Love or war

— Для начала, — я пожевала губы, сминая ручку сумки. — Назови настоящее имя. Мне по большему счёту всё равно, но интересно. Просто интересно. Я пролетела по столовой, стуча каблуками, и грохнулась на стул. Представления, судя по всему, давались только по вечерам. На часах был лишь полдень, а зрительский зал в запущении был жуток. К нему меня провела артистка. — Ты себе противоречишь… — Человек тяжело вздохнул, потирая пальцами переносицу. Могло показаться, что я его достала. У меня самой иногда такое впечатление складывалось, однако чем-то да нравилась ему. По душе было проводить со мной время, хоть это и было… Странно. С моей стороны в особенности. Я приезжала ещё не раз с того дня. Гуляла по Сентфору, забредала лес, окраины которого слишком тесно оплетали улочки убого городка, слышала иногда всё тот же голос и уже вполне чётко осознавала, кому он может принадлежать. — Так ты ответишь? Понимаю, что у тебя чёртова куча своих секретов, в которые мне наверняка будет трудно поверить — как, например, тот факт, что, я уверена, ты ничуть не постарел за минувшее время, а ведь прошло без малого десять лет. Я просто хочу знать правду, вот и всего. Всю, если ты ничего не имеешь против желания своей дочери. На дочери он вздрогнул. Я тоже. Он поднял усыпанную перстнями ладонь и медленно снял со своего лица маску. Я уже не вздрогнула. Внутренне сжалась только, и то, лишь невольно представив, как огонь сжирал кожу. Личина со скрежетом опустилась на стол. — Можно посмотреть?.. — непонятно чем думая, потянулась к его ладони, лежащей на маске, легко отодвигая. Вздрогнул. Задержала свои пальцы на его, плавно отбирая ту, что заинтересовала. Он улыбнулся. Мягко так, одними краешками губ — и это даже почти не было похоже на судорогу. У меня дрогнула сердечная мышца. — Я расскажу всё, если хочешь, — вдруг совсем тихо пообещал он. — Только если пообещаешь выслушать до конца. — Только если пообещаешь быть честным. От начала и до самого конца. — Договорились. — Славно. У тебя здесь где-нибудь не завалялась бутылка красного?.. Ничего личного, но разговор предстоит долгим и, возможно, не слишком простым, а вино из моей памяти о цирке было прекрасным. Он коротко рассмеялся в сжатый кулак. — Прозвучит странно, но ты же не увлекаешься спиртным?.. — он, кажется, едва держал смех. — Спасибо за беспокойство, папуля, но тут ты опоздал лет на пятнадцать. — Конечно есть, — взмах ладони — перстни звонко стукнули по столу. В столовую спустя секунд десять влетел чудик, в крупных лапищах держа над головой бутылку. — На них всё же тяжело смотреть, — честно призналась, когда тот покинул комнату. — Не знаю, чем грешна, но у меня в голове сразу картинки, как меня саму так выкручивает… — Это нормально, — вполне миролюбиво, но достаточно безапелляционно отрезал он. — О чудиках мы тоже ещё успеем поговорить. — Мне интересно, как ты пришёл к этому. Я говорю о шрамах и цирке. Они связаны, наверное?.. — Связаны. И Сара тоже… Является частью этой истории, но уже её продолжения скорее. — Просто фрагмент истории, — тихо выдохнула, инстиктивно сжимая в ладони жетоны, давно ставшие для меня неким подобием амулета. — Как и я. — Не совсем верно. Сара повернула эту историю вспять, подарив тебе жизнь. А это самое настоящее чудо. — Не заговаривай. Мне. Зубы, — прошипела, понизив голос. — Ты обещал назвать имя. — Я ничего тебе не обещал. — Но назовёшь же. — Уна, ради всего… Как же вы похожи, — помял в пальцах собственное смятое тёплой горечью выражение. И прежде чем сумела вновь встрять, его бархатистый, нередко срывающийся в моём присутствии голос вмешался, вколачивая меня гвоздями в идиотский стул. — Дориан. Коротко выдохнула, совершенно придурочно хихикнув. — Ты чёртов чёрт. Родители любили Оскара Уайльда?.. — Не совсем, — улыбнулся по-чеширски загадочно. — Вернее, совсем нет. История любопытная, но