Love or war

Меня назвали так в честь первой любви Сэлинджера. Мне было всего лет шесть от роду, когда впервые услышала об этом. Во мне тогда закралась гордость, маленькая и жгучая, я — почти как та самая, кого ставят в сравнение. Когда мне стукнуло двенадцать, дошло, что судьба надо мной с тех пор порочнее не надсмехалась. Повод безропотной гордости обернулся сюром. Пошлым и безвкусным. Я всегда, кажется, сколько себя помню, выживала на одной только страсти. Не такой дикой и необузданной, какая искрами у персонажей в книжках, а одинокой, но наполненной. То была и остаётся страсть к жизни. Будто по лимфам у меня бежит пламя, отливающее закатным багрянцем, и от него всё внутри трепещет в вечном предвкушении. Книжки, все какие могла найти в детской библиотеке, а позже таскала у учителей, глотая стопками, живопись, шитьё даже, актёрское мастерство… Пропади оно пропадом. Мне вечно давали играть белоснежек, а тянуло нацепить фуражку, да такую, чтоб один нос торчал, и покричать со сцены — истошно о том, что вечно болит под этим пламенем страсти. Я даже мечтала, как те девушки из истории, самые непокорные, притворяться юношей. Но раскусили бы мгновенно: таких сумасшедших в треклятом детском доме больше не наблюдалось. У меня было одно желание. Настолько ценное, что я хранила его, как аметистовую брошь под подушкой. То было желание найти семью. Родную душу. Хоть кого-то. Даже зная ту колющую, но предельно простую истину — здесь случайно не мог оказаться ни один из нас. Мы все словно битые блюдца и непригодные игрушки. И оттого в сердцах остаётся навечно след, словно шрам или проклятье — что-то не так. С тобой, со мной, со всеми нами. Но я хотела найти их, чтобы просто знать, что я не одна в этом мире. Что есть кто-то, имевший однажды право и возможность избавить меня от этого имени, налёгшего шрамом на всё естество. Забыла представиться. Меня зовут Уна. Уна О’Нил. Ладонью стиснута ручка чемодана, а за спиной целая жизнь, грязная и с грубыми сколами. Детский дом, который таковым называть кощунственно, но альтернатив я не имела. Несколько потраченных на разведку месяцев того стоили — я стащила собственное досье из архива. В нём, по правде говоря, не было практически ничего, но никто и не обещал, что будет легко. За тем последовали бессчётные поездки по адресам, когда нить следствия безбожно путалась, но продолжала издевательски мерцать в черте мутного горизонта. Когда шанс убийственно угасал, но так и оставался вдали едва различимой точкой. Словно маяк. Тянул к себе, недосягаемый, издевался. И я продолжала идти к нему, как слепец, по кромке обрыва. И вот я стою напротив очередной двери, стискивая ручку чемодана побелевшими пальцами. Это происходило столько раз, что считать надоело. Да и никакой идиот давать порядковые номера своим проигрышам не станет. Каждый раз обещаю себе оставить эту затею в покое, но срываюсь спустя месяц сосредоточенного игнорирования. Рекордными стали полгода. Тогда я напилась как свинья, проревела всего изорванного кролика, которого умудрилась стащить ещё при выпуске из пансиона, и, под конец ночи, проклиная себя, стала рыскать по адресам и документам. Поиски возобновились. Периодические одинокие попойки и рыдания прекращаться не думали. Всё просто шло своим прежним чередом, и для слёз хотя бы появились причины — позорные неудачи, когда я, как последний наркоман, шла за очередным отказом, словно к дозе. По осколкам. «Готовься к худшему, надейся на лучшее» — шелестело в голове бесконечностью до тошноты. Всё равно падала на коленки каждый раз, как что-то не получалось. После второго десятка таких падений дошло, что проще не надеяться вовсе. Предвкушение иссушилось. Я передушила последние искры веры, как голубей, ручных и доверчивых. Однако иначе я бы банально не выдержала всех этих пыток, которые организовывала себе собственноручно. Монотонный страх клокотал в груди, сердце эхом долбилось о рёбра. Тратить всё свободное от учёбы время, чтобы найти по тем крупицам информации путь, душить себя, изводить, издеваться, словно в наказание за позорное происхождение, за то, в чём моей вины не было изначально. Я продолжала искать свой путь домой, где меня никто и никогда не ждал. Громоздкая железная дверь неуместно напоминала клетку. Не с витыми прутьями, какие обычно наделяют символизмом, а заколоченная, вся из железа. Без окон, зазоров, щелей, выхода. После четырёх звонков дверь железной клетки распахнулась. Показавшийся в дверном проёме мужчина просканировал меня коротким взглядом, и клетка приоткрылась шире. — Как тебя зовут? — аккуратная щетина в нескольких местах пустила проседь, на губах не было и намёка на улыбку, но взгляд казался неимоверно добрым. — Уна, — лаконично отчиталась я, переступая с ноги на ногу. Вдруг оказалось, что в