forgiven

Когда ты лишаешься всего, что имел, как по щелчку пальцев, то сам начинаешь ощущать, как медленно становишься ничтожной черной маленькой точкой в большой вселенной. Букашкой, на которую обычно не жалко было наступить ногой в лакированной дорогой туфле, втаптывая толстой подошвой в пыльный асфальт. Её жизнь не важна никому, её абсолютно никому не жалко (разве что сердобольным идиотам), и ты быстро забываешь о том, что всего минуту назад раздавил ненавистное тебе мерзкое жалкое существо. Но когда-нибудь карма всё же приходит за каждым, и вот настал тот самый день, благодаря которому ты сам стал таким же жалким, никому не нужным ничтожеством, подобным убитой букашке. Сказанные в тот роковой день, много лет назад, ужасные слова, которые Густав помнил как наизусть заученную молитву, впиваются в мысли паразитом, теперь отказываясь отпускать, и заставляют осознавать, каково теперь быть частью того слоя грязи, который язык не поворачивался назвать обществом, которое ты не то что даже презирал, нет, тут должно найтись слово похуже, да только теперь эти слова совершенно ни к чёрту. Последняя надежда и остатки былой гордости и "чести" рушатся вдребезги, когда тебя не пускает на порог дома собственная дочь, придумывая на ходу глупую отмазку, которая, как ей кажется, идеально сошла за чистую монету, и Густаву ничего не остаётся, лишь уйти прочь ни с чем, оставаясь под кровом ночного неба и ливня, как в тот самый день – он лил нещадно, заставляя полностью промокнуть и не оставляя ни одного сухого места. Не имея ни гроша в кармане даже на ободранный хостел на краю города, Густав в очередной раз ощущает, насколько он стал жалок. Нет. Он был жалок всегда, все эти годы, а сейчас понимал и осознавал это, возможно, когда стало слишком поздно. О каком чужом сочувствии к нему может идти речь? Нет, он его вообще ни на сколько не заслуживал. И теперь, как, возможно, ни странно, Лидию мужчина не винил ни в чём. Впервые в жизни. И сразу на ум приходит старая поговорка, которую Густав слышал фоном, пропуская мимо ушей, но вспомнил и понял её значение только тогда, когда жизнь обрекла на жалкое существование, даже, скорее, теперь уже выживание, подобное голодной крысе. Что посеешь, то и пожнёшь, Густав. Тот, кто выбрал "хлам", тот, кто не заслуживал когда-то, по мнению старика, и толики сочувствия, любви и чего-то близкого к этому, тот, перед кем Густав был больше всего виноват всё это время и никогда не признал бы это, несмотря на терзания в глубине души в последние годы, был, наверное, единственной каплей надежды в море сомнений у промёрзшего, промокшего насквозь старика, некогда богатейшего и почитаемого человека в элите общества. И где же теперь это всё? Где идеальная осанка, высокий стан и суровый, презрительный взгляд? Сам на себя Густав Швагенвагенс больше не был похож - худой, ссутулившийся старикашка, едва стоящий ногах от холода, голода и жажды. Каждый шаг давался тяжело не только от залитых водой туфель. В свой идущий седьмой десяток лет Густав слишком слаб и немощен, посадивший своё здоровье окончательно, добивая его каждодневным распитием дорогого виски сразу после скоропостижной кончины болеющей пневмонией жены. А грудь так и распирало от боли и мерзкого чувства ненависти к самому же себе, когда ноги привели старшего Швагенвагенса к порогу дома, где всё ещё горел свет во всех окнах. Ублюдок, такой жалкий, подонок и ублюдок. Невыносимо было стоять под дождём уже так долго – прошло, наверное, около пяти минут, как Густав не мог решиться позвонить в звонок. Он боялся. Действительно боялся, пусть и сейчас, когда отца и сына разделяла лишь металлическая дверь и пара ничтожных метров друг от друга. Старик нерешительно нажимает дрожащими пальцами на кнопку звонка у входной двери, а внутренние органы словно сдавило тисками. ______ — Ди, ёб вашу мать, где вы с Хэви, блять, шляетесь в одиннадцать ночи опять?! Громкий и грозный тембр голоса темпераментной байкерши Виктории раздавался эхом в несколько мрачноватом особняке небольшой семьи металлистов. Глэму удавалось слышать её, находящуюся в спальной комнате второго этажа, из кухни. Дети опять ушли гулять вдвоём ещё днём, и несмотря на то, что время настенных часов пробило половину двенадцатого, маленькие засранцы так и не соизволили появиться дома, хоть и обещали, что вернутся ровно к половине одиннадцатого. С