Love or war

Скромный багаж был брошен в моей прежней комнате в доме матери, куда возвращаться совершенно претило. Логово заклинателя драконьих криминальных делишек я покидала неохотно, кутаясь в многострадальное пальто, стянутое с моих плеч двумя мужчинами за минувшие полдня. Бью все допустимые и не очень рекорды. Сентфорскую пыль прибило дождём. Я пожалела, что не вышла раньше — прогуляться под прохладным ливнем было бы кстати. От озона кружилась голова, губы то и дело растягиваясь в совершенно придурковатой улыбке. Счастье во всех проявлениях мимолётно, оно властвует моментом и не существует как таковое. Его я ощутила уколом, инъекцией, ударом — пока лежала полураздетой под руками Юджина. Смогла протянуть руку, вдохнуть и пожить в нём несколько сладких минут. Потрясающее чувство. Почти как десять лет назад, когда я жалась ключицами в прутья изолятора, лишь бы побыть с ним ещё немного, оставить на губах лишние мгновения нерастраченного, сбережённого.        Ключ не был оставлен ни под половицей, ни над козырьком. Плечо ныло после отчаянных попыток открыть дверь лесничего домика. Однажды он был моим убежищем. А, по правде говоря, не только моим. Бесчисленное количество вечеров было проведено здесь в уюте прежней компании святой четвёрки, сотни секретов оставлено и десятки партий в уно выиграно к вящему недовольству Дерека. Вспомнив о попытках играючи свести его с Кэнди, я едва не прыснула. Я присела на край деревянного крыльца, оставив попытки пробраться внутрь. Ветер усилился, пока я продолжала зябко ёжиться, беспомощно кутаясь в отвороты пальто. От усталости в сон тянуло неумолимо. Я устроилась в углу, оперевшись плечом о дверь. Воротник вывернут и прижат к покрасневшим от холода ушам, пальцы спрятаны в рукавах. Сон утянул в свои липкие лапы сразу же, стоило мне пригреться под сплошь пошедшим трещинами навесом. Тяжёлая рука легла на плечо, будто смахивая ворохи пыли. Из меня её можно палкой выбивать. Я вяло разлепила глаз, с трудом избавляясь от ощущения тепла вязкой дремоты. С высоты своего немалого роста на меня хмуро уставился Дерек. — Не так я представлял себе нашу встречу. Бомжуешь? Я подавила желание плюнуть на протянутую ладонь, поднимаясь с вынужденного пристанища самостоятельно. — Ключи у тебя? — Может поздороваешься для начала? Много чести. Я хмыкнула, складывая руки на груди. Он неплохо вымахал за минувшие годы — затёкшая шея начинает болеть от необходимости задирать голову. Да-да, Сара, прошла целая вечность, можешь картинно ахнуть для зрелищности. — Ну здравствуй, бывший друг. — И на том спасибо, подружка, — усмехнулся он, любезно пропуская меня внутрь. Я устало свалилась на диван, зашипев от боли в плече. Будет просто великолепно, если я ко всему прочему за два неполных дня пребывания успела заработать вывих. Нехотя подняла глаза, оценив облик дома. Мрачно, грязно, пыльно, мебель потрёпанная, но другая. Под потолком в покоцанном плафоне болтается одинокая лампочка. — Видела шатры?.. — почти шёпотом спросил он, усаживаясь рядом. — Нет, твою рожу поближе рассмотрев, ослепла, — проворчала я. — Конечно видела. — Что думаешь делать? — сосредоточенно продолжил он, не замечая подколок. — Вернусь в Балтимор, когда надоест гулять по кладбищу своих утерянных возможностей, — хмыкнула я. — А местечко-то зрелищным оказалось. — Третий десяток подходит к концу, а ты до сих пор не научилась быть серьёзнее. Он убил моего отца, если ты забыла. — Мне всего лишь двадцать шесть, бестактное ты чудовище, — сдавленно прошипела я, растирая ноющее плечо. — У вас есть план, Мистер Скепсис? — Снова нападать посреди ночи определённо не вариант. Количественное и силовое превосходство на их стороне, — он тактично кашлянул раза