не самая важная в данный момент. — В данный момент из всего, что ты можешь мне поведать, полагаю, она наиболее безобидная. Начинай. Потёр переносицу пальцами. За очередную показательную демонстрацию раздражения хотелось метнуть в него винным бокалом. Да и свершила бы, наверное, но он споро взял себя в руки, с деловито сцепленными пальцами зачиная свою историю. — Я родился во франкоязычном графстве Монбельяр, незадолго до падения Священной Римской империи, в семье ремесленника, — я выпучила глаза, прикусывая к чёртовой матери язык. Если я сейчас скажу хоть слово, он прервёт сказ. Так что молчать. Молчать и слушать. — Мать погибла при родах, а отец вскоре после моего рождения отправился на войну, откуда не вернулся. Я осиротел ещё до того, как научился говорить. Меня отправили с караваном таких же сирот и оборванцев в Новый Свет, к лучшей жизни. И там, в общем-то, я её и снискал. — Выходит, не кривил душой, говоря, что способен меня понять, — я попивала вино, чуть ёжась от прохлады. По шатрам гулял жуткий сквозняк. — Как видишь, ничуть. И мне искренне жаль, что тебе с ранних лет пришлось вкусить тяготы одиночества. — Что было, то было, — живо отмахнулась я, делая глоток ароматнейшего каберне. Неосознанно копируя его позу, чуть потёрла пальцами подбородок, копаясь в памяти. — Дориан — имя французского происхождения? — Греческого. Оно долгое время оставалось редким и в обиход вошло лишь после написания небезызвестным творцом одним упоминанием встревожившего тебя произведения. — Хорошо, это разъяснили. Что было дальше? — Поначалу та же жизнь оборванца, только уже в молодой на тот момент американской колонии, — он ладонью очертил в воздухе окружающее пространство, подсказывая горизонт и предполагаемые им же дали. — В Сентфоре спустя пару лет меня подобрал обувной делец. Поселил в одну комнату с двумя своими сыновьями, обеспечил, хоть и весьма скромную, но какую-никакую жизнь. В дальнейшем именно их я считал своей семьёй, — губы в обрамлении шрамов подёрнула слабая, но совершенно отрадная улыбка, какие посещают при теплейших воспоминаниях. — С девяти лет помогал отцу и матери по хозяйству, в двенадцать стал обучаться обувному ремеслу. У меня получалось более чем хорошо, лавка постепенно расширяла ассортимент услуг, клиентов становилось больше. Вскоре к нам с заказами стали приходить подчинённые более высокопоставленных лиц. Так одним днём нас посетил знакомый отца, мастер Бенуа, специализирующийся на создании удивительных по красоте своей вещиц того времени — венецианских масок, — его ладонь дёрнулась к лежащей на столе ликом вверх личине. Дориан поднял её на уровень лица. — Я никогда не уповал на Господа бога, но эта встреча была послана свыше, не иначе. Он заглянул буквально на пару минут, чтобы забрать заказ, и совершенным чудом мельком завидел меня за делом. Он договорился с отцом, и в конце недели я уже был направлен к нему подмастерьем. Вольто, коломбина, венецианская дама, баута... Годы под его покровительством были сложными, но принесли удивительно многое. Бенуа был лучшим в своём деле… До тех пор, пока моё обучение не закончилось. Я закатила глаза, отставив бокал. — Что ж, самомнением я определённо пошла в мать. — Не был бы в этом так уверен, — рассмеялся Дориан. Бархатисто и при том мелодично до невероятия. — Тебе практически столько же, сколько было Саре в нашу последнюю встречу. — Посерьёзнел почти сразу, на пару тонов тише, будто тайну, сообщая. — Иногда я сожалею, что у тебя не её глаза. Не напрасно говорят, в них — душа. Вы похожи как две капли воды, но эту часть, суть — ты почерпнула из меня. Я благодарен судьбе за это, но, по правде говоря, больше всего на свете жажду увидеть отражение своих глаз в её глубинно-синих ещё хоть раз. Зажмурилась и разомкнула глаза. Так пару раз. Снова поёжилась. — И разве это не прекрасно? Не в последнюю