forgiven

Невольно вспоминается всё то, что было тобою сказано. Отвратительные слова, причиняющие боль не столько своим значением, а скорее тем, с какой ненавистью были они сказаны. Словно они что-то поменяли бы тогда. Густав это знал, но уже не мог остановиться, продолжая плескаться ядом в уходящий прочь хрупкий силуэт. Себастьян... Слова стали ненужным, лишним звеном, которое могло бы только испортить всё, разрушить хрупчайший, образовавшийся между старшим и младшим Швагенвагенсами мост – всего пара шагов. Только протяни руку, коснись, ощути что всё, что сейчас происходит, не игра травмированного подсознания Глэма, а подлинная реальность. Сколько же прошло лет с момента их последней встречи? Глэм даже, по правде сказать, не помнил, не зацикливался, стараясь забыть, убить воспоминания о том дне раз и на всегда, а теперь каждая секунда перед глазами – страшный ливень и бегущий от него юный Себастьян, делющий жалкую попытку прикрыть голову и костюм от дождя, однако это было тщетно и глупо. Пытаясь успеть к назначенному времени домой, чтобы не получить очередные удары линейкой по едва зажившим шрамам на тонком запястье, Швагенвагенс-младший чувствовал, как в ботинках хлюпает ледяная вода, как промокли когда-то кипельно-белые носки, как липнут неприятно растрепавшиеся волосы к лицу. Что ж, у отца как минимум появится причины три, чтобы сегодня Себастьян получил линейкой, несомненно. Хотя если честно, уже тогда Глэму было давно всё равно. За короткий промежуток времени жизнь травмированного подростка круто и бесповоротно менялась в совершенно иную сторону, как и рушилось всё, что было в нём надрессировано годами. За это время несчастный парень научился улыбаться. Не вымученно или вынужденно, как перед важными гостями отца, а широко и искренне. Бессоные ночи не были ему помехой – каждая секунда воспоминаний заставляла держаться, делая жизнь хотя бы немного лучше. Поэтому то выстраданное счастье, которое пусть и было тайным для всех, стоило этих жалких ударов деревянной линейкой. Впервые в жизни Глэм действительно перестал о чем-либо жалеть. "Здесь и сейчас, Себастьян. Семья... Или хлам!" Больно. Себастьян готов был разбиться точно так же, как и лежащая в мусорном баке коробка тридцать семь с тем, что осталось от макета. Слезы почти не ощущались, смешиваясь с каплями противного дождя. На тот момент выхода больше не было – раз и навсегда решить свою судьбу... Возможно, долгое время после Глэм жалел о своем выборе, думая, что вернуться назад всё ещё не поздно. "Я выбрал семью, отец." Как же злобно сложилась судьба, когда спустя столько лет родные по крови люди снова встречаются. И ведь точно так же, когда, казалось бы, они навечно распрощались, только сейчас буквально отзеркаливая события былых лет. И теперь уже Густав жалок, разбит и морально уничтожен. Слабак, сопля... Ничтожество! Странно, даже, может, абсолютно не реально, но Густав думал параллельно с мыслями сына. Словно буквально некоторое время назад он зарядил оплеуху дочери-подельнице, нет, жалкой мерзкой лгунье и предательнице! Продалась как шавка за жалкие гроши. А Себастьян... ничтожество. Связался с мусором, становясь им же. Мерзко было даже представлять, где побывал чистейший, дорогущий костюм, когда собственный сын чёрт знает где, оказывается, шлялся с гадким бомжом по ночам. И как не жалко было растаптывать ногой бережно выстроенный макет города, вкладывая в каждый удар столько ненависти и злобы. Как его посмели обвести вокруг пальца, да ещё и так грамотно?! Густав тогда и не думал о том, что сейчас исчезает, разбивается окончательно юный Себастьян. "Я выбью из него эту дурь, поверь мне. И теперь и из тебя тоже, Лидия. Ох, я за тебя теперь возьмусь, обещаю..." В очередной раз Густав с тяжелой