подъезде всё это время было весьма и весьма холодно. Вот только за окнами всего лишь октябрь, а на мне — свитер с высоким воротом и пальто… — Понятно, — казалось, подёрнутые сеткой мелких морщин глаза в самом деле сияли улыбкой. — Зайдёшь? Я изумилась, торопливо бормоча: — Мы знакомы?.. Казалось, я его насмешила. Он снисходительно улыбнулся, распахивая дверь до конца. Ручка глухо стукнула о смежную стену. — О, конечно нет. Ты очень похожа на свою маму, вот и всего. Моя челюсть едва не выпала. — Так вы мой…? — Выходит, дедушка, — усмехнулся он, уходя вглубь квартиры. Дверь осталась призывно распахнутой и я, недолго думая, юркнула за ним. — А где она сейчас?.. — взгляд суетливо мазал по пространству помещения, ручка чемодана обескураженно дрожала в пальцах. Тщедушные колёсики скрипели по полу. Мужчина устроился в кресле, указывая на стоящий напротив диван. Я отмахнулась, нетерпеливо почёсывая зудящие локти. — Так она?.. — Погибла. Чего?.. Я охнула. Погибла. Вот так просто! Погибла. Погибла. Погибла. Ведь её я искала всё это время. Ведь.. Взгляд взметнулся к его лицу. Запоздало почувствовала, как отцовское сердце сжалось и приглушённо ухнуло вниз. Одно эхо осталось, и то едва слышимое. Мне даже стыдно стало, что из-за меня приходится заставлять человека возвращаться в такие моменты. Терять своих детей — страшно по умолчанию. — Ты похожа на неё… Очень, — неожиданно улыбнулся он, рассматривая меня, как фарфоровую куклу на постаменте. — Та же улыбка, волосы чуть светлее. У неё были каштановые и такие же густые… Глаза. Цвет не тот. Твои серые, как грозовое небо, — он нахмурился сквозь улыбку. — Я таких никогда не встречал прежде. «Судя по всему, серота — наследие папаши» — вяло подумалось мне. Я опустилась на диван, чувствуя, что вот-вот, ещё хоть одна новость, и колени подогнутся. — Вы догадываетесь, кто может быть моим отцом? — губы растянулись в притворственной улыбке. С надеждой, что загнать непрошенные слёзы так станет проще. — Увы, не имею ни малейшего представления, — не без сожаления ответил он. — Разговоры о Сентфоре всегда заканчивались слезами, пока я не перестал спрашивать — боялся её слёз, представляешь? С ней там произошло что-то ужасное. В свои 16 в тайне от матери сбежала в Балтимор, колотя кулаками эту самую дверь, — мистер О’Нил кивнул в направлении прихожей и я вздрогнула, невольно представляя до крови оббитые о железо костяшки. — И с тех пор не бывала там ни разу. Решилась, правда, поехать спустя десять лет. Получила тогда приглашение на похороны какой-то знакомой старухи и сорвалась. Я был там позже, и один из её друзей сообщил, что она погибла по приезде. — Что там произошло? Мужчина пожевал губы, перекатывая во рту давно потерявшую вкус горечь потери. — Полезла спасать друзей и подставилась сама. Всегда была местным героем, под тем же знаменем и покинула нас, — звучание мягкой укоризны почти не отдавало тоской, но полнилось ею. Такие раны, всё же, даже доживая до состояния рубцов продолжают болеть. — Не спросишь, почему она так поступила с тобой? — Всю жизнь задавала себе этот вопрос, — честно призналась я, поведя плечами от озноба. — Но сейчас чувствую, что не зная ответ доподлинно буду спать спокойнее. Он мягко улыбнулся. — Как я и говорил, Сентфор сломал её ещё совсем девчонкой — ей едва шестнадцать исполнилось на момент переезда. Она воспринимала беременность как сувенир, который ей в руки всучили непрошенным. Я был против этой затеи с детдомом, но едва смог уговорить хотя бы просто не убивать, а дать жизнь и позволить стать человеком. — я хмыкнула, но дерзить не стала. На языке вертелись с тысячу укоров: «уж лучше смерть, чем выживание»… Но я была благодарна. Где-то глубоко в душе уж точно. Я была уверена, что меня, как и любого человека, осознанная мысль о смерти или невозможности рождения введёт в ступор, если отнестись чуть серьёзнее. — Сара много плакала в период беременности. Она ненавидела твоего отца и ещё сильнее ненавидела саму себя, потому что происходило то, чего она, наверное, больше всего боялась: тебя, как и его, у неё на самом деле ненавидеть не получалось. Это было тяжело. Она металась, плакала, ненавидела саму себя, и плакала снова. Я скосила глаза на грозовые тучи за маленьким окном. И медленно поднялась, понимая, что моя нить вновь ушла вдаль. — Уна, — окликнул меня Мистер О’Нил, когда я развернулась чтобы уйти. Я обернулась, вопросительно уставившись на своего «дедулю». Едва ли я хоть что-то из произошедшего осознавала, но отчего-то точно знала, что в пахнущей лимонником и чернилами квартирке окажусь снова. И кажется, он был рад мне. Что-то в нём неуловимо изменилось. Будто с благородно стареющего лица упорхнула тень… Вины? Быть может. — Не было ни дня, когда Сара могла позволить себе не думать о тебе.