очередь благодаря оттенку своих глаз я смогла отыскать тебя и сразу же узнала. — Продрогла? — я кивнула, оставляя бокал. — Пойдём в мой шатёр, там чуть более... Уютно. Уютом это назвать едва можно было, конечно, но здесь нравилось на порядок более, чем в столовой. Спустя несколько проведённых совместно часов уже гораздо чётче удавалось распознавать эмоции на когда-то утерявшем красоту лице. Рубцы делали мимику грубее, но мягкую, польщённую или отрадную улыбку узнать не составляло труда. Глядя на него, нередко пыталась представить, каким он был до. Картинка в связке с общим образом складывалось приятная. Мы подобрались к основной, не самой приятной части предстоящего рассказа, — он откашлялся, разглядывая переливы свечных бликов в перстах. — К двадцати трём я построил на вырученные деньги дом и творил днями напролёт в излюбленной мастерской. Был хож в каждый дом и пользовался авторитетом. Работа творца не так проста, как может показаться. Она не грязная и не тяжёлая, но она забирает всё: силы, душу и сердце Мастера. Я нередко отправлялся в лес на поиски вдохновения, и однажды заплутал. Тогда встретил её, — покрытые рубцами губы сжались, он заставил себя продолжить. — Юная травница бродила по опушке: хрупкая, небогато одетая, но при том совершенно прекрасная. Я был очарован. На следующий день снова оказался там, уповая на счастливый случай, и не прогадал ничуть. Влюбился практически с первой встречи... Сущий мальчишка. Творил отныне только для своей светловолосой музы. Споро шла подготовка к свадьбе — я был знатным и обеспеченным, для обладающего состоянием мужчины в те времена не составляло труда вывести безродную девушку в свет. Однако накануне свадьбы в доме произошёл пожар. Бумага при контакте со свечой вспыхивает мгновенно, — удерживаемый им бумажный клок вспыхнул под пламенем парфиновой свечи. — Первой загорелась библиотека. Огонь порхал по занавескам, книгам, мебели. Тлели маски, пожираемые пламенем... Я понёсся тогда, как идиот, за платьем, что заказал специально для Аннет пред грядущей церемонией. Словом, куска ткани не спас, а самое ценное в понимании людей всех времён утерял. — Красота — страшно непостоянная ценность, — с тоской подумалось мне. — Не забывай, уныние - тоже грех. — О Библии даже не заикайся... Вот уж кто точно не живёт по заветам. — Не смог бы, даже если бы в самом деле решил себя испытать. А вот ты - всё ещё стараешься. — Относительно, — нахмурилась, складывая ноги в позу лотоса. — Я обычно мозгами руководствуюсь, а не слепым чтением какой-то там книжонки. — Одно из лучших твоих решений. — Если не единственное. — Аннет регулярно посещала меня в госпитале. Приходила каждый день и верно сидела у постели. Но недолго счастье длилось. Как только настал момент снимать бинты, она ушла. — Почему?.. — я нахмурилась, перебирая одну за другой мысли. Ни одна не подходила до конца. — Не утерпела такого уродства. — Глупая. Обгори она сама — стала бы такой же. Во все времена люди были такими малодушными? — Время, по правде говоря, мало что меняет. Малодушие свойственно многим. Оно, можно сказать, в крови. С эгоизмом. Редкий человек способен сохранять в себе лучшее, отпуская гниль. И я не смог, столкнувшись с предательством. Тогда нужно было начинать жить сызнова: оборванец закономерно в одночасье стал не нужен прежним приятелям. Я пытался. Начал с вырезания утвари из дерева, собирал редкие заказы. Влачил своё существо покуда мог до одного момента. Тогда всё полетело к чертям. Я увидел её идущей под руку с рыночным торгашом. — Ты стал мстить? — Увы. Мне казалось, я вершу благо, наказывая виновницу всех проблем. Подговорил её брата и подругу, после чего мы стали ходатайствовать о её связи с Дьяволом. Ведьмовство в те времена каралось строже настоящих преступлений. — Ведьмой она не была, насколько понимаю? — Не была. — Вы оболгали её? — Да. — Ты