три, ознаменовав вступление. — Я видел тебя заходящей в шатёр прошлым утром. Я поперхнулась, испытующе уставившись на него. — И ты спрашивал, видела ли я его? — Ждал, пока ты сама сознаешься. Не дождался, как видишь. Ну так... — он выжидающе сложил руки на груди. — Сама расскажешь или из тебя информацию клешнями тянуть нужно? Рискуя стать двойной изменщицей, я, тем не менее, набрав побольше воздуха, скинула пальто. Красноречиво указала на остатки лохмотьев платья, присаживаясь обратно. — Это был его подарок, — объяснила я. — Ну ты и чудовище. Даже мне жаль. — Помолчи, — я наугад ткнула по рёбрам. — Десять лет назад он пригласил меня на ужин после одного из представлений.. — Ага, Кэнди мне рассказывала, — перебивая меня, прогоготал Дерек. — Она тебе волосы тогда хотела укоротить. — Да заткнись ты уже, — диванная подушка прилетела в его физиономию. — Тогда он попросил меня примерить платье, а в тот же вечер сгорел дом Морингов и вы оказались схвачены. Не знаю, чем думала, когда приходила к нему, — ядовито цокаю, услышав красноречивое уточнение. — В общем, он предложил в деталях повторить памятное рандеву. — А ты, как мисс Гордость и Целомудрие Сентфора 1996, улизнула с ужина и порезала платье? — скептически выгнул бровь он. — Да, — выдохнула я, отвесив себе же смачный полный безысходности шлепок по лбу. Ну да, недальновидно. Профукала неплохой шанс втереться в доверие. Хотя, учитывая, что он всю мою подноготную видит напросвет, а я его — сквозь полутораметровую маску, и это я не о белой вольто... Но есть всё же кое-что. — Он влюблён в меня, — выпаливаю на одном дыхании, почему-то хмурясь. И козырь, и проклятье. В былые времена каждый чудик стремился шепнуть мне эту великую тайну, дёрнув за рукав, как ребёнок посреди очереди, которому мама шоколадку покупать отказывается. А говорить об этом — странно. Так ещё и с Дереком, в былые времена умудрявшимся давить факт причастности мистики ко всем происшествиям в городе на корню. Ага, дружище, по мне, кажется, десять с лишним лет сохнет чудовище, предпринявшее десятнадцать попыток прикончить нас всех. И, как, собственно, это использовать? Если не уйду с ним, он не побрезгует и уничтожит меня. И пускай меня не держит ничего, пускай нет ни дома, ни родных, обретаться вечность под боком с тем, кто разрушил до основания, выпотрошил всё живое, оставив на память бесчисленные гербарии гнилых язв... Увольте. Живой я не встану рядом. — Всегда знал, что между вами было что-то, — хмыкнул он. — Ну и вкус на мужиков у тебя, Сара. И смех, и грех. Только сейчас обратила внимание на заломленные пальцы. А сам шутками прикрывается. Это у нас, наверное общее — глушить панику, страх, гнев, да всё, в общем-то — язвительностью. И могу только догадываться, насколько ему паршиво. Мои звонки из прошлого поутихли после отъезда, а он всё это время варился в этом отвратном котле, не имея возможности уехать. — Кстати, об этом... — я молитвенно возвела глаза к покрытому трещинами потолку. Зажмурилась и растёрла виски пальцами. — После цирка я была у Вишни. — О'Нил, ты однозначно в своём репертуаре, — подытожил он, плотно сжимая губы чтобы не прыснуть со смеху. И, сделай он это, я бы точно придушила его диванной подушкой. — У нас есть около двух недель до спячки цирка. Я ещё не раз загляну в логово нашего проклятого мачо, а жить буду здесь, — он возмущённо уставился на меня, но перечить не стал. Могу предположить, что усилий на облагораживание домика Никсон пустил немало. Диван жесткий, санузла как такого нет, но это лучше, чем с матерью-фанатичкой под одной крышей. Или, не дай боже, в цирке... — Загляни к нам с Кэнди как-нибудь. Сара, она... Будет рада тебя видеть. Губы дрогнули в улыбке. Новость