***

Новый виток этой истории оказался мучительнее. Очередная золотая ниточка протянулась над горизонтом, а туман над пунктом назначения рассеялся. Туда тянуло так, что терпеть было мучительно. Но я продолжала сидеть на заднице ровно, зная, что там станет ещё хуже. Чётко осознавая, что всё изменится раз и навсегда, если я поеду и добьюсь своей правды. А в этом теперь сомнений не было. И в день, когда нить, концом канатной дороги прошивающая все до единого клапаны сердца, натянулась до зияющего надрыва, я вновь залила себя каким-то пойлом, едва попавшим под руку. Проснувшись, поехала на вокзал. И взяла билеты до этого Сентфора, богом забытого, на ближайшие выходные. И стало легче. По крайней мере, до тех пор, пока билеты гарантом грядущих встреч теплели в пальцах, а я продолжала ждать в съемной квартирке, притянув колени к груди и тревожно поглаживая кошку. Было странно. И тревожно, и болезненно. Боль в целом вошла в привычку — она не кончалась, не шла на убыль, и не росла. И в тот момент, когда кошке стало принадлежать имя погибшей матери, мне впервые пришлось задуматься, что в ней виновата лишь я одна. Я почувствовала всё то, о чём говорил Мистер О’Нил, едва ступив на территорию того самого города. Она мне снилась. Мама. Пару раз. Я запомнила её смех, девичий совсем, и голос — мягче, звонче моего. Она была похожа на меня, только глаза другие совсем… Её были голубые, почти синие, как небо. И мои тоже… Небо. Как и говорил Мистер О’Нил. Сентфор казался спокойным. Слишком, пожалуй, для «дьявольского города», коим его нарёк он же. Я подозревала, что за показной серостью может скрываться самый настоящий кошмар. И понимала — быть нужно начеку. Шатры шпилем разрезали мёртвое серое небо. Собирался дождь. Меня привлёк контраст погребальной серости и вывески, усеянной мерцающими лампочками. Под подошвой хрустнуло что-то. Листья уже опали, от осени остались одни голые ветки, и я брезгливо приподняла находку, кончиками пальцев разворачивая. Грязная афиша со стёртыми буквами заговорщически вещала: «Цирк уродов». Ощутимо передёрнуло, когда в памяти замелькали картинки из книг и журналов, изображающие подопечных таких заведений. Вновь та же мысль — неужели где-то до сих пор они есть? Это ведь пережиток шутовства. Разве что, в наиболее аморальной форме, ничего хуже человечество выдумать не успело. Шатёр, казалось, самый обычный, разве что едва не на краю города, полосатый, бело-красный, размашистый и неуместный; его как-то по-особенному сочувственно и беспощадно трепал ветер. Неприглядная подноготная начала раскрывать веером. «Быстро.» — всё, о чём успела подумать. Я уверенно шагнула по направлению к мощёной улочке, подальше от неправильного и жуткого цирка. Ни за что бы не подумала, что такие до сих пор существуют. Может, тут и девушек — всех привлекательных и обязательно рыжих до сих пор казнят под позорным знаменем ведьм? И... Додумать не позволили. — Сара!.. — окликнули из-за спины. Обернулась инстиктивно, едва ли осознавая, но при том откуда-то зная, что это мне. Даже не сразу смогла сообразить, что это. Я напряглась, вынырнув из мыслей. Имя моей… Матери? Просто совпадение? Обернулась — позади не было ни души. Пустошь, безлюдье, прямо по курсу, чуть вправо — полосатый шатёр жуткого цирка, полосующий шпилем небо. Я пошла дальше, и тот же голос вновь позвал из-за спины. Дрожала уже ощутимо, отчего-то зная, что мне просто нужно зайти туда. Но я пошла вниз по улице, и как только громада осталась позади, нечто перестало взывать. То ли к счастью, то ли к чистейшему ужасу я окончательно убедилась, что то были не мои личные глюки. Меня словно магнитом притянуло сюда. Разноцветные витражи из кусочков стёкол, сложенные в сюжеты, органная музыка, делающая всё нереальным, на щепотку чуть более сказочным. Церковь была пуста, но ухоженна, по бокам за ней расступалось предлесье, и я не могла понять, для кого эта музыка, эта магия, антураж… Служения посещала больше из любопытства, но зато весьма исправно… Писания читала... из того же любопытства, что скрывать. И в тот момент, стоя у распахнутых дверей храма, слушая голос в переплёте органа, я впервые задумалась… Быть может, та страстная жажда и была чем-то