Love or war

Годы имеют поразительное свойство проноситься незаметно. Да так прытко, что порой и главные герои собственных историй до последнего стенают: мимо, всё мимо меня. Десять лет с момента побега незатейливо промчались, отрезав беглянку от места, где та однажды потеряла свой покой. Будто не мой мучитель провёл очередной десяток в недрах проклятого леса, а я… вместо него, или, что ещё хуже, рядом. Сентфор неуловимо меняется, одни уезжают, другие занимают их места, продолжая без конца нестись сломя голову даже здесь, в атмосфере живого капкана с акульими клыками, грозящего вот-вот захлопнуться. И кафе в центре с наполовину перегоревшими гирляндами вывесок слабым маячком тлеет посреди сгущающегося тумана. Своды цирковых шатров шпилем разрезают пыльное Сентфорской небо. А они вообще исчезали? Может, он всё это время был здесь, ждал?.. Мне и собственный побег приснился?.. Оглянусь на блик в мутной витрине, а на мне юбка выше колена и глупая вязаная шапка не по размеру; вот-вот оконные створки глухо пророкочут и мама позовёт на обед. Только-только стукнуло шестнадцать, и словно по щелчку проблемы, самой страшной из которых оставалось расставание с местным выскочкой, сменились настоящим кошмаром. Да нет же, глупости. Кожа на ладони горит от прикосновений металлической ручки чемодана. Тогда был канун Нового года, а сейчас — всего лишь ноябрь. Грязный, душный, бесснежный. Сентфорский, словом. Расстояние сокращается стремительнее, родная мигрень начинает бить по ушам, неистовствуя. Ноги несут сами. Ради чего, Сара? Взглянуть, убедиться? Это не мираж — ткань жёсткая, настоящая, и боль, грохочущая в рёбрах — тоже самая что ни на есть реальная. Цветастый полог с шелестом опускается за спиной, отрезая от всего мира. Голова трещит от смеющегося звона прутьев клетки. Оборачиваюсь к изнанке алого шатра, замираю, как зачарованная. От осознания, что я снова в этой ловушке, так глупо — жертва сама примчалась к мышеловке, подставляя тонкий хвост под кольцо, что вот-вот захлопнется и поминай как звали, — внутри всё холодеет. Тупо озираюсь по сторонам. Бесчисленные ряды кресел в глубине алого бархата, зал совершенно пуст. Ненавистная, вездесущая цирковая музыка, переплетение запахов гнили, женского парфюма и роз, бесцветная сцена, кажущаяся небольшой, хоть и вмещала когда-то всю ораву чудиков. Взбираюсь непослушными ногами по ступенькам, ступая выходя из центра к краю, к рядам предполагаемых зрителей. Будто представляя себя приветствующей толпу тупых взглядов с распростёртыми руками. Игру прерывает страшно знакомый баритон. — Здравствуй, Сара. И весь флёр очарования улетучивается, голову простреливает тупой болью. Внутри гадко, мерзко. Озираюсь на сцену — память в точности воспроизводит силуэты друзей, схваченных прямо здесь в мою последнюю ночь пребывания в проклятом городе, связанных, измазанных в грязи и собственной крови. — Здравствуй. Это не мой голос. Не мои ноги принесли меня сюда, не мои руки тянутся к поверхности личины, чтобы костяшкой огладить скрытую за выбеленным слоем папье-маше щеку. Он протягивает руку — единственный открытый участок кожи за исключением полосы шеи с витком шрама в уголке, — я покорно вкладываю в неё ладонь. Прикосновение отдаётся током. Отрезвляет получше пощёчины. Отшатываюсь. Смотрю на него, как обезумевшая. Взгляд болезненный, атмосфера давит неумолимо. Больше всего хочется оказаться на улице, втянуть носом пыль сентфорского воздуха, упасть в траву и смотреть на облака. Серые, грязные, ненавистные. — Будешь снова просить меня остаться? — силюсь выдавить из себя усмешку. — А ты согласишься? — отзывается он бесцветно. Пожалуйста, только молчи. Прошу, не… — Неужели моя маленькая злодейка в самом деле решила вернуться? — нависает он надо мной тяжелее сводов свинцового неба. Сглатываю, не в силах отвернуться. Терплю прикосновения горячих рук, кажется, оставляющих всепенные ожоги, поглаживания костяшками, отчего-то такие нежные, будто боится сломать дорогую куклу. — Всего лишь усомнилась, — отвечаю уклончиво, вздрагиваю, будто запоздало понимая, о чём говорю. — И это ничего не значит, — добавляю жёстче. Он усмехается, касаясь большим пальцем линии губ. В отстветах цирковых прожекторов рассматриваю его глаза — цепкие, ледяные, такие серые, каких я прежде и не видела. Строгие с застывшей насмешливой укоризной. Меня ведь в самом деле ничто здесь не держит. Мать после произошедшего предпочла делать вид, что ничего и не произошло, продав душу местному дьяволу какой-то секты. Пропагандируют добро, позитив и полное отрицание. Аж тошно. Серьёзных отношений у меня