connection

      Гарри постукивает пальцами по столу, с трудом сдерживая нетерпение — по его подсчётам до конца урока осталось ещё целых полчаса, и ожидание звонка дико нервирует. Время с самого утра тянется как жвачка, липкая и гадкая, с отвратительным мятным вкусом, но сейчас, когда ждать нужно совсем чуть-чуть, спокойно сидеть на месте почти физически больно, а восторженный рассказ профессора Бербидж о средствах передвижения маглов, о которых Гарри и так всё знает, лишь усугубляет ситуацию, заставляя ёрзать на стуле и кусать губы. — Ты в порядке? — шёпотом спрашивает Рон, заметив его нервозность, и Гарри неловко дёргает плечом. — Да, просто устал.       Рон скептически вскидывает бровь, но молчит, записывая за профессором краткую информацию о самолётах, а Гарри мысленно ругает себя за неосторожность. Даже Рон заметил, что с ним что-то не так, а ему сейчас лишнее внимание ни к чему — выбираться за пределы школьного барьера и так чертовски трудно, а если за ним будут присматривать друзья и преподаватели, то это станет вовсе невыполнимой задачей. Для него сейчас каждый день словно под иммобулюсом, слишком длинный и скучный, серый, но ровно до того момента, пока он не встретится с Томом — после время резко ускоряет свой ход, и часы, наполненные яркими красками, чем-то по-настоящему волшебным, пролетают в мгновение, оставляя приятную боль в щеках от постоянной улыбки и щемящий восторг в груди. Потому он должен быть более осторожным, не вызывая подозрений, иначе большая часть недели превратится в одну сплошную лекцию Бинса, состоящую из нудных разговоров, лёгкого холода и ожидания.       Устало вздохнув, Гарри по привычке трёт шрам на лбу, решив отложить размышления о печальной перспективе того, что с ним станет, если его встречи с Томом прекратятся. И кто бы мог подумать, что однажды Лорд Волдеморт превратится в просто Тома, а Гарри будет мечтать о том, чтобы посмотреть в винные глаза и услышать шипящий голос. Это всё ещё кажется безумным сном, красивым отражением реальности, сказкой, наконец полноценной — с магией, необычными нарядами, мудрым наставником и мужчиной, в которого влюбляется главная героиня. Правда, обычно в таких историях есть и злодей, но в жизни Гарри злодей и прекрасный принц — одно и то же, и внутри, глубоко погребённый под сахарными грёзами о прекращении войны и обретении дома и семьи жжётся страх того, что сказка вновь обернётся кошмаром.       Гарри улыбается, с нежностью рассматривая бледное лицо Тома, и от блеска его светлых глаз под рёбрами всё сладко сжимается, разгоняя по венам чистую радость. Они сидят на скамейке в саду, в воздухе витает запах цветов, солнце приятно греет, и всё кажется тёплым и ласковым — пение птиц, пылинки, кружащиеся повсюду, яркие бутоны на зелёных стеблях, и даже бордовый костюм Тома ощущается приветливо и светло. Хотя где-то далеко в сознании мельтешит мысль, что змееподобный Том выглядит гротескно и неуместно — слишком бледная кожа с просвечивающимися венами, слишком нечеловеческие черты лица, но Гарри всё равно. Он отгоняет эту мысль как пчелу, не давая ей возможности ужалить себя. Сегодня чудесный день, они вместе, и он не позволит испортить это. — Ты счастлив? — неожиданно спрашивает Том, чуть повернув к нему голову, и Гарри без тени сомнения кивает, улыбаясь ещё шире.       Том хмыкает, щурясь, и безоблачное небо темнеет, в считанные секунды заполняясь тучами. Воздух тяжелеет, свежий озон бьёт по лёгким, и светлый оттенок исчезает, сменяясь синеватой серостью, будто кто-то убавил насыщенность и яркость, а тревога запускает пальцы ему в живот, сжимая и выкручивая желудок. Гарри страшно, он смотрит на стремительно увядающие цветы, замертво падающих синиц, на воронов, раздирающих барабанные перепонки карканьем. Он знает, что должен повернуться и посмотреть на Тома, но что-то удерживает его, в висках набатом стучит несмотринесмотринесмотри, но он должен. — Том? — жалобно зовёт Гарри, медленно разворачиваясь.       Том возвышается над ним, мрачный и высокий, его костюм распадается туманом, трансформируясь в чёрную мантию, а радужка темнеет. Гарри завороженно наблюдает, как черты лица ожесточаются, заостряясь, теряя мягкость, а тонкие губы неторопливо растягиваются в злой усмешке. Его глаза тёмно-алые, вязкие и глубокие, и Гарри кажется, что он тонет, захлёбываясь, путается в густой кровавой пустоте, отчаянно пытаясь выбраться, но безуспешно — холодный взгляд держит крепко.       