первого взгляда любому, не знающему главу семейства лично, могло показаться, что мирно нарезающий овощи на салат Глэм вовсе не беспокоился о том, где пропадают дети, в отличие от жены Виктории. Статично натянутая широкая, временами, когда это, конечно же, нужно, жутковатая улыбка, так же не сходила с лица мужчины. Однако переживания о детях, как бы того ни хотелось, прерывались в последние дни терзающими мужчину, не поддающимися логике мысли о чём-то неизбежно тяжёлом, словно вот-вот нагрянет бурей. Объяснить их значение хотя бы самому себе было трудно и почти невозможно, что уж говорить о том, чтобы попытаться "разжевать" их кому-нибудь из членов семьи. К сожалению, для Глэма это было непосильной задачей. Да что уж там, Глэм, вероятнее всего, и со своими тараканами прошлого разобраться не то, что бы не мог – не желал и не хотел. А, собственно, зачем? Ведь он счастлив. ... правда ведь счастлив? Возможно, ещё лет пять назад мужчина задавал себе этот вопрос снова и снова, тревожа старые раны, подобные едва заметным шрамам на правом запястье, спрятанным под напульсниками, которые, к слову, металлист почти не снимал. Но сейчас, когда подрастали его дети, когда наступал действительно сложный подростковый возраст для них, для чересчур наивного, ещё такого маленького, по-своему нежного Хэви, мысли о собственной моральной составляющей уходили на самый последний план, на дальнюю высокую полку – возможно, вечно пылиться в труднодоступных уголках своего изувеченного сознания. Но, если честно, Глему так или иначе, всё ещё было тяжело. Всё ещё противная, ноющая болью язва иногда напоминала о себе порой дурацкими мелочами, а последние пару дней и вовсе каждую ночь: просыпаться в слезах, стараться не разбудить крепко спящую Вики, и долго, долго сидеть на крыльце дома, докуривая чересчур крепкие сигареты, от которых потом болела голова, но и становилось хотя бы немного легче – к слову, Глэм раньше не курил и не закурил бы никогда, если бы не случайная находка в кармане джинс старшего сына при разборе белья перед стиркой, примерно месяца три назад. И с каких это пор Ди начал курить? И почему? Конечно никто кроме двух одаренных блондинов не знал об этом – сигареты были конфискованы под предлогом "Ты слишком мал для этого, Ди" во время серьёзного разговора. И как вообще Ди их курил, если даже взрослому мужчине от них становилось не по себе?... Однако говорить Виктории об этом Глэм даже и не думал. Маленький секрет старших металлистов оставался их общим секретом. — Чёртовы, блять, дети! — ругань Виктории стало слышно уже более отчётливо, как и тяжёлые шаги, когда женщина зашла на кухню, плюхаясь на стул и скрещивая руки на груди с характерным раздражённым рыком (порой Глэм даже в мыслях сравнивал её с грозной тигрицей, хах). — Не переживай, Вики. Ди и Хэви непременно вернутся, ты же знаешь, — высокий и как всегда спокойный голос главы семейства успокаивал и внушал некое доверие к словам мужчины, заправляющего лёгкий овощной салат оливковым маслом. — Ничего страшного не произойдет от того, что они вернутся немного позже положенного времени. "Хоть бы не произошло..." – пронеслось в мыслях отдельной фразой. Всё же беспокойство Глэму хорошо удавалось подавить, как и большинство эмоций. — Да хуй с ним, с этим временем, ты видел, какой ливень? — женщина продолжала возмущаться уже не с таким напором, подходя к мужу, обнимая по-свойски грубовато рукой – иначе просто не умела, но всё же заставляя мужа немного покраснеть, — Простудятся, а потом лечи их, блять... — Всё нормально, Вики, дай им ещё немного времени, — мужчина опустил взгляд на Вики, совершенно не сдерживая нежности в улыбке и не поскупившись обнять свободной рукой, положив ладонь на широкое плечо, чувствуя идущее тепло даже через плотную ткань футболки, после переходя на мягкие волосы Вики, плавно проведя по ним ладонью, пропуская сквозь пряди пальцы, краснея гуще прежнего. Действия мужа байкершу повеселили, заставляя отреагировать смешком – она как никто другой прекрасно знала о такой маленькой слабости Глэма. — Иди-ка сюда, — уже успокоившись, хитро и даже несколько азартно и нахально хмыкнула Вики. Ей, будучи ниже мужа почти на голову, пришлось отнюдь не аккуратно притянуть к себе ближе, целуя так, что у металлиста, честно сказать, начинали дрожать колени. Как бы то ни было, Вики умела отвлечь от навязчивых мыслей, пускай