никогда не было — едва ли хоть один парень станет терпеть тот потрясающий букет фобий и кошмаров, оставленный мне с поцелуем на память от Человека. И у меня нет сил. Нет желания. Я устала просыпаться каждую ночь, разрываясь хриплыми стонами и отвращением к себе же, потому что ублюдок в маске решил, что взять меня во сне — отличная идея. И ведь усилий сверх желаемого прилагать не нужно. Как я это называю? Естественные реакции тела, ага. Я не хочу, я противлюсь, барахтаясь, как тонущая собака — он делает, упиваясь разрывающими меня противоречиями. Вздрагиваю от нового прикосновения. Жар губ на затылке, неторопливая пытка влажного рта от плеча к плечу. На мне ведь было пальто… — замечаю рассеянно, оборачиваясь в чужих руках. Тех самых, которым отдалась однажды. Сглатываю. Этот магнетизм отвергать до абсурдного глупо, хоть из рационального в нём один лишь факт наличия. Объёмистым куполом застывает вшивое зачем, вечно остающееся без ответа. Всесторонне не понимаю себя. Вроде, проще простого, чернее чёрного, белее белого — поддайся, раз так невыносимо хуёво, раз ничего не держит, а одиночество привычно душит мерзкой удавкой. Не поддавайся, раз до сих пор желаешь что-то доказать всем и каждому. С ума сводит неумолимая тяга, бесчисленные пульсации на местах соприкосновения и реакции тела. Нужно выйти, дождаться, пока полог с шелестом захлопнется, и бежать, бежать сломя голову. Подальше от него, от Сентфора и прошлого. Моего прошлого, рискующего разрушить то скудное, пока ещё сохранившееся настоящее, претворившись в будущее. Я не в силах отвести взгляд от своего мучителя, вечного героя ненавистных мне кошмаров. Ненависть тает, оставляя комок из спутанных чувств обнажённым, страха перед ним я не испытываю — хотел бы свернуть мне шею, занялся бы этим ещё в больнице, не рискуя загреметь в участок к Никсону за совращение. Боюсь лишь исхода встречи. Чёрт его знает, где окажусь по итогу. — Поужинаешь со мной?.. — спрашивает он совсем тихо, вырывая меня из оцепенения противоречий. Нервозный смешок совсем не к месту слетает со сжатых губ. Тихонько киваю, позволяя увести себя в закулисье. Множественные коридоры, связывающие шатры, пролетают размытой стеной. Помещение столовой расступается готическим интерьером. Стол застелен алой скатертью, уставленный разнообразными блюдами, свечи в витых подсвечниках тлеют, бросая отблески на столовые приборы и глаза спутника. — Знал, что я приду? — выдыхаю сквозь стиснутые зубы. Мой мучитель качает головой. — Ждал тебя с того дня. Хмыкаю от столь романтичного уточнения. Он выпускает меня из рук, приближаясь к ширме. По плечам ползёт тревога. Мерзкое дежавю. — Примеришь? — в мои нелепо возведённые к собственной шее руки кочует вешалка с платьем из чёрного шёлка. — Снова эта игра с переодеваниями? Он хмыкает, кивая на ширму, и отворачивается. Ясно, предоставить мне пути отступления ты не соизволил. Со вздохом преодолеваю расстояние в пару метров до ширмы и натягиваю на себя платье. Длинное, но при этом безусловно откровенное. На столике за ширмой отыскал пару босоножек с тонкими ремешками и серьги-цепочки из серебра. Чёртов извращенец-эстет. Образ продумал до мелочей. Выбираюсь из-за ширмы, неловко покашливая и Человек послушно оборачивается. Под его внимательным взглядом подмывает прикрыть оголённые плечи. Жалею, что так наивно позволила ему прибрать к рукам пальто — не холодно, но неуютно. — Ты выглядишь великолепно, Сара. Хрупкая юность оформилась в потрясающей красоты молодую женщину. Комплимент не цепляет. Мне, конечно, изящнее речевого оборота «крутая задница, детка» едва ли что-то говорили, но. Да кому я тут врать принимаюсь. Щёки исправно подрумянились, заставляя мучиться от нехватки воздуха. Игнорирую протянутую ладонь, от бёдра вышагивая к зеркалу — расписному с витыми ножками. Не думала, что у него есть зеркало. Не понимаю и сейчас, как он до сих пор не разгрохал его при своём-то темпераменте. Разрез почти до самой талии не оставляет простора воображению. Спина обнажена, опутанная тонкой шнуровкой, изящная драпивка спускается к подолу, корсаж приподнимает грудь. И платье без преувеличений великолепно. Я таких не носила никогда — те, что были надеты в школьные годы, по соблазнительности в подмётки не годятся, а что может себе позволить клерк с зарплатой в две сотни долларов ежемесячно? Правильно, редкие шмотки из секонда. Ненавистные, обжигающие теплотой ладони касаются кожи. Неощутимо, едва уловимо, испепеляюще-нежно. Совсем не как на больничной койке; и совершенно не сравнимо со снами. Пара мазков по коже, и он убирает руки, избавляя от очередной