сожалеешь? — Не о её смерти. — Значит вы довели дело до конца. — На суде она была признана виновной. Многого не понадобилось. Стаду только шепни, что кто-то виноват, и они же беднягу усадят на кол. Спустя два дня мы втроём стояли на городской площади, ожидая казни. Когда её вывели — грязную и уставшую, замученную, я уже торжествовал. Вильям трусил, Эйра раскаивалась. Я же не мог оторвать взгляда от разгоравшегося в её ногах пламени. Когда огонь добрался до её платья, начал пожирать ноги и плавить кожу, она закричала. Тогда у нас троих из носов хлынула кровь. На плечи предателей легло проклятье. Книга в его руках захлопнулась. Дориан стянул с плеч плащ, укладывая тот на спинку стула. Он присел напротив меня, сидящей на кровати. — Нам троим воздаяние прочило бессмертие. Вечное существование без шанса на жизнь. Десятилетний сон с пробуждением единожды, для восполнения сил. — Поэтому ты ничуть не постарел. И потому же пропал ровно на десять лет, — я опустила голову на подушку поверх покрывала. Голова кипела от этого всего, но я ощущала спокойствие, словно доверять в самом деле могла. — В чём твоё проклятье? Он сел на постель, глубоко вдыхая. — Видеть людские пороки. Создавать изделия, способные облачить грешного уродом, вывернув гнилую душу наизнанку. — Твоя труппа... — резко подняла голову, вспомнив. — Всё они были обычными людьми. — Жоззи, что открывала представление — былая воровка. Звала себя Жозефиной и специализировалась на краже ювелирных изделий. Мордогрыз расхищал гробницы. Оттого непропорционально огромные руки. — И часто попадаются такие гнилые? — Чертовски. Однако в цирке выживают единицы. — Но выходит, в твоих деяниях нет зла? Впрочем, как посмотреть. Ты избавляешь мир от злобных и гнусных, но ведь у тех есть родные, семьи... — Не твоего толка мысли. Но такой взгляд не может не радовать. Впрочем, если бы провела чуть больше времени здесь, была бы в большей мере напугана. Страх всегда мешает мыслить здраво. — В этом была причина твоего поражения? Мама боялась? Он упустил мой вопрос, задавая собственный. — Что бы выбрала, окажись на распутье: любовь или войну? — Ну и вопрос... Пальцем в небо? Не каждая бойня стоит сил, а любовь... Она ведь иногда опаснее войны. — А она взяла войну. Не думая. — Смело судишь о ней. Опрометчиво. Любовь была предложена тобой? Он зарылся перстами в волосы, выдыхая вымученно. — В своей манере. Видимо, в моей любви ей достало сил разглядеть один призыв к бойне. — Кто вообще это выдумал?.. Зачем вам было сражаться? — Судьба рассудила. Чья-то короткая мысль пускает яд по крови другого, травит мысли, и следом она уже, словно чума, касается каждого, вовлекая в общее бещумие. Ты права. Любовь иногда опаснее. Часто страшнее. И рискуешь ты одинаково безнадёжно, подставляя грудь под пули и чужое предательство. — Как она умерла? — От ножа в груди. Какого по-твоему — пронзить себя? — Отчаянно. Ты винишь себя? — Фактически, вина от её смерти на моих плечах. Я предпочёл бы пасть вместо неё. От её же руки. — Слушай... — я растёрла виски пальцами, истерично хихикнув. — А ведь об имени ты так и не рассказал. — Господин Оскар Уайльд дважды посещал молодую колонию Нового Света, каждый раз появляясь аккурат в момент, когда цирк давал представления. Он был одним из немногих, кто не боялся смотреть вглубь пороков. Так и появилась история о вечномолодом юноше с очень грязной душой. — А лицо?.. Ты снимал пред ним маску? Оплавленный воск подёрнула улыбка. Чуть зловещая в тусклом свете, она тут же стала мягче, а рубцы сменила гладкость обычной здоровой кожи. — Набрасывал морок. — Я попала к колдуну?.. — глаза слипались сами собой, а сладкий сон, терпеливо тянущий в свои сети, заставлял в улыбке расплываться. Тепло и спокойно, чего не чувствовала давно. Быть может, никогда. Тёплые губы коснулись лба. — Пусть будет так. Спи, Уна. Ты наконец дома