Гарри открывает рот, но не издаёт ни звука, разглядывая тонкие кисти, на которые из-под рукавов мантии льётся кровь, стекая по пальцам и капая на землю. Том не обращает на это внимания, продолжая скалиться, и делает шаг к нему, наступая в красную лужу под тихий скулёж Гарри. — В чём дело, Гарри? Ты больше не счастлив? Ты больше не хочешь поцеловать меня? — сладко тянет Том, но Гарри чувствует издёвку кожей.       Том превращается в Лорда Волдеморта, Тёмного Лорда, Того-Кого-Нельзя-Называть прямо перед ним, а он ничего не может сделать — только смотреть, ожидая, когда всё вокруг озарит зелёная вспышка. По щекам текут горячие слёзы, обжигая подобно кислоте, а Тёмный Лорд хохочет, не отрывая от него глаз, впитывая его боль.       Гарри мотает головой, прогоняя воспоминания о вчерашнем сне, и поджимает губы. Кошмары ему не снятся уже месяц, ровно с того момента, как они с Томом начали отношения, и прошедшая ночь с настолько красочным и реалистичным кошмаром пугает, напоминая, что в мире всё ещё война, а они всё ещё по разные стороны. Что ничего не определено, что будущее туманно и причудливо, наполнено неясной дымкой, смертью и счастьем одновременно, окутано горьким ароматом полыни и сладким — роз. Гарри всегда был плох в прорицаниях, что с Трелони, что с Флоренцом, и как разобрать то, что грядёт, он не представляет. Ему хочется какой-то определённости, уверенности в завтрашнем дне и отсутствии необходимости покупать чёрный костюм, но пока это невозможно — Том вышел из тени, действуя открыто, и теперь вся Британия знает, что Лорд Волдеморт вернулся спустя четырнадцать лет. Дамблдор встал у руля противостояния, активно набирая союзников и пропадая в Министерстве и ещё невесть где. Война набирает обороты, столкновения происходят чаще, список жертв увеличивается, а Гарри боится поговорить об этом с Томом. Он отчаянно жаждет этого, но страшится того, что может услышать — вдруг Том попросит перейти на его сторону? Вдруг скажет занять нейтральную позицию? Вдруг опомнится и решит, что его чувства не так уж сильны и от Гарри можно избавиться, устранив угрозу из пророчества?       Вдруг, вдруг, вдруг — этого чересчур много, Гарри ничего не знает и ни в чём не уверен, и пойти за советом ему не к кому. Дамблдор запрёт его в Мунго, если узнает, что Гарри встречается с Томом, сам Том может повести себя как угодно, от убийства до нормальной беседы, и эта разница слишком велика, чтобы он смог пересилить свой страх. Сириус и Римус не поймут, они не смыслят в отношениях и психологии, и наверняка разочаруются в нём, может, даже возненавидят, как и Рон с Гермионой. Вот и получается, что Гарри сам по себе. — Эй, дружище, ты чего завис? — Рон толкает его в плечо, и Гарри возвращается в реальность, где звонок надрывается на весь кабинет, а ученики торопливо собираются. — Задумался, — неловко улыбается Гарри, скидывая пергамент, перо и учебник в сумку. — Гарри Поттер, директор просил передать, что он ждёт Вас у себя. Пароль: «желатиновый носок», — первокурсник с Гриффиндора смотрит на него серьёзно, подобравшись, и его это веселит — мальчик явно пытается впечатлить его. — Благодарю за сообщение, — он важно кивает, и мальчишка гордо вскидывает голову, чеканным шагом выходя из аудитории.       Рон рядом прыскает со смеха то ли от как всегда необычного пароля, то ли от серьёзного гриффиндорца. — И что ты натворил? — Ничего, — Гарри делает вид, что его не беспокоит тема предстоящей беседы с Дамблдором, но на деле внутри всё сжимается от нехорошего предчувствия. — Расскажешь потом, что как, — Рон хлопает его по спине и вылетает из кабинета.       Гарри тяжело выдыхает, поправляя лямку сумки на плече, и быстро идёт к кабинету директора, ловко огибая других учеников. Подозрения, сомнения и домыслы плодятся и налетают на него как саранча, сжирая живьём, горло неприятно сушит, а ладони потеют — Дамблдор зовёт его к себе только когда тема касается Волдеморта. А Дамблдор — последний, с кем Гарри хочет сейчас обсуждать Тома.       Но выбора нет.