пытки. Кончики волос подхвачены, и я болезненно впиваюсь взглядом в идиотскую маску. Ну и что у тебя на уме, эстет недоделанный? Вырвешь волосы? Меня затыкает достаточно холодное хмыканье. Замолкаю, едва не залившись возмущённой речью, придущенная стыдом. Прикрываю глаза, признавая, в конце концов, что максимумом боли в этих руках может стать разве что парочка десятков затрещин. По заднице, разумеется. Волосы оказываются подняты в причёске, напоминающей пучок. Весьма элегантный, аккуратно закреплённый шпильками пучок. Эй, а существует та часть дамского образа, за которую ты не сможешь с таким пафосом взяться? Может, ещё маникюр мне сделаешь? — Ты великолепна, — подсказывает мой мучитель выдохом в теперь уже полностью оголённую спину. И все колкости улетучиваются. До единой. Стул за спиной оказывается галантно задвинут. Всё же, каким бы монстром ни являлся, манеры имеет истинно аристократические. Он точно был сыном верхушки из знати. То-то от чопорности порой тошнит. Вежливость прёт со всех щелей, вездесущее очарование почти душит. Фантазия на колкости иссякает, а его невозмутимость совершенно не способствует продуктивности. Манера язвить не даёт покоя. — А конкретно, насладиться вечером в полной мере, моя дорогая, — поправляет он. Задыхаюсь от возмущения, рывком ладони сметая расположенные по правую руку столовые приборы. — Прочь из моей головы! Он лишь качает головой — мой ночной кошмар, потягивая вино из хрустального бокала, не гнушась разглядывать меня сквозь фигурные насечки. Без маски всё не то. Антураж образа никуда не делся, пропади он пропадом, но я будто влезла куда глубже, чем могла вынести. Он сидит напротив, убийственно спокойный — и от возмущения вот-вот задохнусь. — Слишком хороша, чтобы сдаться без боя, — констатирует он с бархатистой усмешкой, едва промокнув губы салфеткой. — Это мне в тебе нравится. Хмурюсь. Голова начинает мучительно трещать, будто по его заказу. — Это ведь всего лишь очередная красивая маска?.. — шепчу, зная ответ. — Покажи изнанку. — Ты останешься со мной? И это звучит так отчаянно. Не вопросом, не приказом. Просьбой. — Я… — осекаюсь, сжимая в пальцах ткань платья. Сейчас начну оправдываться, словно перед ребёнком, которому не могу дать сладкое перед обедом. Почти стыдливо опускаю глаза. Дома в Балтиморе меня ждёт кошка, несданная отчётность и босс, зазывающий на свидания по пятницам. Роняю лицо в ладони, потирая виски. — Такие решения не принимают сгоряча. Как минимум, нужно поручить Лию соседке. Я сожру саму себя, если по моей милости от голода умрёт ни в чём неповинная кошка. — Это честно, — соглашается он. — Немного времени у нас и в самом деле есть. — И всё же?.. — Поощрения только после. Прими решение, любовь моя, — откровенно смеётся надо мной его красивая маска. Как был мерзавцем в восемьдесят шестом, так им и остался.

***

Буравлю невидящим взглядом барную стойку, перекатывая нетронутый стакан с водкой по столешнице. Тающие льдинки позвякивают, ударяясь о стенки. Таким был мой вечер в день первого представления цирка. С продолжением в баре казино Чёрных Драконов, куда меня впервые за ручку притащил Вишня. Сейчас его нет рядом, а меня саму ноги принесли сюда. А ещё в стакане самая приличная водка из бара, которую я непонятно зачем вообще заказала. Нужно принять решение. Сил на это решение нет. Краем сознания отмечаю скрип хокера поблизости, приглушённые приветствия и треск крепких рукопожатий. — Принцесса?.. Вздрагиваю. Право так называть меня имел один единственный человек на свете. Оборачиваюсь, вперившись взглядом в знакомое лицо. Не верится. Те же глаза цвета льда, сияющие озорством, та же улыбка и крупные кудри смоляных волос, уложенные в подобие причёски. Привычную кожанку сменил на классический костюм. Уж не знаю, насколько изменилась я, но вот он чертовски похорошел. Вишня бросает взгляд на содержимое стакана, снова на меня, затем коротко кивает бармену и под руку уводит куда-то, стаскивая с хокера. Наверное, дело в усталости от всего навалившегося. Не успеваю возразить, лениво плетусь следом. Мне, по правде говоря, всё равно. Усаживает на кожаный диван и всматривается в моё лицо настороженно — как на тикающую бомбу замедленного действия, наверняка раздумывая, что с таким неожиданным подарком судьбы делать. — Виски? — спросил он вполголоса. — А ты с того начал, красавчик, — я усмехнулась, с чрезвычайно довольным видом потирая ладошки. — Я пошутил, — погасила всю радость моя неожиданная партия на вечер, выуживая из шкафа всего один стакан. — С тебя хватит на сегодня. Я задохнулась от возмущения. Мало того, что помешал