потрясающая. Хоть что-то светлое в этом городе происходит. Хотя бы эти двое счастливы. — И вы не позвали меня на свадьбу, да? — я начала ворчать, стараясь загнать обратно нелепую тоску, разразившуюся мгновенно. Пугающую, как любое откровение в компании самого себя. Каждый рано или поздно обретает смысл, свет, а я, как всеобщее исключение — и с годами ничего не меняется. Не будет у меня никогда того самого «долго и счастливо». Одна перманентная горечь. — Друзья называется. Дерек вскинул брови. — Кто-то назвал меня бывшим другом. — Кто-то назвал меня бомжом. — На дураков не обижаются, — рассмеялся он, подняв руки в знак капитуляции. — У тебя самой как с личной жизнью? Ну, там, дьявольские мужики и байкеры, это, конечно, круто.. — Только не говори, что завидуешь, — губы растянулись в приторной улыбке. — Никак. Была бы счастлива с мужем, детьми и десятком собак, ни за что бы не стала возвращаться. — Получила приглашение на похороны? — Ага. Пятница, полдень, — я сжала плечи ладонями, растирая от холода. — Жалею, что не видела Миссис Хилл с того дня. — Уверена, что хочешь остаться в домике? Тут холодно, а у тебя вот-вот с носа течь начнёт. Всю ночь проспала на крыльце, наверное, сумасшедшая... Я замотала головой, сгоняя его с дивана и выталкивая к двери. — Не хочу нарушать семейную идиллию. Иди уже к своей жёнушке, а я попробую заснуть на этом...ужасном...— я подцепила ногтем вырванный кусок ткани, болтающийся на редких нитках, — диване. — Не обижай Дэйви, — оскорблённо пробубнил он, и я вновь с трудом подавила смех. — И да, Сара, — Дерек обернулся уже у порога, придерживая рукой распахнутую дверь. — Кэнди пока ещё не моя жена. Мы бы обязательно отправили приглашение. — Тогда я надеюсь стать подружкой невесты. Ну или жениха, в крайнем случае, — тепло отшутилась я. Дрожащими руками задвинув щеколду, поплелась к дивану. Сон не шёл, а дождь продолжал остервенело тарабанить по крыльцу, то ли баюкая, то ли раздражая. Сыростью и озоном пахло даже в доме. Под шерстяным пледом стало чуть уютнее. Я нашарила в кармане сумки зажигалку и пощёлкала кольцом пару раз, высекая тщедушные искры. Слабая струйка огня завораживающе качалась, обрываясь от паров дыхания. На антресоли была найдена потрёпанная пачка сигарет. Я помолилась за здоровье младшего Никсона и его будущих детей, блаженно закуривая. Дым царапнул горло, стало чуть легче. Слабо тлеющий огонёк порхал в пальцах, завораживая, отвлекая от дурного. За сигаретой последовала следующая, истлевшая до бычка за считанные мгновения. Я провалилась в сон, как Алиса в кроличью яму, без выхода и шанса на компромисс. Узор холщовой ткани выстраивался в полоску за полоской, шатровые пролёты удлинялись на глазах, мрачнея. Зажигалка стукнула по полу, свалившись откуда-то сверху. Щелчок кольца, ничего. Не работает. Я разочарованно вздохнула, прокручивая предмет в пальцах в последний раз. Зажигалка звякнула, ударившись о покрытие. Я изумлённо вытаращилась на своего мучителя, замершего статуей поодаль. Обыкновенно он слишком вежлив чтобы молчать дольше минуты в присутствии дамы, а сейчас я и сказать затрудняюсь, как давно он здесь. — Ну здравствуй, дорогой, давно не виделись, — прошипела я, вальяжно вышагивая по шатру мимо него. В ответ не последовало ничего, даже усмешки. Тревога начинает накатывать удушливыми волнами, попытки отшутиться выходят убогими. В голове, тарабаня по стенкам черепа, тревожно бьётся мысль: что-то не так. Осматриваю комнату, спешно преодолевая небольшое расстояние от стены до стены. Ощупываю ткань лишь для галочки, и без того прекрасно понимая, что выхода отсюда нет. Как и всегда в этих снах с его участием. Но прежде он расхаживал по комнате, замирая разве что чтобы пригвоздить