***

— Вы хотели меня видеть, директор? — вежливо спрашивает Гарри, закрывая за собой дверь. — Да, проходи.       Гарри нервно осматривается, садясь на стул, и впервые чувствует себя неуютно здесь — множество приборов и вещей, назначения которых он не знает, пугают, в зеркальных поверхностях мерещатся тени, а вредноскоп будто вот-вот заверещит, начав вращаться маленьким ураганчиком. Судорожно сглотнув, он поднимает взгляд на Дамблдора, который выглядит как обычно, в цветастой пурпурной мантии, очках половинках, с таинственным блеском в мудрых глазах и пышной бородой, которая может посоревноваться с волосами многих магловских моделей.       Он невольно улыбается от последней мысли, пряча улыбку за кашлем, и откидывается на спинку, садясь более прямо. — Чаю? Конфет? Лимонных долек? — любезно предлагает Дамблдор, и перед ними на столе возникает поднос с угощениями. — Нет, спасибо. О чём Вы хотите поговорить? — О Волдеморте, мой мальчик, — директор печально качает головой, а у Гарри ёкает сердце. — Он начал действовать, и пусть теперь Министерство и газеты не отрицают его возрождения, легче от этого не стало. Многие колдуны и колдуньи уже работают на него, кто-то добровольно, кто-то из страха. Ты ведь читал сегодняшний Пророк? — Нет, сэр. Там было что-то важное? — он двигает губами автоматически, почти не понимая, что спрашивает. Он догадывается, что было напечатано в газете, но дико не хочет этого слышать. — Очередное нападение на маглов, только масштабнее и чудовищнее — Пожиратели сожгли целую деревню дотла, вместе с жителями, естественно, и оставили Чёрную Метку — как предупреждение для врагов и приглашение для разделяющих их убеждения, — Дамблдор серьёзен, от былого радушия не остаётся и следа, и это пугает Гарри до дрожи в пальцах.       Гарри невнятно мычит, отводя взгляд, и комкает в руках мантию, мечтая провалиться сквозь землю. Вспоминать о том, что было между ним и Томом, о поцелуях и прикосновениях, о долгих разговорах и прогулках, о том, что он покидал школу ради свиданий почти больно, стыдно и неправильно. Всё, что было, сейчас кажется чем-то иллюзорным, грязным, подобным извращённой галлюцинации душевнобольного. Гарри ощущает себя так, будто он и есть больной, которому срочно нужны электрошоковая терапия и пиала с таблетками, а ещё лучше — лоботомия. Ему страшно вообразить, сколько людей погибло в той деревне, в каких муках они горели, не понимая ни что происходит, ни почему. Гарри представляет, как губы, что целовали его, нежно проходясь по шее, отдают приказ о полном и безжалостном уничтожении, как руки, скользящие по его телу, дарящие ни с чем несравнимое наслаждение, поднимают палочку на беззащитных маглов, направляя на них магию, которая играла приятными искорками на коже Гарри, но которая разорвёт маглов на куски. Его тошнит, он бледнеет, обнимая сумку, и желание увидеться с Томом, узнав, что за сюрприз тот ему приготовил, с шипением растворяется как сахар, облитый кислотой.       Дамблдор по-своему толкует его реакцию, смотря с сочувствием и сожалением, и от этого Гарри становится ещё хуже — пока Дамблдор делает всё, что в его силах, чтобы победить Волдеморта и свести жертвы к минимуму, не спит ночами и наверняка травит себя зельями, поддерживая силы и остроту ума в любое время суток, пока разбирается кому можно верить, кому нельзя, под свою ответственность принимая в Орден новых членов, пока разрабатывает стратегии на все случаи и пытается разгадать чужие планы, пока орденцы и простые маги сражаются, умирая и получая ранения, пока маглы всех возрастов гибнут в агонии сотнями, Гарри бегает с Волдемортом на свидания и занимается сексом.       Мерлин, как же он отвратителен. — Тебе плохо? Гарри? — Дамблдор с беспокойством и внимательностью вглядывается в него, и вина, оглушительная по своей силе, обрушивается на него. — Немного. Можно мы поговорим чуть позже? — бескровными губами спрашивает Гарри, подозревая, что если останется тут, то просто разрыдается, скатившись в истерику. — Конечно, мой мальчик. Приходи, когда тебе станет лучше.       Гарри механически кивает, поднимаясь и уходя, с каждым шагом набирая скорость, пока не срывается на бег, крепко прижимая к груди сумку с учебниками словно щит. Он бежит из Хогвартса, к кромке Запретного Леса, туда, где кончается барьер школы, не зная, зачем — ему страшно и плохо, он не может оставаться здесь, не имеет права, но в равной степени он не хочет видеть сейчас Тома. Только вот пойти ему больше некуда, а в душе теплится надежда, что Том опровергнет слова Дамблдора, что окажется, что он не отдавал приказа сжигать деревню, или хотя бы что это больше не повторится и никто не умрёт. В сознании мешаются два образа, грань между Волдемортом и Томом проступает чётче, и Гарри не понимает, как такие разные личности могут быть одним человеком.       Лёгкие невыносимо жжёт, в боку колет, мышцы в ногах неприятно дёргает, но он игнорирует это, непослушными пальцами выуживая из кармана мантии портключ, сделанный из клыка молодого дракона, стискивая его до онемения и шепча слово-активацию, боясь, что вот-вот задохнётся — от нехватки кислорода из-за бега и паники. В районе живота всё скручивается, темнота схлопывается вокруг, но уже через секунду его выбрасывает в знакомой гостиной, пустой и холодной, сейчас кажущейся клеткой — стены давят, наваливаясь со всех сторон, полумрак создаёт впечатление, что уже глубокий вечер. Гарри тяжело сглатывает, смыкая веки и делая глубокие вдохи-выдохи, успокаивая бешено колотящееся сердце, отдающее тянущей болью в груди, и надевает сумку как положено, закинув клык в основное отделение.       