спокойно напиться, так ещё и приволок в своё драконье гнёздышко непонятно зачем. Закинула ногу на ногу, складывая руки на груди. Пассивная агрессия тоже проявление негодования. Молчаливое осуждение — вполне себе оружие в руках недовольной женщины. И чтоб ты подавился, жмот несчастный, я хочу выпить. — Не хочешь сыграть? — предлагает он. А? Серьёзно? Задумываюсь, рассматривая его — совершенно расслабленного. Всё не могу понять подоплеку поступков. Сам ягодный казанова привёл и предлагает сыграть. Любопытно. И самое главное... А что я теряю, собственно? Не всё же с монстрами ужинать. Можно в порядке исключения привезти в Балтимор и что-то хорошее из воспоминаний. — Не откажусь, — задумчиво проговорила я. — Спустимся в казино? — Любовь или война, Принцесса? — игнорирует он мой вопрос с привычной наглостью. Искра озорства отлетает от серых глаз и прижигает мои щёки. Задумываюсь. Секунд на десять. — Война, Вишня, — отвечаю с улыбкой. — Выбрала бы любовь, предложил бы покер на раздевание, — недовольно бормочет сероглазый дьявол. — Между прочим, многое упускаешь, Принцесса. — Ага, даже не сомневаюсь, — в голову пришла совершенно бредовая идея. Настолько, что просто не может не быть озвученной. — Как насчёт «правды или действия»? Точно не ожидал, что я предложу детскую игру с вечеринок. Вишня сглатывает, залпом ополовинивая сжатый в руке стакан. Кажется, не я одна вполне чётко припоминаю последствия одной из таких забав для нас двоих. — Какие-то запреты? — деловито интересуется он. — Абсолютно никаких, — с той же интонацией отвечаю я. И мне определённо не чудится этот блеск в его глазах. Происходящее обещает быть как минимум забавным. — Если захочешь правды, мне придётся соврать, что я в самом деле по паспорту Вишня, — насмешливо предупреждает он. — Это было бы слишком просто, — кивая, соглашаюсь я. — Правда или действие, Вишня? — Правда. — Почему ты даже спустя столько лет так упрямо игнорируешь моё имя? Вишня задумчиво провёл стаканом по столешнице, размазывая по поверхности конденсат. Действительно задумался, насколько я могу судить. Что, неужели он действительно не всех девчонок, к которым мечтал под юбку залезть, так называл? Я чем-то выбилась из послужного списка. А, ну, по сути, да. Я же так и не попала в него. — Мне слишком нравится и твоё имя, — Вишня выдерживает паузу, смотрит на меня и молниеносно облизывает губу, — И дразнить тебя, Сара. Вау, спасибо, дружище, изволь принести тряпку? Я не железная твои Дон Жуанские выкрутасы терпеть. Коротко откашливаюсь, гораздо более хрипло чем стоило бы, спрашивая: — Правда или действие? — Правда. — Где ты была, прежде чем заглянуть в бар? Давлюсь виски, закашливаясь. Рассеянно пялюсь на свои колени в разрезе платья, хмуро потирая переносицу пальцами. Воспоминания о пережитом ужине кружат вереницей, беспомощно пытаюсь придумать самую правдоподобную отмазку. — На неудачном свидании, — однако, ни на йоту не лгу я. Он поджимает губы. С тоской теряю в его лице искры привычного озорства. Надеюсь, ты просто ревнуешь, а не переживаешь за меня или что-то в этом роде. Потому что учитывая, с кем было моё внеплановое рандеву, не волноваться сложно. Как минимум. — С кем? — выпаливает он, прищуривая и без того хитрые глаза. Всё-таки крошечный укол ревности. Признаться, даже несколько щекочет самолюбие. — А это уже следующий вопрос, — прикладывая палец к губам, давлю усмешку. — Теряете хватку, молодой человек. — Действие. — Сними рубашку. — А ты, я погляжу, наоборот преуспеваешь, — он отставил стакан и сбросил с плеч пиджак, неторопливо перебирая пальцами пуговицы. И, оказавшись обнажённым по пояс, потянул руку обратно к пиджаку. Будь у меня лазеры в глазах, отстрелила бы ему кое-что. — По условию, только рубашка, Принцесса, — дразнит он. <ab>— Иди-ка ты к чёрту, — бормочу, отбирая у него пиджак. Притискиваю к себе, с каким-то затаённым восторгом вдыхая его запах. Накидываю на плечи, кутаясь чуть ли не по макушку — он как раз прикрывает мои нецеломудренно голые колени. — Действие. — Вообще-то я раздевался не чтобы на тебе одежды в два раза больше стало. Кстати об этом, — едва не соскользувшая с моих губ усмешка сменяется волной паники. Что ты там задумал, говоришь? — Позволь избавить тебя от этой дьявольской приблуды, — я прыснула от смеха, когда он указал на босоножки. Честное слово, ни разу на моей памяти никто ещё так каблуки не называл. Ну, разве что, кроме меня же. И ей-богу, лучше бы платье. — Отказываясь от покера на раздевание, я только облегчила тебе задачу, да? — бормочу, с показательным недовольством морща нос. — Ага, — смеётся