как нужны и Мировому Правительству, и Дозору. В связи с этим, он приспрашивался о моих возможностях — у него зрел масштабный план сделать из города настоящий корабль, которому и Аквалагуна будет нипочём, и новое оружие Тенерьюбито, да и привязанности к месту у них не будет, но для осуществления таких идей нужна была уверенность, хоть какая-то, в будущем, а ныне в мире кроме Горосэи её мог дать только я.              Я обещал прагматичному, но преданно заботящемуся о своих, вверивших ему жизни, людях, подумать о возможностях.              Потом я попросил его организовать экскурсию по городу для Малыша, такую, чтоб он навеселился вдоволь, что Айсберг тут же и сделал. А сам я показываться жителям на глаза не собирался — меня ведь знали, считали чуть ли не своим из-за спасения мэра, да и Френки тоже, а потому не могли вести себя со мной, как с врагом, в то время, когда в городе полно было наших общих врагов, то есть агентов Мирового Правительства. Так что моё свободное разгуливание по улицам и рекам города могло принести жителям очень много проблем, а я этого не хотел.              Впрочем, уже к обеду жители и так знали, что я в городе, и расхаживали, все как один, с хитрыми, но довольными лыбами на лицах. Как узнали? Ну так Айсберг, конечно, рассказал о гостях тем, кто хорошо знал нас, мугивар, а они, конечно, поспешили нанести мне визит, да расспросить тоже обо всём и обо всех, а потом, разумеется, не могли держать языки за зубами, рассказывая семьям, друзьям, знакомым «по секрету» о том, что я в городе.              Меня это в равной степени веселило и беспокоило.              Но со старыми друзьями я действительно наобщался вдоволь, пока Малыш, в компании с Чимни и Гомби, катался на море-поездах и различных булях, купался в фонтанах, крушил корабли и строил их — мы были в городе несколько дней, и каждый вечер пацан приползал ко мне очень уставшим, но очень счастливым.              Он расстраивался только тому, что я не мог разделить с ним увеселения, но с этим мы ничего поделать не могли.              На прощание я устроил всё-таки развлечение местным, перебравшись на ручного кракена вместе с мальчишкой, а потом попросив Сурумэ навернуть вокруг острова круг — так, как я думал, у шпионов не было полной уверенности в том, был ли я на острове и вступал ли с кем в контакт, но они убедились, что лыбы жителей не были беспочвенными, ведь я действительно находился поблизости.              Народ с берега визжал от восторга, но, видимо, благодаря Айсбергу, зная об опасности, делал вид, что это крики ужаса.              Я смеялся.              Хороший город. Хорошие люди. Хороший мэр.              Ну а потом мы прошли сквозь туманы Флорианского Треугольника, и я снова травил свои пиратские байки, пытаясь напугать Малыша. И он, делая вид, что ничего его не могло напугать, в отдельные моменты трясся и нервно сглатывал от моих историй.              Перед гигантским водоворотом у меня внезапно струхнул не пацан, а Сурумэ. И мне пришлось проявить и убеждение, и Волю, чтоб заставить зверюгу сунуть в океанский зёв свои щупальца — он всё мотал мордой, тоже трясся, покрывался слизью, а раз даже выпустил туш, дёргаясь к выходу из Треугольника. Но куда там бороться против моего убеждения и воли: аргументы на тему храбрости и трусости, вдохновляющие речи и немного, совсем чуточку, лести сделали своё дело, и кракен рискнул.              Визжали с Малышом они потом, под мой восхищённый смех, на пару.              Но водоворот и падение из его зёва остались позади, как и длинный тоннель, и я, наконец, вступил на собственную землю, чтобы на мне тут же повис рыжий вихрь моей юнги, чтобы меня тут же обступили, обнимая, родные люди, чтобы тысячи лиц обратились с интересом и ожиданием в мою сторону.              — Чтож, — выдохнул я, поймав полный облегчения взгляд Зоро, — вот я и вернулся, зануды.              — Мы совсем не скучали, засранец!              — Мы ждали, Король, — зазвучало со всех сторон в ответ.