меня, истерящую и пытающуюся вырваться, вечно пичкал своими тошнотворно-звучными речами и был самым что ни на есть настоящим. — Да что с тобой? — взревела я, пихая его локтями в грудь. Он и не шелохнулся, продолжая стоять неподвижно. Я порывисто прижалась щекой к груди и также резко отпрянула, услышав мерный стук. Значит, жив. Значит, настоящий. Я поняла, что пялюсь на него в ожидании фокуса. Следом осознала, что через прорези не вижу глаз. Будто маске глаза забыли открыть и до кучи закрасили чёрным. Подошла ближе, поддевая пальцами край. Ладонь сомкнулась на запястье до хруста. Боль пронзила руку по самое вывихнутое плечо. Я опешила, уткнувшись в мужскую грудь. Дёргаюсь, предпринимая ещё одну попытку снять маску со своего мучителя — больно падаю на колени перед ним. Оглядываю ноги — под полупрозрачным подъюбником зажигаются созвездия зеленоватых синяков. Волосы намотаны на крупную ладонь, утянутую кожаной перчаткой. Я пытаюсь стянуть её, с подачи Человека едва не приложившись дурной головой об пол. Замок визгливо ползёт вниз, я зажмуриваюсь. Нет-нет-нет-нет. Пальцы свободной руки смыкаются на горле, тянут против воли, притискивая к ногам. Больно. Унизительно. Лучше умереть, чем.. Головка касается губ. Я сжимаю их так, что почти больно. Пытка отвращением длится вечность, пока я терпеливо сношу этот кошмар. Прикосновение к щеке, прозрачный рисунок завитка на ямочке. Грубые швы царапнули по лбу, убирая прилипшие пряди. Выдыхаю, надеясь, что это закончилось. Он отпуст.. Пальцы зажимают крылья носа. Дёргаюсь, остервенело качая головой, стряхивая с себя руки. Не получается. Ничерта не получается. Слёзы горячим потоком заливают лицо. Всхлипы походят на жалкое мычание. Ты заслуживаешь быть названным Человеком, да?Заслуживаешь, пока стадо тупоголовых зрителей корчится в своей желчи? Заслуживаешь, пока будешь в очередной раз насиловать меня? На этот раз даже не прикрываясь моим желанием, поганая ты сволочь. Воздух кончается, голова идёт кругом. От страха горят мочки ушей, крик отнимает последнее живое, что осталось во мне не переломанным. Вспоминаю Вишню, Юджина — подаренную совсем недавно нежность. Картинки пролетают в памяти, заставляя сорваться в беззвучный крик. Размыкаю рот, будучи мёртвой. Как бычок, истлевающий в руках. Как наш хвалёный Человек, коротающий очередной жалкий век в пределах убогих шатров. Скольжение органа по горлу, глубже, челюсть распахивается шире. Хватка пальцев смыкается на глотке, сдавливая резиновое горло бездушной куклы. В глазах темнеет, тела не чувствую, только кожа стягивается от высыхающих слёз. Как из толщи воды слышу, будто меня зовут. И голос встревоженный, почти крик. Сквозь смеженные веки бьётся свет — жмурюсь, поджатые губы дрожат. Лёгкие шлепки по лицу, прикосновения к запястьям, мягкое давление на вены — кажется, проверка пульса. — Живая, не лупи, — шепчу сухими губами, едва продирая намертво слипшиеся ресницы. Хотя внутри, наверное, уже давно нет. Но раз могу дышать и шутить — живая. Горло саднит, на груди ровные борозды от моих же ногтей. Вишня в напряжении смотрит на меня, и только в этот момент я замечаю, что всё это время лежала у него на коленях. Пытаюсь отдышаться, уперевшись виском в его грудь, прислушиваясь к мыслям, но отзываясь только на стук сердца под щекой. Смотря на него в упор, тихо прошу: — Хочу пить. — Что тебе снилось? — он за подбородок приподнял моё лицо к редким лучам проскальзывающего сквозь шторы света.