он, присаживаясь на колено перед диваном. — Но считай, что тебе повезло. Я бы всё равно тебя в два счёта обыграл, Принцесса. Застёжка щёлкнула и босоножка беззвучно упала на пол. Контрастно горячая ладонь подхватыватила ступню, машинально выводя на щиколотке мелкие узоры. Подожди, речь была только о босоножках... А чёрт с ним. Сбрасываю к чёртовой матери пиджак — от подкатывающего к промежности жара и без того дышать невозможно. Кудрявый дьявол размеренно разминает ступни, невесомо пробегает пальцами по щиколоткам и оглаживает икры. Поползновений выше коленей, как ни странно, нет. Будто обозначил для себя черту, за которую переступать не собирается. Откинулась на спинку дивана, едва не растекаясь от удовольствия. Вдоволь наигравшись, он также бережно застегнул ремешки на щиколотках. — Правда. Хотя, кажется, самое время начать бояться твоих вопросов, — признался он с улыбкой. — Ты, конечно, доигрался, но это напрасно, — ответила на улыбку непроизвольно. — Как идут дела у Чёрных Драконов? — В целом, расширяемся. Перевели часть бизнеса в Филадельфию, Аарон обосновался там же. А я продолжаю стеречь свои драконьи владения в мучительном ожидании, — это, вроде как, шутка, но нам обоим не смешно, — пока сама Принцесса соизволит заглянуть в гости. — Считай, что дождался, дракон. Действие, — я опасливо постаралась перевести тему. — Ты вроде танцами занималась до переезда в Сентфор, — Вишня поймал мой возмущённый взгляд и поспешил объясниться. — Майкл ещё тогда растрепал. Так вот, Принцесса, станцуешь для меня? Сумасшедший? Но это, по крайней мере, лучше выяснения отношений, чей срок совсем истёк. Молча поднимаюсь, преодолевая расстояние в пару шагов. Ламинат умиротворённо поскрипывает под каблуками. Облокачиваясь бёдрами о столешницу, отбираю стакан, опустошая в один глоток. Вытираю тыльной стороной ладони губы, чувствую стекающую в разрез платья каплю. Запоздало понимаю, что наверняка смазала помаду, но становится слишком плевать, когда он смотрит на меня так. С явным предвкушением. Выхватываю из стоящего на краю стола органайзера ножницы, рывком отсекая добрую половину длины платья. Шёлк цвета воронова крыла смиренно опадает к ногам. На какую-то жалкую секунду всё же задумываюсь — а платье, между прочим, было красивым. Тянусь к телефону, включая Элис Мертон. Громкость на максимум, последняя сигарета извлечена из чёртовой пачки. Со всеми этими штучками госпожи-судьбы, не брошу никогда. Ах, да! Придётся, если я останусь с цирком. Украдкой задумываюсь, в каком моменте своей жизни свернула не туда, чтобы оказаться в перечне потенциальных трофеев Вишни накануне вступления в ряды чудиков, но виски достаточно быстро ударяет в голову, вытесняя из неё всё лишнее. Прикуриваю от протянутого огня, вынимая из волос шпильку. Рассыпая копну по плечам, удовлетворённо ловлю своё отражение в зеркале. Зеркало в пол в кабинете… Задумываюсь, на кой чёрт оно сдалось Вишне. Мысль приходит сама собой: если не ради собственного любования, то для приходящих девчонок. Начинаю смеяться, — и это только раззадоривает. Кладу руку на его шею, собственнически сжимая. Его красивое лицо обдаёт поток прозрачного дыма. Невесомо касаюсь приоткрытыми губами рта, заглядывая в глаза — прислоняю свои пальцы с зажатой сигаретой к его губам. Ответный поток дыма заставляет прикрыть глаза. Это интимнее секса. Определённо. Провожу рукой по широкой мужской груди, язык вкрадчиво проскальзывает по сухим губам. Едва ли смогу наиграться, но отстраняюсь, стоит музыке зазвучать. I like digging holes and hiding things inside them. Бёдра покачиваются почти инстиктивно, как сотни раз под бессмысленную музыку в клубах. И едва ли это продемонстрирует сохранившиеся навыки. Его взгляд скользит по моему телу, как мой собственный, когда я танцую для себя дома. Закрываю глаза, предпочитая сделать вид, что и в этот раз никто за мной не подсматривает. Будто и не для него танцую. Cause I've got memories and travel like gypsies in the night. Срываюсь в совершенное безумие. Кажется, это мой последний шанс оторваться от всей души, прежде чем мой личный подкроватный монстр займёт ложе на всю оставшуюся вечность, за ногу утащив с собой. Движения смелее, развязнее, ближе — на грани приличия. И без того короткая юбка безбожно задирается. То ли дело в алкоголе, то ли чего похуже. Прочёсываю волосы пальцами, откидывая мешающую шевелюру с глаз. Подпеваю, вперившись взглядом в лицо своего молчаливого наблюдателя. Будто спрашиваю, не останавливаясь ни на миг: нравится? Вишня лишь качает головой и я почему-то точно знаю: иначе и быть не может. I've got no