Спустя мучительно долгие минуты он расслабляется, больше не ощущая себя так, словно в любой момент готов разрыдаться или упасть в обморок, и зовёт домовика. — Сэр Гарри звал Тинки? — вежливо интересуется домовик, одетый в зелёное платье с вышитой «S», и Гарри приглаживает растрёпанные волосы. — Где Том? — Хозяин в зале для собраний на втором этаже восточного крыла, — отвечает домовик, а у Гарри внутри всё леденеет. — Спасибо, свободен.       Тинки почтительно склоняет голову и исчезает, а он растирает лицо, убеждая себя, что всё не так плохо — мало ли, из-за чего Том собрал Пожирателей. Может, они обсуждают новую политику без насилия и убийств, или планируют бюджет, или принимают новичков. Это же вовсе не обязательно должно быть собрание насчёт новых нападений и продолжения курса по уничтожению маглов и маглорождённых, ведь так?       Мерлин, он звучит жалко даже в своей собственной голове.       Гарри невесело усмехается, решив покончить со всем быстро — как оторвать пластырь. Он твёрдым шагом идёт по коридору, не смотря по сторонам, не позволяя себе ни о чём думать, держа воображение, настойчиво рисующее жуткие картины, в узде. Но образы Тома, угрожающе нависающего то над раненными маглами, то над членами Ордена, прорываются в разум, загораются ослепляющими вспышками, отпечатываясь под веками. Он не хочет видеть этого, не хочет связывать Тома с Тёмным Лордом, но глаза против воли увлажняются, и он поджимает губы, удерживая эмоции внутри. Устраивать Тому истерику на пустом месте из-за разговора с Дамблдором, одно упоминание которого омрачает атмосферу на несколько уровней, не самая лучшая идея — сначала нужно узнать, как выглядит ситуация со стороны Тома, а затем уже в чём-то обвинять.       Он замирает у массивных дверей, набирая полные лёгкие воздуха, и резко толкает их, тут же упираясь в широкую спину, затянутую в грубый плащ. Обладатель спины раздражённо шикает на него, разворачиваясь и округляя глаза. Гарри узнаёт в мужчине Августа Руквуда и с неприязнью отшатывается, когда тот скалит желтоватые зубы, сколотые в нескольких местах. — Кто тут у нас? — он грубо хватает его за локоть, выталкивая вперёд, и Гарри едва не падает на четвереньки.       Он затравленно оглядывает знакомых и незнакомых людей в чёрных одеяниях, стоящих по кругу и разглядывающих его с удивлением, интересом и брезгливостью, и останавливает взгляд на Томе, восседающем на массивном троне, и мужчине, лежащем у его ног в окровавленных ошмётках одежды. В нос бьёт вонь солёной крови, терпкого пота и сладковатой рвоты, и Гарри тяжело сглатывает, ощущая подступающую тошноту. Его появление остановило пытку этого человека, и он совсем не хочет знать, как долго и по какой причине его истязают. — Гарри? Что ты тут делаешь? — Том поднимается, и в его глазах Гарри читает раздражение. — Ты сам позвал меня, — он тихо шепчет, вытирая вспотевшие ладони о мантию под смешок, и жалеет, что решился прийти сюда — он словно вернулся назад во времени, снова став врагом Тёмного Лорда, и атмосфера в зале в точности отражает ту, что царила на кладбище в прошлом году.       Том посылает кому-то за его спиной жуткий взгляд, полный ледяной ярости, и вскидывает палочку, почти лениво произнося пыточное. Гарри стоит каменной статуей, слыша крики чистой агонии позади и боясь обернуться — он смотрит на лицо Тома, на растянутый в змеиной хищной ухмылке рот и мечтает оказаться где угодно, только не здесь. Том совсем не кажется Томом, и даже понимание, что Пожирателя пытают в его защиту не притупляет страх, не позволяет вновь окунуться в недолгое, но восхитительное чувство безопасности, которое ему дарит только Том.       Пытка всё длится и длится, никто не смеет вмешаться, смиренно стоя и наблюдая, а мужчина уже не вопит — задушено хрипит, и эти звуки пугают похлеще крика. Гарри на себе прочувствовал Круциатус от Лорда, но, видимо, тогда тот сдерживался, сделав скидку на его возраст, а сейчас со своим подчинённым он не собирается проявлять ни капли милосердия, наказывая за пустяковую ошибку как за вероломное предательство. И даже присутствие Гарри и его состояние, близкое к обморочному, не останавливает и ничуть не напрягает Тома, всё так же направляющего конец белой палочки на кого-то за спиной Гарри. Незнакомец в лохмотьях слабо ворочается, хныча, и он замечает осколки костей, торчащие из его ног, и понимает, что его вот-вот вырвет. — Пожалуйста, хватит… — шелестит Гарри, не находя в себе сил на нормальную речь, думая, что его не услышат.       Но Том слышит и моргает, впервые с начала пытки, и смотрит теперь зловещими дьявольскими глазами на него, отчего у Гарри всё переворачивается внутри и тело прошибает холодный пот. — Тебе всё ещё смешно, Саймон? — с шипящими нотками спрашивает Том, убирая палочку. — Нет, мой Лорд, — слабым голосом отвечает Пожиратель, и, судя по шороху, поднимается. — Пошли все вон, собрание окончено. Белла, забери этого и убедись, что он рассказал всё. — Конечно, мой Лорд, — радостно тянет Беллатрикс, проходя мимо и подмигивая ему.       