сродни веры?.. Я лишь чувствовала, что, сколько ни туши её — не гаснет. Живуча, как выяснилось, словно я сама. Просачивающиеся сквозь стёкла лучи солнца вводили в транс. Синие, красные, ярко-зелёные, знакомый запах, неуловимый, будто родной. И голос, зачитывающий, кажется, молебен. Слишком громко. Ошиблась. —... Знаю твои дела и любовь, и служение, и веру… Я притаилась у входа, припав ухом к стене. Голос резонировал в пространстве, звеня эхом, знакомая мелодия органа услаждала слух. Я вошла незамеченной, шмыгнув за крайнюю скамью. — И терпение твое, и то, что последние дела твои больше первых. Но имею немного против тебя, потому что ты попускаешь жене Иезавели, называющей себя пророчицею, учить и вводить в заблуждение рабов Моих, любодействовать и есть идоложертвенное. Я дал ей время покаяться в любодеянии ее, но она не покаялась… Читал проникновенно. Даже страстно. Голос глубокий, шершавый, легонько царапающий изнутри. В сопровождении органа пробирал до дрожи. Хоть не видела его, могла поклясться, что священник, расхаживая с книгой вдоль алтаря, в паузах срывается на жестикуляции. И по памяти, сам говорит, с глазами закрытыми. —… Вот, Я повергаю ее на одр и любодействующих с нею в великую скорбь, если не покаются в делах своих. И детей ее поражу смертью, и уразумеют все церкви, что Я есмь испытующий сердца и внутренности; и воздам каждому из вас по делам вашим. Вам же и прочим, находящимся в Фиатире, которые не держат сего учения и которые не знают так называемых глубин сатанинских, сказываю, что не наложу на вас иного бремени; только то, что имеете, держите, пока приду. Кто побеждает и соблюдает дела Мои до конца, тому дам власть над язычниками; и будет пасти их жезлом железным; как сосуды глиняные, они сокрушатся, как и Я получил власть от Отца Моего; и дам ему звезду утреннюю. Закусила губу, припав лбом к скамье. Глаза в потолок, на губах улыбка. По ощущениям, по душе мазнули смоченной в ладане кистью. Потеплело внутри, голос… Могла бы слушать часами напролёт, кажется. —... Имеющий ухо да слышит, что Дух говорит церквам… Книга захлопнулась. Шелест тяжёлых тканей о скамьи, шаг к алтарю. Я поднялась на ноги, заговорив негромко. Эхо окатило шелестом моего голоса всё пространство церкви до самого купола. — Ведь Апокалипсис на служениях не читают. Священник обернулся. Шансом рассмотреть нарушителя церковных заветов не преминула. Мужчина лет тридцати-тридцати пяти максимум, с аккуратной бородой и крепкими плечами, широту которых, кажется, ряса обязана была скрывать, но ничерта с тем не справлялась. — В редких случаях, юная леди, читают, — назидательно проговорил священник, и я, безуспешно давя рвущийся наружу дух занудства, деловито поправила его: — На воскресных мессах в пасхальный период. Пальцы прошлись по спинкам скамей, едва цепляя лакированую поверхность ногтями. Он нашёлся достаточно быстро: ответом стала простодушная улыбка. Хоть и не раскаивался совершенно. Служба вне церковного закона. От всего даже рассечённого на части сердца. Не стала упрекать; действительное желание остаться пригвоздило меня к этому с первых мгновений таинственному месту. — Не будете против, если я составлю компанию? — Буду лишь рад, — орган зазвучал ещё невесомее. — Уна, — противу желания называть своё имя губы дёрнулись в горечи. — Отец Лука, — ответно представился он, опуская подбородок в кивке, похожем на поклон. Я опустилась на скамью, он поднялся на небольшой помост. В раскрытой ладони, в растопыренных пальцах та же истрёпанная книжонка с крестом на обложке, держит для вида, читает от сердца. Его глаза закрыты. Мои — тоже. На каждую фразу движение губ и звон в ушах. Орган, плавный, обволакивающий — только царапает внутренности. — Чего вы стремитесь снискать здесь?.. — лишь успел спросить он, задерживая дыхание пред началом чтения. Сложенные пальцы уже чертят крест от лба к груди, до плеч и к сердцу. — Утешения, как все, — выдох в пахнущее ладаном зарево под сомкнутыми щелями глаз. — Не найдёте, — была почти уверена, мне послышалось. — Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг. Советую тебе купить у Меня золото, огнем очищенное, чтобы тебе обогатиться, и белую одежду, чтобы одеться и чтобы