ro-oh-oh-oh-ots. Какая-то извращённая форма вуайеризма. И нам обоим определённо слишком нравится чтобы остановиться. Я никогда не пила ничего крепче вина, а Вишня предпочитает чистый виски. Запоздало понимаю, во что вляпалась, водя руками по собственному телу. Музыка стихает и я успеваю качнуть бёдрами ещё несколько раз прежде чем остановиться. Тяжело дышу, и понять бы ещё — от усталости или потому что он все ещё так голодно на меня смотрит. — Правда или действие, Вишня? Он перехватывает мою ладонь, до сих пор удерживающую сигарету, и затягивается дотлевающим фильтром. Бросаю взгляд на пепельницу: мой окурок с отпечатком помады тонет в двух десятках идентичных. — Правда. Танец был его ошибкой. Или моей, — не успеваю разобраться. Оказываюсь слишком распалена чтобы удержать эту игру в адекватном русле. И всё же, ты был прав. Самое время начать бояться моих вопросов. — Вишня, — откашливаясь, звучу как можно твёрже. Дожидаясь его вопросительного взгляда, продолжаю. — Как ты относишься к сексу на одну ночь? — Иногда случается. Сентфор, всё же, такая себе казарма для благородных девиц, — я вскинула брови, потянувшись к стакану с виски, уже бесцеремонно помеченному следами тёмной помады. — А что насчёт тебя, Принцесса? — Это и есть твой следующий вопрос? — вновь едва не захлебнувшись виски, тактично поинтересовалась я. — Стой... Нет. Расскажи лучше, почему ты сбежала тогда? — спросил он чуть севшим голосом. Кажется, не для меня одной тема осталась болезненной. — Не могла иначе, — честно и чуть виновато созналась я. — Мне хотелось сбежать на край света и стереть себе память. Этот город оставил ворох травм пострашнее парочки сломанных той демонической тварью рёбер. Класс, мы всё же вернулись к выяснениям отношений. Он кивает, тянет ко мне руку и кутает ледяную ладошку в свою. Произношу одними губами тихое «спасибо». — Правда, Принцесса. — Что это было тогда? — перехватываю недоумённый взгляд, кусая сухие губы. — Поцелуй на вокзале и…то, что ему предшествовало. — Влюблённость, — просто отвечает он. — Случается, и такие теряют голову. Встаю, наполняя стакан и опустошая разом. От крепости жжёт горло, но хуже уже не станет. Присаживаюсь на край стола, ссутулившись. Пытаюсь расправить плечи — кажется, выходит только хуже. Треснул последний стержень. — Правда, — тоскливо усмехнулась я, предвкушая очередное болезненное воспоминание. — А чем же это было для тебя, Сара О’Нил? — позвякивает бокал в его пальцах. Мерещится треск ещё одной годами возводимой стены безразличия. — Первой любовью, наверное, — бормочу, смаргивая взявшиеся откуда-то слёзы. Давно ведь уже не обидно, этой ранке десять лет в обед, давно зажила и покрылась рубцовой тканью. Но слёзы всё равно текут. Горячие и бессмысленные. В самом деле, дурацкая, отвратительная игра. — Так любовь или война, Принцесса? — повторяет он, разводя мои ноги чтобы встать ближе. Расцветающий внутри восторг сметает тревоги. Кажется, только и ждала этого. Зарываюсь пальцами в смоляные кудри — как хотела с первой встречи у музея. Тянусь к виску, проводя кончиком носа полосу от мочки до скулы. — Я не меняю своих решений, — авторитетно заявляю, заглядывая в эти удивительно-наглые глаза. Он утирает текущие по щекам слёзы почти любовно, трепетно терзая губы, опутывая объятиями, словно в доказательство, что никуда я в этот раз от него не денусь. — Уверена, что не захочешь снова оставить своего дракона совсем одного? — пальцы на его плечах дрогнули от укора. И я не могу сказать и слова. Все и ни одного крутятся на языке. Слёзы хлынули новым потоком, и я впилась в его губы едва не яростно. Заткнись, заткнись, ещё раз заткнись. От дикой пляски сплетающихся языков закружилась голова. Удушливый жар, разрывная эйфория. Слишком долго мы оба хотели этого, а сейчас от силы этого желания почти больно. И я хочу послать его к чёрту, когда он отстраняется и дарит этот отвратительно-тоскливый взгляд. Я толкнул его в плечо. А затем ещё и ещё раз. Не отодвинулся и на миллиметр, по-прежнему продолжая прижимать собственным весом к столу, стоя между моих разведённых ног. Когда слёзы начали душить с новой силой, запястья были перехвачены. Губы терзает требовательный поцелуй. А я просто забываю дышать. С таким исступлением целуют, прощаясь, но обратный рейс лишь через неделю. И он прав. В один момент поезд увезёт меня обратно, это необратимо. — Я серьёзно, Принцесса, — бормочет он, в упор глядя на меня. — Пути назад не будет, ты же понимаешь? Он смотрит так, что вся напускная решительность сдувается со скоростью воздушного шарика. Почти как во время танца, разве что до того трепетно, что