Он чувствует себя так, будто его окунули в грязь, и отводит глаза, не желая смотреть, как несчастного левитируют прочь из зала, для новых пыток уже в исполнении сумасшедшей Лестрейндж. Она в них явно знает толк, учитывая, что она является приближённой Тома, одной из лучших и сильнейших — и безумнейших — и то, что она сотворила с родителями Невилла. Волна ненависти накрывает его, и он сжимает челюсти, желая вытащить палочку и проклясть ведьму. Но тут Том кладёт руку ему на плечо, и всё исчезает — мышцы сковывает, и Гарри опускает голову, дожидаясь, пока все уйдут. — Прости. — За то, что ты это сделал или за то, что я видел? — уточняет Гарри, вскидывая подбородок и с горечью смотря в равнодушные глаза. — Почему я должен извиняться за то, что делаю? Тебе рано видеть подобное и ты бледен как мертвец — и мне жаль, что тебе плохо. Я планировал провести сегодняшний день с тобой, но Белла и Антонин принесли ценные сведения, которые необходимо было сообщить остальным, — спокойно объясняет Том, а у Гарри всё ещё пылает в сознании окровавленный человек на полу. — Полагаю, хранитель этих ценных сведений тот человек, которого ты пытал? — Да, — просто соглашается Том, и Гарри ужасается тому, с какой лёгкостью тот признаётся. — Так нельзя, — он хмурится, понимая, что здесь и сейчас им придётся обсудить войну и их роли в ней, определить будущее их отношений. Ему страшно от того, какой может получиться результат, но делать вид, что ничего не происходит и всё в порядке, невозможно. — Почему же? — насмешливо усмехается Том, но, заметив выражение его лица, мрачнеет. — Я не собираюсь выслушивать от тебя обвинения или душеспасительные лекции, Гарри. О морали, любви и прочей подобной чепухе говори с Дамблдором, а не со мной. — А о чём мне говорить с тобой? О тысяче и одном способе свести человека с ума? — раздражается Гарри, сжимая руки в кулаки. — Или о том, каким заклятьем лучше сжечь целую деревню? — Напоминаю, если ты забыл — мы на войне, Поттер. И я сделаю всё, чтобы победить, и не остановлюсь, пока не увижу труп Дамблдора и нужного мне человека в кресле Министра, — он шагает вперёд, нависая над ним угрожающей тёмной тенью. — Пока маги не займут причитающееся им место. Пока я не очищу мир от грязи, поселившейся рядом и отравляющей магию. Я — Тёмный Лорд, был и буду, ничто этого не изменит и не заставит меня отказаться от цели. И никто.       Гарри отшатывается, неверяще разглядывая змееподобное лицо, искажённое жестокостью, излучающее холод и жажду крови, и отчётливо слышит неозвученное, но подразумевающееся — «ты либо со мной, либо против меня». Он кристально чётко осознаёт, что у него есть только два варианта, и оба они ужасны и неприемлемы. Первый — он присоединяется к Тому, предавая крёстного, друзей и самого себя, отринув все свои идеалы и принципы, обучаясь тёмным искусствам и взращивая в себе жёсткость и равнодушие. Второй — он разрывает отношения с Томом, сражаясь против него, теряя часть себя и разбивая собственное сердце на куски, что будут становиться всё меньше и меньше с каждой их встречей, пока не останется лишь пыль. Но в обоих случаях неизменно будет одно — он будет глубоко несчастен.       Том видит его сомнение, недовольно поджимая губы и выпрямляясь, становясь выше и страшнее, его глаза светлеют, походя на разбавленную водой кровь, и Гарри чувствует, как бухает сердце в груди. Ему казалось, что в моменты гнева радужка потемнеет, как в его кошмаре, уподобляясь тягучей карамели и отдавая чем-то больным и ненормальным, но всё совсем наоборот — глаза Тома светлые, и кажется, что он может заглянуть в его голову, прочесть его мысли, полные насилия и смерти, увидеть своё будущее, наполненное страданием и одиночеством, беспросветное и рабское. Будущее, где он — игрушка Тёмного Лорда, сломленная и пустая, покорная воле своего хозяина, а сам Том — обезумевший и беспощадный, потерявший последние крупицы человечности, скатившийся в абсолютную тиранию и одержимый контролем над всем и всеми.       Эти картинки такие чёткие и яркие, пропитанные горьким сумасшествием и кислотной, ядовитой любовью на грани маниакального помешательства, что у Гарри дрожат колени и скручиваются внутренности. Он не хочет такого ни для кого из них, не хочет такого для них.       Но чего хочет Том? Гарри не знает, убеждает себя, что не знает, отрицая то, что на поверхности — Тому нужен рядом кто-то сильный и безжалостный как он сам, кто-то вроде Беллатрикс Лестрейндж, кто сможет убить и умереть за него, за его идеи и по его приказу. Гарри никогда не станет таким. Ему никогда не поднять палочку с целью отнять чью-то жизнь, никогда не подчиниться бесчеловечному повелению, которое принесёт одни мучения.       И Том это знает — не может не знать, не после всех этих лет. — Я… мне нужно вернуться в Хогвартс, — выдавливает из себя Гарри, отступая. Складной беседы сейчас не получится, да и он не уверен, что способен услышать то, о чём только что думал, от Тома. Это поставит точку в их отношениях, превратит их во врагов, и одна мысль об этом вонзает шипы в его душу, терзая и исполосовывая, распространяясь как концентрированное ядовитое вещество, замораживая кровь в венах и заполняя лёгкие токсичным туманом. — Как пожелаешь, — сухо выплёвывает Том, обходя его и покидая зал.       Дубовые двери захлопываются, отделяя их друг от друга, и Гарри кажется, что это навсегда.