не видна была срамота наготы твоей, и глазною мазью помажь глаза твои, чтобы видеть. Кого Я люблю, тех обличаю и наказываю. Итак будь ревностен и покайся. Под прикрытыми веками мерцал бесновато выплясывающий хоровод теней. Ладан теплом впитывался в кожу, пульсируя на дрожащих веках. —.. Верю… — Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною. Побеждающему дам сесть со Мною на престоле Моем, как и Я победил и сел с Отцем Моим на престоле Его. Имеющий ухо да слышит.. —.. Что Дух говорит церквам. Кожаный переплёт обложки нагим росчерком мазнул по полу. Во мне от жеста полного столь явного протеста поднялась волна непостижимого восторга. — Так чего ищешь? — вопрошающе раздался тот самый голос, полнящий пространство до самого купола и меня до верхушки черепной коробки. — Покоя. — Ложь. Я дёрнулась всем телом — от груди до пят пронзила жгучая боль, будто повсеместная пощёчина. Глаз не открыла, лишь внимательнее вслушиваясь в ощущение отступающего жара. — И увидел я новое небо и новую землю, ибо прежнее небо и прежняя земля миновали, и моря уже нет. И я, Иоанн, увидел святый город Иерусалим, новый, сходящий от Бога с неба, приготовленный как невеста, украшенная для мужа своего. И услышал я громкий голос с неба, говорящий: се, скиния Бога с человеками, и Он будет обитать с ними; они будут Его народом, и Сам Бог с ними будет Богом их. И отрет Бог всякую слезу с очей их, и смерти не будет уже; ни плача, ни вопля, ни болезни уже не будет, ибо прежнее прошло. И сказал Сидящий на престоле: се, творю все новое. И говорит мне: напиши; ибо слова сии истинны и верны. И сказал мне: совершилось! — Я есмь Альфа и Омега... —.. Начало и конец, — восторженно и неверяще приоткрылись навстречу мои губы. —.. Жаждущему дам даром от источника воды живой. Побеждающий наследует все, и буду ему Богом, и он будет Мне сыном. Глаза распахнулись щелчком. Книга была по-прежнему в его руках, орган умолк. Ладан стал мягче — выветрился или привыкла. Я хмыкнула, ненавязчиво потирая левый висок. — Проницательность будущим падре преподают отдельной дисциплиной? — Снискали много таковых? — Не много, — кивнула чужим мыслям я. — Так что вы искали здесь? — Отец лукавым взглядом проводил мой удаляющийся силуэт. Я лишь пожала плечами, признавая собственный позабытый не так давно догмат. — Силу.

***

Спустя всего каких-то битых 4 часа я уже восседала на крайней позиции первого ряда, наглейшим образом скрестив лодыжки. Не поленилась накрасить губы алым и надушиться. Не прогадала — блуза в тон помаде вполне правдоподобно вписала меня в один ряд с изуряженной сентфорской публикой. Правда, свой аромат я в какофонии чужой парфюмерии ощущать перестала почти сразу. На представление опоздала, чему совершенно не расстроилась. В приоткрытый шатёр вошла непрошенным гостем. Когда полог сошёлся на спиной, представление было в самом, надеялась, разгаре. Уже какое-то мракобесие на небольшой сцене, заменяющей манеж, а зал полон людьми в пёстрых одеждах. Я даже удивилась — на улицах за часы пребывания людей почти не видела, а тут словно вся канцелярия Преисподней сбежалась по случаю. Взгляд бездумно мазал по сцене. Артисты. Зубы заскрежетали от такого определения этого... Этого. Но внимание привлекло другое. Примерно посредине, подле складки, с которой занавес сходился, был небольшой зазор. В черноте тени разглядела силуэт — некто наблюдал из укрытия. Вероятно, даже не за сценой — с того положения весь зал как на ладони. Зал. лишь сейчас обратила внимание. Софиты невесомо подсвечивали и сами ряды, касаясь краешков лиц, искорёженных в гримасах, мерзких, сальных. Меня передёрнуло. На артистов смотреть было приятнее, чем на них. Представление плавно подошло к концу, пока я продолжала с липким ужасом сжимать своё предплечье ногтями. Звук шагов. Уверенных, гулких. Обернулась чересчур легко, смысл потеряли даже эти тупые лица. Пара серых глаз. Её выцепила прежде узора маски и хотя бы её наличия, даже длинные волосы — всё же, редкость для мужчин в наше время — и те были замечены лишь после. Могла поклясться, то был цвет Сентфорского неба в час октябрьской грозы, как он есть. — Добрый вечер! — мужчина развёл прежде скреплённые перед грудью