сердце щемит. Стена напускного трещит под прикосновениями, выпуская всё скопленное, нерастраченное. Моя любовь с глазами цвета льда, тепла которых хватит на нас двоих. Я скучала по нему. Безумно скучала. Вместо ответа снова целую его. Слова здесь и не нужны. Бессмысленны. Взгляды, жесты, касания — диалог на уровне трепета. Когда сказать нужно так много, что в слова всё не уместится. Полосы шнуровки на спине с треском рвутся. Разражаюсь смехом, кажется, ни капли не жалея. Язык очерчивает шею, змейкой проскальзывая к ложбинке меж ключиц. Дыхание предательски сбивается. — Если снова укатишь в свой Балтимор, я тебя в багажнике привезу обратно, — проворчал Вишня. — Поняла меня? — киваю, вскрикивая, когда полоска изрядно промокших трусов оказывает отодвинута и в тело проскальзывают два пальца. — Вишня… — шепчу почти в мольбе, перемежая с хриплыми стонами. Упираюсь лбом в плечо, сдавленно бормоча, — Пожалуйста… — Юджин, — насмешливо отвечает он, ускоряясь до невозможного. Слишком резко, слишком порывисто и быстро. Но его всё равно мало. И этих прикосновений, пальцев в теле, укусов и тяжёлого дыхания в шею — мало до той степени, что выть хочется. И как только я собираюсь сообщить ему об этом, всё прекращается. Он убирает свою блядскую руку, облизывая свои ещё более блядские пальцы. Тянется к стакану, как ни в чём не бывало. Костерю его на все лады в собственной голове, старательно глуша рвущийся наружу жалобный вой. Не пытаюсь сдвинуться с места, лишь соскальзывая со столешницы так, чтобы опираться на неё ягодицами. Не пытаюсь поправить бесстыдно задранную, по-дилетантски укороченную юбку. — А в чём дело? — язвительность выбирается наружу, стоит мне чуть перевести дыхание. — Решил сменить тактику? — Всего лишь не хотел, чтобы ты кричала «Вишня» на весь кабинет. — Я могла стонать «Черешня», раз тебя что-то не устраивает, — цокнула я, уклоняясь от поцелуя. Ладонь вновь ощутимо надавила на промежность под полосой белья, и шутки — одна тупее другой — застряли прямо в горле. Протест, напускной и быссмысленный, как слова, как все до единого страхи — ощутимо подтаял. И всё же, злилась безумно. Хочешь поиграть? Да без проблем, только пристегнуться не забудь. Ненароком шею на виражах свернёшь. Я подтолкнула его к стулу, и он покорно привалился к спинке. — Правда или действие, Юджин? — ставлю ногу, обтянутую чулком, на его бедро. — Действие. — невозмутимо отвечает он. Выбирая войну, я, впрочем, знала, на что иду. Как и он, зная мой темперамент, прекрасно понимал, на что себя обрекает. Эта невозмутимость с застывшей на губах ухмылкой раздражает пуще обыкновенного. Одно дело — когда он, Дон Жуан недоделанный, шутливо флиртует в драконьем баре, и совсем иначе эти вошедшие в обиход маски ощущаются наедине. Содрать бы живьём. — Будь добр, посиди смирно…какое-то время. По сдавленному шипению понимаю, что довольна собой. По тому, как ткань джинс натягивается, а Вишня выпускает воздух сквозь сжатые зубы — преисполняюсь крайним самодовольством. Совершенно случайно задеваю кончиками пальцев твердеющий член. — Принцесса, — начинает он и осекается — я сильнее надавливаю на него. — Черт возьми, Сара. По пояснице мурашки ползут от стали в голосе. Тоже бесится. Самому не терпится. Разделяю его позицию. Это как не есть сладкое год и столкнуться с шоколадкой, которую и хочется, и колется, и она сама ещё поиздеваться успеет. Продолжаю самозабвенно дразнить его, война же всё-таки. А на войне все средства хороши, как известно. От неожиданности успеваю сдавленно взвизгнуть. Он молниеносно подрывается со стула, разворачивая меня спиной, и припечатывает тяжестью тела к столешнице. Пытаюсь вырваться, дёрнуться, ударить — вполне безуспешно, вновь слышу над самым ухом усмешку и царапаюсь о стол, сдавленно чертыхаясь. Юбка оказывается задрана к талии, тёплая ладонь медленно оглаживает ягодицы, оттягивая резинку трусов. По заднице прилетает ощутимый шлепок. Кажется, я и в самом деле за минувшие годы позабыла, за что полюбила этого несносного, просто невозможного парня. — Вишня!.. — с шипением вырывается из горла. Стараюсь звучать как можно более угрожающе, но голос предательски дрожит. — Если сейчас же не... Я сдавленно пискнула от прилетевшего по заднице шлепка. — Позволь поинтересоваться, что сделаешь? Застонешь меня до смерти? От контраста прохлады столешницы и жара ладоней колени предательски подгибаются. Не была бы так настойчиво прижата к краю стола, ничком бы свалилась на пол. Очередной удар по ягодицам переходит в поглаживание, он подбирается к складкам, приподнимая резинку трусиков, и — та с треском