***

      Гарри морщится, когда очередной младшекурсник толкает его, пробегая мимо, и поправляет сползшую на локоть сумку. Рон и Гермиона рядом молчат, но их молчание красноречивее любых слов — обычно он ловко лавирует среди хаоса коридоров, с весельем уворачиваясь от урагана из детей, а теперь у него синяки на плечах и ссадины на ладонях. Гермиона уговаривала его сходить в Больничное Крыло, но он лишь отмахнулся, наплевав на содранную кожу. Такие мелочи — последнее, что его теперь волнует.       После вчерашней ссоры с Томом он ощущает себя потерянным и одиноким как никогда прежде, и ночь, проведённая в мутной пелене дурного сна, от которого на утро остались только неясные застывшие образы, не улучшает его состояния. Том закрылся от него, снова, и на этот раз Гарри разбит гораздо сильнее, чем когда тот пропал после вспышки ярости. Теперь Гарри знает, чего лишился, знает, как хорошо может быть с Томом, и это стирает его в ничто, как ластик по бумаге, оставляя уродливые кривые дыры и ошмётки. Том расписал его подобно художнику, украсил сердце причудливыми узорами, нарисовал улыбки и блеск глаз, добавил яркости и мягкости, убрал острые углы, сделал его законченным и счастливым, поместив в изящную раму, а теперь всё это исчезает, заточая его обратно в оправу из точёных пик и раскалённого железа. — Гарри? — Гермиона слегка касается его руки, с беспокойством рассматривая его лицо. — Я в порядке. — Нет, ты не в порядке. Сходи к мадам Помфри, пусть она наложит диагностические чары. С тобой что-то не так, ты и вчера, и сегодня сам не свой. Мы волнуемся. — Точно, дружище, — Рон кивает, переглядываясь с Гермионой, но он не обращает на это внимания. — Как-нибудь потом.       Никакие зелья ему не помогут — увы, даже волшебство не способно излечить разбитые мечты и сердце, и всё, что остаётся, это пытаться справиться самостоятельно, держась на плаву и не давая себе утонуть в пучине самоистязания, боли и грусти. Гарри не представляет, как долго сможет вынести это, как долго у него будет получаться притворяться, что он не хочет быть утащенным на дно Чёрного Озера, и как скоро его друзья доложат о происходящем Дамблдору. В том, что рано или поздно они это сделают, он не сомневается. Как и в том, что директор вытащит из него правду — и тогда жизни Гарри придёт конец. Его либо запрут в Мунго, где будут пичкать зельями и ломать его сознание, переписывая воспоминания и чувства, либо просто исключат и вернут к Дурслям, забрав палочку. И снова перед ним два варианта, оба ужасные и нагоняющие отчаяние. Гарри начинает думать, что вся его жизнь — выбор между двумя практически одинаково паршивыми вариантами, ни один из которых не способен сделать его счастливым. Видимо, Трелони права — его путь испещрён страданиями и потерями, он узок и тёмен, и конец его наступит весьма скоро и трагично. Ничего удивительного, учитывая, что она предсказала его судьбу ещё до того, как он открыл глаза и сделал первый вдох.       Горько усмехнувшись, он останавливается, снимая очки и растирая повлажневшие глаза — перспектива расплакаться и свернуться калачиком посреди коридора его не прельщает. — Гарри? Мерлин всемогущий, Гарри, посмотри! — вопит Рон, неистово дёргая его за рукав мантии, и Гермиона с другой стороны толкает его вперёд.       Он недоумённо возвращает очки на место, поднимая взгляд на обретшую чёткость фигуру перед собой и тут же замирая соляным столпом, нелепо хлопая ресницами и приоткрыв рот. В нескольких шагах от него, широко улыбаясь, стоит Сириус, и радость в его глазах такая яркая и чистая, что у Гарри сердце заходится в бешеном ритме, будто хочет проломить грудную клетку и рвануть к крёстному.       Сириус подмигивает ему и расставляет руки, приглашая, и Гарри срывается с места, падая в объятья и утыкаясь носом во впалую грудь, вдыхая родной запах трав, дождя и собачьей шерсти, ощущая себя окрылённым — он так сильно скучал по крёстному, а теперь тот здесь, днём, в Хогвартсе, обнимает его в коридоре в окружении подозрительно косящихся учеников, словно так и должно быть. — Как? — выдыхает Гарри, чуть отстраняясь, чтобы взглянуть ему в лицо. — Меня оправдали и сняли все обвинения, так что я теперь свободный человек — хожу куда хочу и делаю, что хочу. В пределах закона, конечно. Об этом завтра будет статья в Пророке, мне посоветовали не высовываться, пока общественность не узнает, что я не преступник, но я подумал, что ты должен узнать это от меня, а не куска бумаги с чернилами, — весело объясняет Сириус, а Гарри чувствует себя будто во сне — он так долго мечтал об этом, так долго представлял, как будет жить вместе с Сириусом, как они будут вместе ходить по магазинчикам Косого Переулка, как они будут летать на мётлах, как Сириус научит его анимагии, как они станут семьёй. И вот теперь крёстный стоит перед ним и объявляет, что это возможно. — Поздравляю, мистер Блэк, — с улыбкой говорит Гермиона, а Рон бурчит что-то похожее. — Я теперь смогу проводить каникулы с тобой?  — Да. И не только — если ты не против, я бы хотел взять над тобой опеку, типа, стать твоим официальным представителем, тогда ты сможешь переехать ко мне и забыть про тех мерзких маглов. Я знаю, что не смогу заменить тебе отца, и я не стану пытаться, но мы могли бы… — Сириус запинается, не зная, как лучше донести мысль, но Гарри и так понимает. — Да. Да, я не против.       Сириус лучезарно улыбается, крепче прижимая его к себе, и Гарри в ответ комкает его мантию на спине, позволяя слезам свободно катиться по щекам, впитываясь в ткань. Он наконец-то обретёт семью, настоящую, он будет жить с тем, кто его любит, кому действительно есть дело до того, наденет ли он шапку в мороз, как его оценки и кем он хочет стать, когда вырастет.       Мерлин, это лучший день в его жизни. — Но почему Вас оправдали? Причём так быстро, — любопытствует Гермиона, и крёстный отводит взгляд. — Питер Петтигрю явился прямо в Министерство и признался, что это он сдал Поттеров Волдеморту, а я с тем никогда никаких дел не имел, — после паузы отвечает Сириус, а у Гарри перекручивает желудок. — Никто не знает, почему он это сделал, он дал Непреложный, так что даже под сывороткой правды ничего вытянуть не получилось, но очевидно, что его заставили — он выглядел так, будто вот-вот сдохнет от ужаса, и выкладывал список своих преступлений, хотя об этом никто не просил. Он мечтал оказаться в Азкабане, видимо, считая, что там будет в безопасности. Дамблдора это сильно взволновало, непонятно, зачем бы Волдеморту потребовалось очищать моё имя, а и флоббер-червю ясно, что только он мог так запугать Петтигрю.       Гарри почти не слушает оставшуюся часть объяснений, расфокусированным взглядом уставившись в точку позади Сириуса. Никто не знает, зачем Лорду понадобилась свобода Сириуса Блэка, никто, кроме него. Том ведь обещал, что подарит ему нечто поистине особенное, что-то, что сделает его невероятно счастливым, и, конечно, он знал, что возможность жить с крёстным обрадует Гарри как ничто другое. И он дал ему это, несмотря на то, что они вроде как расстались. Несмотря на то, что вчера всё прошло плохо, Том вынудил Петтигрю признаться, и теперь, благодаря этому, Гарри может спокойно обнимать Сириуса в Хогвартсе, не боясь, что в любую секунду явится отряд авроров и скрутит их обоих.       Том сделал это для него. Том дал ему то, что он так сильно желал, претворил его мечту в жизнь, ничего не прося взамен. Он сделал это, потому что любит его, потому что готов поступиться в каких-то вопросах, чтобы ему, Гарри, было лучше. Тёмный Лорд сделал это для него, отдав своим врагам одного из Пожирателей, пусть и такого жалкого, как Петтигрю. Тёмный Лорд сделал это из любви к нему, Тёмный Лорд показал готовность чем-то жертвовать ради него.       Бывшая чёткой грань между Тёмным Лордом и Томом размывается, и Гарри понимает, что нет никакого злодея и никакого принца — есть только человек, которого он любит и который любит его. Человек, который жесток и мстителен, но который искренен с ним, который желает ему только хорошего, несмотря ни на что, который добр и заботлив с ним, потому что это то, чего он хочет — но только по отношению к нему.       Мерлин, как же я люблю его.       Гарри всхлипывает, ощущая себя сволочью, и острое желание немедленно увидеться с Томом и броситься ему на шею обвивает его змеиными кольцами, ломая кости и перекрывая доступ кислорода — он умрёт, если не встретится с ним сейчас. — Прости, мне нужно бежать, я очень рад, но мне необходимо поговорить кое с кем, я потом всё объясню, ладно? — он кричит это, убегая, и взмахивает рукой на прощание, а Сириус, явно ничего не понимая, послушно кивает, принимая это, и Гарри обожает его за это ещё сильнее.       Он разворачивается и несётся к выходу, вслепую выуживая портключ и с улыбкой сжимая его, а в голове набатом стучит одно:       Я люблю его.