ладони, приветствуя скопленную публику. — Спасибо, что заглянули в нашу обитель. Надеюсь, шоу пришлось по вкусу каждому из прибывших. Оваций не было — все замерли и затихли, словно зачарованные. Судя по всему, все кроме меня, раз уж я была вольна отвести взгляд, бездумно обводя края каркаса шатров. — К сожалению, в настоящее время цирки уродов — редкость, — он заговорил медленно, почти гипнотически, и на какие-то несчастные пару секунд, вслушиваясь, я прикрыла глаза. — Общество стало слабовольнее. В происходящем на этой. — усеянные перстнями пальцы обвели зал, —... Сцене ваши собственные язвы, червоточины. Это зеркало, отражающее суть каждого под индивидуальным углом. Люди, к сожалению, с ходом времени растеряли всякое желание смотреть на свои пороки. Публика отмерла. Зал прогремел овациями. Я скучающе проследила взглядом за тем, как все словно по щелчку закопошились, засобирались, перебрасываясь частными фразами, шебарша упаковками и куртками. Оцепенение прошло и те с облегчением вернулись к привычной мышиной возне. Директор же вальяжно спускался с подмостков аккурат к стекающей в сторону выхода публике. Я и с места не сдвинулась, складывая руки на груди. Затрудняюсь сказать, как долго мы таким образом пялились друг на друга. Именно друг на друга — клянусь, дело не в том, что практически ни души рядом не было, я чувствовала взгляд. Оба точно испытывали идентичный ступор. И с чем он связан, я не знала уж точно. Я прервала эти гляделки, опуская колено с колена, и под мерный стук каблука вальяжно двинулась к выходу. — Сара?.. Остановилась. Не оборачиваясь. Кажется, в этот самый миг я поняла ровно столько, сколько должна была. Ни с того ни с сего вновь сомневалась, словно в самом деле не зная, что делать. Уйти, забыть, словно меня здесь не было никогда, обернуться, остаться, посмотреть в эти глаза? Что он может мне поведать?.. Собрала всю волю в кулак. На разжатых ладонях отпечатались лунки ногтей. Медленный разворот и вновь этот цепкий, чрезвычайно властный взгляд. Я выдавила подобие улыбки. Вышло так фальшиво, что мерзко стало даже мне самой. — Боюсь, вы ошиблись. Меня зовут Уна. — «Единственная»?.. Интересное имя. Пальцы в сжатых кулаках захрустели. Невинная фраза для поддержки диалога попала прицельно по моему самолюбию. То осталось размозженным. — А как же зовут вас? — я обошла его полукругом, устраиваясь бёдрами на краю сцены. — Человек в маске. — И это ваше имя? — я недоверчиво нашла его глаза во мраке прорезей, усматривая бесплотную усмешку. — И это моё имя. — Как к вам обращаться? — Пожалуй, «Человек» подойдёт, — задумчиво, потирая край подбородка под маской, проговорил он. Я задумчивым взглядом обвела его с вида расслабленную, вытянутую тугой струной фигуру, усматривая в невозмутимости шанс уколоть больнее. — Так откуда вы знаете мою мать? — вкрадчиво, с нескрываемым любопытством спросила я. И попала точно в десятку. Серость блеснула в прорезях маски сталью. — Сара была вам матерью? Вот как?.. Была. Выходит, знает, что давно не жива. Мне было интересно, что происходит у него внутри. Или хотя бы на лице. Держу пари, моё внеплановое признание его хоть сколько-то покоробило — железобетонная, отточенная маска треснула на моих глазах. И я не о той, что скрывает непосредственно лицо. Гораздо большие истины сочились из нарыва. — Так вы были знакомы?.. Бродячий цирк уродов… Вы ненамного старше её… — вслух, показательно рассеянно перебирала факты я, кажется, даже не слишком вдаваясь в подробности. — Были. Мы впервые встретились, когда ей было шестнадцать. Ты её копия. — Мне двадцать. — Я знаю. Настал мой черёд шепнуть саркастичное «вот как». — Разговор, судя по всему, предстоит долгий, — маска не скрадывала вздох. — Мисс О’Нил, не составите компанию на грядущий ужин? Я вскинула брови. Но спорить не стала: разобраться теперь хотелось из чистого любопытства. Да и хуже мне, в сущности, уже не станет. — Боишься — бойся.. — тихо усмехнулась я, поднимаясь со сцены. —.. Но вперёд иди. Он уже ждал на краю, протягивая ладонь для подъёма. Алая ткань громоздкого купола кулис была сдвинута, и я, пригнувшись, шагнула в полумрак. Пахло свечами, самыми жеманными духами и немытыми телами. Изящество и мерзость