возвращается на своё место. Упираюсь лбом в столешницу, стараясь не скулить от желания слишком явно. — Вишня… — начинаю я и задыхаюсь стоном от нового шлепка. — О, тебе помочь? — измывается он, прижимаясь. Ухо обдаёт жаром дыхания, мочка оказывается прикушена — едва не хныкаю от желания, достигшего кипения. — Пожалуйста, Юджин… — бормочу несмело. — Я выбираю правду, Сара. Так чего ты хочешь? — усмехается он до того бесстыже и самодовольно, что, не будь мои руки заведены за спину, я бы совершенно точно ударила его по голове чем-то тяжёлым. Затрудняюсь сказать, чего бы мне хотелось сделать больше. Убить его или трахнуть. — Тебя… Пожалуйста. — Чуть конкретнее, — трётся он о бедро набухшим членом. Как минимум два слоя плотной ткани между нами — и меня как током прошибает. Кажется, всё-таки убить. — Сделай уже это, Юджин… — шепчу почти в мольбе. Хватка наконец ослабевает. Беспрепятственно выскальзываю из захвата рук, присаживаясь на край стола. Тянусь к пряжке ремня, она позвякивает под ногтями, — руки вновь прижаты к поверхности стола. Губы терзает жадный, исступлённо голодный поцелуй — перестаю дёргаться, почти растворяясь в требовательной ласке. От этой трепетной властности голова идёт кругом. Молния плавно ползёт вниз — замечаю краем сознания. От желания прижаться ещё теснее, почувствовать его наконец в себе, колени дрожат. Ткань, увлекаемая тёплыми ладонями, сползает с плеч и тихим шелестом опадает на пол. Дрожащими руками расстёгиваю наконец клятую пряжку. Завожу ногу за его спину, оглаживая кожу лакированным каблуком. Надавливаю, притягивая ближе, и он слушается, — сцепляю наконец лодыжки за его спиной. Разглядывает меня почти завороженно, пальцы бережно гладят скулу, спускаясь к подбородку. Невесомо проводит по приоткрытым губам, пылающим от поцелуев, и я касаюсь языком кончика пальца, и не думая разрывать зрительный контакт. Подаюсь вперёд, обхватываю губами, играясь танцем жара по коже. Обвожу во рту языком, совершенно не прозрачно намекая на свои желания. — Пытаешься отвлечь меня, значит? — спрашивает хрипло. — И не думала, Вишня, — давлю усмешку. Какой он смешной. Отвергать имя годами, чтобы сейчас, вот так откровенно желать слышать его срывающимся хриплыми стонами с губ. С моих губ. Хотеть, требовать, просить. Крышу срывает моментально от этого ощущения. И если он хочет, если желает, кто я такая чтобы отказать своему любимому наглецу? Он хмурится, а я не могу сдержать смеха — по-девичьему звонкого, открытого — наверное, это и есть искренность? Интимность момента осязаема, разливается теплом по всему телу, даже возбуждение отпускает на мгновение. Поглаживаю его щёки, зарываюсь пальцами в кудри смоляных волос, такие мягкие, что в пору часами гладить, пока он спит на моих коленях. — Посмотри на меня, глупый, — он слушается, озирается недоверчиво, будто прижгла ранее, наверное — так и есть. И я зову его по имени, шепчу что-то неразборчивое, совсем глупое, о чувствах, о том, как он красив. О том, что и война эта мне не нужна когда он, такой настоящий — смотрит на меня отчего-то открыто и преданно. И он наконец входит в меня. До конца и так медленно, что почти больно. Застывает, заглядывая в глаза. Будто пытается запомнить этот момент — единения, торжества, — истинно нашего. Попытка надышаться друг другом, прежде чем сорваться в безумие. И я нетерпеливо царапаюсь о его спину, вдавливая каблук в кожу. Впиваюсь ногтями в плечи, когда он ускоряется, находя нужный ритм. Сдерживать стоны не выходит, — или не пытаюсь, совершенно не до того становится. Упираюсь лбом в его лоб, коротко целую губы, кусая, оставляя на них же хриплые стоны. Пальцы сплетаются теснее, жар его тела сливается с безумством темпа в непрерывном танце. Соски скользят по его коже, размазывая выступающие капли пота. Ещё, больше, сильнее, ближе. Ярость сменяется исступлением, с которым он вбивается, прижимая меня теснее, обиду вытесняет любовь к этому невозможному мужчине, с которой пальцы стискивают смуглую кожу, оставляя алые полосы. Щека к щеке, хриплые стоны в унисон, страсть и торжество воссоединения витают в раскалённом воздухе. Оргазм накрывает волной прибоя почти одновременно, сметая последние силы, всё, что не успел забрать тяжёлый день. Я откидываюсь в его руках и беззвучно смеюсь. — И всё же… Накрываю его губы своими прежде, чем он вновь задаст этот дурацкий вопрос. Знает же, что ни за что не признаюсь. Ещё и смотрит так — открыто, серьёзно, отчего-то искренне, — и вновь будто мальчишку перед собой вижу, такого очаровательного, что сердце щемит. — Я подумаю, Юджин, — смягчаюсь я, оставляя поцелуй на конч