***

      Гарри с грохотом распахивает дверь в рабочий кабинет Тома, замирая на пороге и разглядывая ошарашенного Лорда, сидящего за своим столом и держащего в одной руке пергамент, а в другой перо с капающими на какую-то книгу чернилами, и ощущает, как бабочки в животе нежно щекочут крылышками внутренности. — Гарри? Что ты тут делаешь? — Том берёт себя в руки, натягивая маску хладнокровия и откладывая писчие принадлежности. — Я люблю тебя, — уверенно заявляет Гарри, в миг преодолевая разделяющее их расстояние и, схватив Тома за лацкан пиджака, притягивает к себе и целует, вкладывая в поцелуй все свои эмоции — благодарность, нежность, страсть, любовь.       Том мешкается, но лишь несколько секунд, обвивая его руками в ответ и сминая его губы властно и голодно, и Гарри передаёт по связи свою эйфорию, с удовлетворением ощущая отклик. Том наконец открылся ему, сняв щиты, и теперь он может снова чувствовать его, впитывая чужую любовь и отдавая свою. Это прекрасно, это восхитительно, это самое прекрасное, что он когда-либо чувствовал, и он знает, что то же самое испытывает и Том.       Его Том. Его Тёмный Лорд. — Рад, что мой подарок тебе понравился, — усмехается Том, когда они отрываются друг от друга, разглядывая его встрёпанные волосы, помятую мантию и криво завязанный галстук. — Очень, спасибо. Нам надо поговорить, Том, — серьёзно заявляет Гарри, и Том кивает, отпуская его, садясь в кресло и указывая на то, что по другую сторону стола.       Гарри игнорирует это, залезая прямо на столешницу под удивлённым взглядом. — Ты прав, ты — Тёмный Лорд, ты делаешь плохие вещи, — Том фыркает от этого определения, но не перебивает, — и продолжишь, и даже твои чувства ко мне не изменят этого. Я не прошу тебя становиться кем-то вроде Дамблдора и агитировать за равенство и добро, ведя себя как заядлый моралист. Это будешь не ты, а я не хочу ломать тебя и переделывать, и надеюсь, что ты думаешь то же самое обо мне и не горишь желанием превратить меня в мужскую версию Беллатрикс, — Том, помедлив, кивает, и Гарри с воодушевлением понимает, что не он один мучился из-за вчерашнего и переосмысливал всё. — Я хочу и прошу только, чтобы больше никто не погиб без особой необходимости. Массовые убийства и пытки маглов ничего не дадут, ты можешь победить без этого. Пожалуйста. — То есть ты присоединяешься ко мне? — уточняет Том, а он закатывает глаза. — Нет, я не присоединяюсь к тебе. Но я и не буду сражаться против. Я теперь нейтральная сторона, вот. Было бы классно, если бы ты и Дамблдор заключили мир, и все остались в выигрыше, но это невозможно, так что я предпочту, чтобы победил ты, сохранив жизнь дорогим мне людям.       Том выглядит довольным таким объяснением, и Гарри накрывает его ладонь своей, осознавая, что уже не сможет без мужчины — да и не хочет. Том делает его счастливым, давая почувствовать себя любимым и нужным, и Гарри знает, что дарит то же в ответ, что только вместе, только рядом друг с другом они могут стать семьёй, поняв, что такое настоящая любовь. Но они должны принять друга друга такими, какие есть, и найти компромисс, который поможет сохранить их отношения и не пустит трещину, оставив недомолвки и тихую злость. — Я помню то, что ты сказал вчера насчёт своих целей и победы, и если твоё очищение не включает в себя уничтожение маглорождённых, то всё в порядке, — добавляет Гарри, отрезая себе все пути отхода, принимая новую реальность, где он больше не Избранный, которому предначертано уничтожить Лорда Волдеморта. — И убийство Дамблдора? — с сомнением конкретизирует Том, и Гарри решительно кивает. — Я не хочу, чтобы он умирал, несмотря ни на что, но если его жизнь — цена нашего будущего, то я смирюсь с тем, что ты убьёшь его.       Том не произносит ни слова, просто утягивая его на свои колени и целуя в висок. Его восхищение и ликование приливом омывают разум Гарри, и он жмурится, утыкаясь носом в изгиб шеи и ёрзая, устраиваясь удобнее. Гарри действительно готов принять смерть директора, хотя часть него всё ещё питает к Дамблдору тёплые уважительные чувства и после будет страдать, но тот прожил довольно долго и насыщенно, и Гарри не может окончательно простить того, что от него скрывали информацию — всё лето никаких известий о волшебном мире, ни единой весточки от друзей или Сириуса, затем отказ делиться планами Лорда и вообще раскрывать хоть что-то о его деятельности, и самое главное — молчание касательно пророчества, причины, из-за которой погибли его родители, а он оказался навечно связан с тем, кого называют самым могущественным тёмным волшебником.       Мысль о пророчестве жалит, вырывая из размышлений о причинах позволить убить Дамблдора и успокоить собственную совесть, и он вскидывает голову, заглядывая в красные глаза. — А что с пророчеством? — Ничего, — пожимает плечами Том, оставаясь абсолютно равнодушным. — Оно больше не имеет значения — что бы ни говорилось во второй его части, я не хочу это знать. Ты со мной, ты мой, а прочее не важно.       Том говорит это незаинтересованным тоном, будто перечисляет список учебников, а у Гарри в груди распускаются цветы — больше между ними нет никаких преград, больше нет ничего, что могло бы встать между ними и разлучить их. Они вместе, они любят друг друга, и смогут справиться со всем. — Я люблю тебя, — Гарри выдыхает признание в тонкие губы, прижимаясь к ним в интимном нежном поцелуе, и его талию обхватывают сильные руки. — Я тоже тебя люблю, — мягко шипит в ответ Том, улыбаясь.       Теперь всё точно будет хорошо.