сплетались, как показалось донельзя уместно оттеняя назойливо мельтешащие противоречия. Щелчок усеянных перстнями пальцев маэстро, и уличённые ранее на сцене за кривлянием артисты сбежались, как стайка тараканов, сноровисто расстилая бордовую скатерть и накрывая стол. Оттенками алого пестрило всё, даже подклад плаща Человека и некоторые фрагменты узора личины. Помог снять пальто, бесшумно задвинул за мной стул. Чудиков распустил, легко подхватывая бутылку из тёмного стекла. Рубинового оттенка напиток плавно заскользил по стенкам бокалов. — Вы напоминаете мне призрака Оперы, — честно призналась я, когда он занял позицию напротив. — Это любопытно. К сожалению, видимо, у моей мамы не было альтернативы в виде не в пример более надёжного Рауля. Ожидала, что вилка в его пальцах хрустнет. Недооценила. Лишь вновь отпил вина, обнажая край обожжённого подбородка, и, закрепив маску, сцепил пальцы замком, пронизывая из такого положения ледяным взором. — Всё было с точностью до наоборот, — длинные пальцы вновь сошлись замком, и перстни неуместно звякнули. — В конечном итоге она предпочла его. — Предпочла его вам? — расставляя недвусмысленные акценты, я откровенно перегибала палку. Определённо вошла во вкус полемики. Выходило изящно и горько. — Не ослышалась, — Человек хмыкнул, прерывая наши гляделки. Пальцами очертил убранство стола, приглашая приступить к еде. — Чего желаешь? Голос был ровен, непроницаем, а нотку издёвки распознала, лишь опустив взгляд на стол. Не слишком удивилась, увидев на соседнем с запечёной птицей блюде нечто напоминающее мелко нарезанных червей. Я усмехнулась. Решение пойти в-банк было молниеносным. — Это, — ткнув пальцем во второе блюдо, с самым равнодушным видом подцепила краем вилки небольшой кусок и отправила в рот. И оказалось… Достаточно вкусно. — Не всем нашим ожиданиям свойственно оправдываться, — лаконично подметил он. — Мне это известно, — спокойно проглотила ненавязчивое нравоучение я. Есть не хотелось, но вина ещё отпила. Понимая, что молчать, не притрагиваясь к еде совсем не вежливо, я осмелилась подать голос. — Я могу задать вопрос? — Можете. — Почему именно цирк уродов? Меня впечатлили Ваши слова в конце представления. Без них весь этот балаган не имел бы совершенно никакого смысла. Даже не так… — я задумалась, тихонько щёлкая пальцами в попытке сформулировать мысль точнее. — Вся суть в этой речи, ведь так? А представление — лишь логическое подведение к ней? — Интересный взгляд на моё детище. — задумчиво проговорил он. — Немногие воспринимают так называемый «балаган» столь поэтично. В памяти мелькнули тупые взгляды и разинутые рты публики, ещё более жуткие в свете редких софит. — Да, я заметила.. — я в смотрелась в бездны прорезей глаз, надеясь увидеть блеск глаз. Тщетно. — Вы поддерживали с ней связь? — В некотором роде, — уклончиво возвестил он. — Можете рассказать, какой она была?.. — Плохо помнишь её? — Не была с ней знакома. — Как это?.. — кажется, он изумился. Я фыркнула, утапливая гадости в глотке вина. — Не считаете, что вам тоже есть что рассказать?.. — Несомненно, Уна. Передёрнуло, бокал в пальцах дрогнул. Внимания придавать не стала, от темы ушла даже болезненно резко. — У вас осталось что-то из её вещей? — Не уверен, — сухо проговорил он. Я сникла, хоть и не ждала утвердительного ответа. Непонятно вообще, на что можно надеяться в ситуации подобия данной. Однако он, будто вспомнив что-то, поднялся, скрываясь за проходом из шатра. Вернулся спустя всего минуту. Кулак разжался и в раскрытую ладонь выскользнула тяжёлая цепочка. Кожу обжёг холод металла. Военные жетоны. Прежде такие только в фильмах видела. — Подарок от нашего Рауля, — подсказал он. — Она берегла их до самого конца. Я повертела овалы с выбитыми данными в пальцах и не долго думая надела цепочку через голову, пряча жетоны под свитером. Холод продолжал жечь, но я была уверена, что привыкну быстро. Раз продолжаю принимать правду о своём происхождении в относительном спокойствии, это — мелочь. — Ты забрал их когда.? — Да. На память, наверное. — Спасибо, — тихо откликнулась я, до сих пор не в силах оторвать ладонь от подвески. Будто отпущу — и она рассыпется. Или вовсе исчезнет. А я проснусь