и совершенно неосознанно, заставляя расслабиться и просто наслаждаться каждым мгновением. Однако нежности были прерваны звонком в дверь. Вики, хоть и нехотя, медленно отстранилась, довольно лыбясь, не сдерживая ехидное "хы-хы", видя смущённое, такое же довольное лицо Глэма, и это не могло не радовать. — Я же говорил, что придут, — эмоции в голосе мужчины оставались неизменны, однако что-то не давало покоя ещё больше, усиливаясь странной болью и даже лёгким онемением пальцев, что ощутилось сразу после прерванного поцелуя, — Открой, пожалуйста, я накрою на стол. — Ок, ща, — пожимая плечами, довольная Виктория направилась к выходу из кухни, похлопав мужа по плечу ладонью достаточно ощутимо. Но Глэм привык. _____ Неведомая сила, кажется, заставила Густава нажать на чёртову кнопку звонка. Секунды тянулись как резиновые одна за другой. А вдруг он ошибся домом? Нет, точно не мог – адрес Густав запомнил наизусть ещё несколько лет назад, только узнав адрес, но не решаясь прийти. Однако сегодняшний дождливый вечер, ставший роковым, заставил старика появиться у порога дома сына. Зачем он пришёл сюда? Не будет ли лучше уйти и не причинить боль одним только своим появлением? Густав был уверен в одном – едва Себастьян его увидит, захлопнет сразу же дверь перед носом, желая навсегда забыть. И именно сейчас, стоя у дверей, старший Швагенвагенс понимал масштабность того ужаса, через который он заставил пройти и Лидию, и жену, и Себастьяна. — Какого черта вы опять...— грубый женский голос был услышан даже через закрытую дверь. Впрочем, долго ждать не пришлось – дверь открылась, и оба явно ожидали увидеть другие лица. Молодая женщина, немного ниже ростом, чей внешний вид вызвал у Густава явный когнитивный диссонанс, тут же оборвала гневную тираду, увидев вместо лиц детей другого человека. Взгляды пересеклись, а рассерженное лицо женщины отразило уже другую гамму эмоций – неловкость, удивление, шок и непонимание... — Ээ... здрасте? — несколько вопросительно поздоровалась Виктория, которая не ожидала увидеть промокшего старика, что мозолил глаза одной лишь схожестью с мужем, вызывая шквал недоумения. Но не могло же ей показаться, — Глээээм, иди-ка сюда! — Кто там, Вики? Себастьян... Этот голос старик узнает из тысячи, голос, что казалось бы давно им забыт, Себастьян! Густав никогда не ошибётся, не спутает его ни с кем другим – почти такой же, ничего не поменялось, однако ставший более живым (что не удивительно), но всё такой же... родной, болью отзывающийся в памяти. А Глэму неспокойно, когда вместо жизнерадостного Хэви, тихих возмущений Ди и ругани Виктории открытая дверь сопровождалась тяжёлой тишиной. Кто это может быть? Руки начинали неосознанно дрожать, а сердце биться чаще, да так, словно желало вырваться из груди, поэтому продолжать заниматься подготовкой стола к ужину не имело смысла, если не хотелось выронить что-то из дрожащих рук. Такие эмоции Глэм испытывал тогда, когда его жизнь поменялась раз и навсегда. Как ведомый, старший металлист пошёл за зов жены, стараясь не выдавать страшнейшее волнение, но голос дрогнул под натягом непонятно откуда взявшегося страха. Густав слышит шаги, и сердце пропускает удар, когда из дверного проёма выходит он. Себастьян. Густав едва держится, что бы не расклеиться прямо на пороге дома сына и не упасть на колени. Старик стоял на ногах буквально чудом. Даже изменившегося кардинально Густав узнал его, сразу узнал. Только это уже другой, совсем другой человек – высокий, даже слишком высокий, уже не тот маленький мальчик с идеально зализанными волосами и в выглаженном костюме, а мужчина. Как быстро идёт время, и... когда он успел так вырасти?.. Себастьян или... Глэм?.. Страх, оказывается, был не напрасным – мужчина не ожидал увидеть его. Совсем. Не мог даже представить себе такой исход, поэтому кухонное полотенце, которое Глэм сжимал даже слишком сильно, выскользнуло из рук на пол. Лицо исказилось болью, со лба стекали капли холодного пота. Это стало ударом под дых после всего, что чувствовал, пережил Глэм за всю предыдущую неспокойную неделю. Что угодно, но Глэм никогда не думал, что вновь увидит его снова. Промокшего, беззащитного, и такого маленького, слабого и немощного, коим несколько лет назад был Себастьян, чьи губы дрожали, а на глаза наворачивались непрошенные слёзы. Всё повторялось, однако теперь наоборот. Отец...