Я дёрнулась, перехватывая бутылку, с жаром прикладываясь губами к горлышку. Голос хрипит, связки тошнотворно ноют. Едва перевожу дыхание, спрашивая наконец: — Лучше скажи, какого чёрта ты здесь делаешь? Он опешил, смахивая со лба прилипшие мелкие кудряшки. Я залюбовалась им: растрёпанный, встревоженный, держу пари, сердце до сих пор не слабее моего колотится. И всё равно такой красивый. — Никсон зашёл в казино и предупредил, что ты здесь. — Так что.. — Нет, — я осторожно отпихнула его от себя. — Я в порядке. Комизм, наверное, зашкаливает. Подозреваю, на какую встрёпанную курицу могу быть похожа, претендуя на «порядок». — Я не мог разбудить тебя на протяжении получаса. Ты постоянно плакала, кричала и шептала какой-то неразборчивый бред. Когда перестала кричать и биться в конвульсиях, несколько секунд пульса не было. Мне продолжать? — Тебе заткнуться, — я раздражённо оборвала тираду на корню. Красивое лицо Вишни застыло в непонятном мне выражении. Незнакомом ранее. Прижгла, но желание спорить сошло на нет. Ярость, исказившая выражение всего на мгновение, схлынула, сменяясь горечью. Он волновался за меня, а я ругаюсь, идиотка. Возвращаю натянутую улыбку, перехватывая руку, сплетая пальцами. — Мне нужно забрать парочку чемоданов из дома, поможешь? — Уже всё принёс, — Вишня кивнул в угол, где и вправду скромной горкой лежал привезённый из Балтимора багаж. Брелок с Эйфелевой башней поблёскивал редкими лучами солнца. — Правда, не понимаю, почему ты собираешься жить в этой.. — он кашлянул, стремясь сократить фразу на самое важное, но я жестом попросила продолжить. — В этой холупе, Принцесса. Ты могла бы перебраться ко мне хотя бы на время пребывания в Сентфоре. Я улыбнулась, потянувшись к щеке за поцелуем. Хочет привести в свой дом? Чувствую себя бродячей кошкой, которую к теплу тянет. И хочется забыть о принципах, идти к этому свету, жаться ближе к рукам, позволяя греть себя и согревать самой. Забота льстила, отогревая сердце в противовес сентфорским дождям и кошмарам проклятых, конца которым не было. Вишня умудрился извернуться, утянув меня в глубокий приветственный поцелуй — и плевать, что с таким опозданием. — И на правах кого ты собираешься приютить меня, Юджин? Отстраняюсь, любуясь озорным блеском голубых глаз. Рывок — лопатки впечатываются в диванную подушку. В холодном доме посреди ливня от духоты не хватает воздуха. — Если это и есть твой ответ, я его не принимаю, — от прикосновения сухих губ к шее, рвано выдыхаю. — Нет, что ты, — пальцы скользят по плечу, выводя незнакомый, но такой правильный, причудливо-хаотичный узор. — Всего лишь наглядно демонстрирую, что ты теряешь. Когда он накрывает меня собой, показываю средний палец в пространство комнаты, будто за спиной Юджина стоит сам Он собственной персоной. Улыбаюсь в поцелуе, не имеющем конца, хватаясь за крепкие плечи подобно спасательному кругу. Будто, стоит мне выпустить его из рук на мгновение — рассыпется пепелищем по кладбищу надежд. И чёрт знает этот безумный Сентфор, и не такое с нами случалось. — Ты невозможен, — шепчу в поцелуй. — Почему же? Он садится рядом, пристраивая голову на моём плече. Машинально касаюсь, поглаживая подбородок, скулы, без разбору. Зарываясь в волосы... Просто потому что эти жесты приносят какое-то своеобразное утешение, мимолётную радость, что я могу вот так просто касаться его. — Я больше всего на свете боялась возвращаться, а теперь не знаю, что буду делать, когда отпуск подойдёт к концу... Не видя его лица, чувствовала напряжение. Не в позе, не в жесте — он расслаблен, как и я. В этой тишине, в атмосфере сырости комнаты, в объятиях, отчего-то иррационально родных. — И ещё кажется, будто... — будто мне тебя всё это время не хватало, будто всё было неправильно с последней нашей встречи и до моего возвращения — хочу сказать и осекаюсь. Смотрю на него, смотрю и понимаю, что точно сумасшедшая. Вот так свалиться человеку на голову, наобещать с три короба, а потом уехать. И ведь именно так и