шестнадцатилетней в постели интерната, нащупав наутро выкраденную из архива минувшие днём карточку, по итогу приведшую меня в этот день. К своему… Так кто он мне? — Выходит, вы мой отец? Он поднял голову. Резко. В моё лицо вгрызлись два серых глаза, блестящих сталью. Взгляд выцепил в бликах падающих на прорези маски свеч тонкие узлы шрамов, обрамляющих глаза. Внутренний голос тревожно заметался. «Ожоги?.. Где он умудрился так обжечь лицо?..» Следом дошло, что в них и кроется причина этих нелепых пряток. Я отчего-то и не задумывалась, зачем ему это. Может, лишь антуража ради?.. Директор фрикшоу всё-таки. — Ты точно её дочь. Похожие внешне люди могут не быть родственниками, но твой характер… Также непредсказуема в своих высказываниях, почти бестактна. — Это опрелелённо не было комплиментом. — Как знать, — он бархатисто рассмеялся, подхватывая тонкую ножку винного бокала. Я вспыхнула и тоже потянулась к вину. Два бокала вытекли в пищевод, а желаемой расслабленности на горизонте и не наблюдалось. Он поболтал напиток в бокале, рассматривая то ли свечные отблески в каберне, то ли свою новоиспечённую дочурку сквозь стекло. — Выходит, так. Отец… — отчего-то показалось, что он сморщился, но продолжил монотонно. — Я и представить не мог, что в моём случае такое возможно. Хмыкнула, упираясь локтями в стол. — Как и она, судя по всему. — Кто вы такой?.. Не понимаю. Вампир?.. Колдун?.. Обычный сумасшедший?.. — А ты веришь в сказки, Уна?.. Я сухо хмыкнула, оправляя складки на предплечьях. — Сирот этому не учат. — Знаю не понаслышке, — он с легким свистом сжал зубы. — У этой сказки не могло быть хорошего конца. К моменту выбора всё уже было… Предпопределено. Каждый шёл по своему пути, платя по давним счетам. Я поёжилась, торопливо прогоняя зябкое наваждение. Какая, в сущности, теперь-то разница? Что было, то было. — Так кто ты?.. Ответишь? Потянулся к маске, руку одёрнул. Вместо того пальцами сжал скатерть — заметила по разошедшимся по ткани скдадкам. — Худший из тех, кто имел право стать твоим отцом. — Значит, история долгая? — Слишком. Замолкли. Оба. То ли у меня желание задавать вопросы без ответов само утихло, то ли всё же поняла, что пока с меня достаточно. Ещё глоток вина. Стакан опустел. Он понятливо поднялся, перехватывая бутылку. И поставил обратно, едва поднеся к моему бокалу. Подошёл ближе. Поступь тяжёлая. Ноги шаркают по полу. И глаз в прорезях не вижу. Голова опущена — так он совсем похож на тень. Он опустился на колени перед моим стулом, опуская голову. Дрогнула, но спешно преодолев заминку постаралась успокаивающе зарыться пальцами в волосы. Неясно, конечно, кто из нас в успокоении в данный момент сильнее нуждается, но пускай. Быть может, ему и в самом деле станет.. легче. Нащупала ленту крепежа маски, медленно оттягивая. Личина свалилась прямо на мои колени. Голову поднимать не стал. Я осторожно перехватила её, укладывая на стол изнанкой вниз. И аккуратно приподняла его голову, прижимая к себе теснее. Больше не одна, как и хотела, о чём мечтала. Но будет ли легче теперь, когда я знаю чуть больше о том, кто такая?.. Он поднял голову, словно услышал. Смотрел на меня какое-то время блестящими от слёз глазами, а те так и не смели выкатываться, пока я несмело поглаживала русые волосы. Взгляд болезненный, затравленный. И мой — стеклянный, ни в какое сравнение. Хотел о чём-то сказать, не стал. Только желваки под шрамами дрогнули. — Всему своё время, — руки дрожали, колени тоже. Он крепче перехватил меня поперёк объятиями. Как ни странно, от ощущения тепла становилось чуть лучше. — Время.. — в усмешке затаилось столько горечи, что я невольно поёжилась. Он поднялся, скрывая ладонями, маской, ложью лицо. С этого момента его передо мной уже не было. — У нас его нет.

***

Пока давно оставшиеся позади шатры сочувственно терзали обрывки восточных ветров, Уна шла, не обернувшись ни разу. Обратный рейс методичным стуком освобождал все скопленные ею за годы терзания. Внутри у неё впервые за последние десять лет мерно дышал покой. Над сердцем теплели жестяные жетоны с выбитым наизнанке неизвестным прежде именем. Над пыльным и тучным Сентфором, всколыхнувшись сизыми крылами, поднимался новый рассвет.