будет, потому что иначе... Я не умею иначе. — Ай, к дьяволу... — подрываясь с дивана, выхватываю пальто. Поймал у входа, притискивая к себе. Прорваться решили все проглоченные и спрятанные в своё время подальше слёзы. Начала вырываться, колотить его, биться рыбой о прорубь. Выглядела, уверена, не менее жалко. Бежевое пальто вывалилось из повисших вдоль тела рук. Не помню, как снова оказалась на диване. Короткими вспышками по коже отзывались только горячие губы и терпкие поцелуи. Его спина обвита моими ногами, из зажмуренных глаз продолжают течь слёзы. Но если я сумасшедшая, то нас таких точно двое. Потому что он тоже чувствует, и ему также страшно. Разве что... Он боится, что я упорхну от него бабочкой из видения, в то время как я боюсь остаться. И когда ощущаю на себе эти руки, стягивающие остатки платья, смывающие с кожи мерзкий шёпот сомнений, гладящие тело в маршруте без остановки, наконец отвечаю на поцелуй, углубляя его, яростно выплясывая языком по зубам почти до стука. Если сейчас оторвусь от его губ — умру. Взаправду умру. Жар тела, духота помещения — плевать. И какое дело до таких глупостей, когда сердце грохочет внутри в унисон ритму его дыхания? Когда кажется, что всё было неправильно до этого момента, всё, кроме этого взгляда и поцелуев, сливающихся в единый порыв. Ненужные тряпки брошены на пол, там им самое место. Платье, снять которое так и не удосужилась, теперь разорвано в клочья. Забираюсь к нему на колени, терпеть нет сил. Умру. Умру, если сейчас же не стану единым целым с ним, как мантру без конца слушая бьющееся под щекой сердце. Беспокойное, озорное, как ни страшно признавать... любимое. И когда он входит в меня — сразу до упора, но так медленно, что от этого почти больно — я лишь убеждаюсь, что всё происходящее чертовски правильно. Он мой, он — доказывает это, вбиваясь в тело стремительнее, порывистее, сильнее — как я люблю и хочу его. И ещё сотни скользящих движений, с этими совершенно не пошлыми шлепками, стонами, просьбами. Он шепчет моё имя, а я и забывать начала, как красиво оно звучит, срываясь с его губ. Вцепляюсь в волосы, тяну к себе — хочу поцеловать, но собственные губы не слушаются. Запрокидываю голову, скользят ртом по его щеке, вскрикивая и выгибаясь. Его ответный стон, едва ли не громче моего, ласкает слух. Тяну его под плед, подмечая, что на нас двоих его как раз хватает. Утыкаюсь в шею, делая засечку в памяти — его губы вишнёвые от моих поцелуев. Это, конечно, мягко говоря, была своеобразная попытка успокоить, но жаловаться мне не на что. Помогло. — Что ты думаешь о произошедшем? — спрашиваю тихо у своего кудрявого заговорщика. И сама толком не понимаю, что имею ввиду — плод его визита в лесничий дом или вообще всё. — Что хочу быть рядом, — Юджин подтягивается на руках, разглядывая меня в полумраке. Смеюсь от восторга, теснее оплетая его ногами. Не хочется переспрашивать. Не знаю — почему и как, но уверена, что мы оба поняли друг друга. — Ты стал серьёзнее, или мне показалось? — Шутовские ресурсы рядом с тобой иссякают. — Советую быть осторожнее. Ещё немного, и задумаешься о детях. Он тепло улыбается и смотрит на меня, как вчера — нежно, с неведомой, непонятной мне нежностью. И внутри от одного этого взгляда счастливо шелестят давно загнившие соцветия. Происходящее до того непривычно, что всё больше походит на сон. Недоверчиво прислушиваюсь к копошащимся внутри бабочкам, прижимаясь до хруста. Тёплый, знакомый и родной. Отогревая промёрзшие конечности в тепле его кожи, я на своём месте. Успокаивая колотящееся внутри сердце, думаю, дом — это, пожалуй, не всегда жилплощадь. Я припечатала его губы звонким поцелуем, потягиваясь в объятиях. — Я безумно голодная. Сходим куда-нибудь?