горечью понимал, что Лидия, как ни крути, поступила правильно, не пустив его на порог своего дорогого лофта. И Себастьян поступит верно, если погонит его прочь. Мысли сбивались в кашу. На возмущения просто не хватало совести, да он и права не имел возмущаться хотя бы немного. Старший Швагенвагенс не мог сопротивляться этому: в нём боролись два демона. Один сурово, впрочем, как и всегда, настаивал на том, как мерзко унижаться перед тем, кто стал хламом, а другой, устало повторял, что никто другой, кроме самого Густава, не является ничтожным хламом. Кстати, а ты хоть знаешь, что такое совесть, Густав?.. Вот только старик едва ли мог стоять – коленки предательски подгибались, а мокрая рубашка липла к истощённому, худощавому и старческому, такому же промокшему телу, заставляя дрожать Густава ещё больше. Казалось, сейчас он станет пылью, а ветер разнесет его жалкие останки по всему миру. — Эээ... Чё происходит ваще? Глэм! Если бы не Вики, на которую Густав либо специально, либо ненамеренно не обращал внимания, растерянный мужчина так и стоял бы, как маленький ребенок ночью у порога комнаты родителей, боясь кого-то в шкафу и прижимая к груди дрожащие вспотевшие ладошки. Взгляд голубых глаз совершенно похожих между собой отца и сына были устремлены друг на друга. Последний даже почти не моргал, вызывая некий ужас у незванного гостя. Как же ты вырос, Себастьян. Как же непривычно видеть, как твоё детское когда-то лицо приобрело мимичиские морщины, как ты, будучи ниже, сейчас перерос на целую голову, возвышаясь теперь уже надо мной. Густав, вновь ощущаешь себя ничтожеством, правильно? А Глэм разбивался на осколки, вновь, ведь на скорую руку сборка была, естественно, хлипкой и не качественной. Наверное, только голос жены позволил Глэму каким-то чудом не развалиться окончательно, подобно тому самому макету города. Таким же чудом оставалось сохранять дыхание ровным, осанку прямой, а лицо непоколебимым. Никто из этих двоих даже представить себе не мог, как воспылает обида внутри, которую тогда Себастьян, а сейчас Глэм, похоронил – как обидно и больно вспоминать каждый незаслуженный удар линейкой. Мужчина растерянно опускает голову, медленно посмотрев на запястье, где абсолютно всегда красовался черный напульсник, за которым не было видно шрамов. Глэм не удосуживался в последние годы даже придавать этому значения – так легче. А сейчас никуда не убежать от этого. Выражение лица стало в миг серьёзным – металлист сплел пальцы, становясь вновь, подобно бездушной машине, беспристрастным и пугающе монотонным, хотя под этой оболочкой всё, чёрт возьми, абсолютно не так. — Вики, — спокойный взгляд голубых глаз глава семейства с трудом перевёл на изумленную Викторию, — пожалуйста, поставь пока воду в чайнике, и... будь добра, завари черный чай. С чабрецом. Знаешь, где стоит? Густав, честное слово, сейчас тонул в собственной самоненависти, захлебываясь и из последних сил держась, что бы не утонуть окончательно. Он... любил дневное чаепитие черный чай, с чабрецом, и никакого сахара. И ничего лишнего, только книга на коленях, вероятнее всего "Война и Мир" Толстого, и на фоне игра очередной скучной сонаты. Себастьян... даже не спросил ничего?.. Виктория было хотела сказать что-то ещё, но почему-то не стала, медленно пожимая плечами и всё же уходя на кухню, сопровождая всё негромким "ну ладно, хуй с тобой", оставляя Швагенвагенсов наедине друг с другом – раньше такого младший "потомственный музыкант" боялся и ненавидел больше всего на свете. — Прошу, не стой на пороге, отец, заходи в дом. Так можно как минимум простыть, — поражающе напускное спокойствие голоса Себастьяна, такое, что нельзя было прощупать настоящие эмоции: слишком умело металлист скрывал подлинные чувства. Пришлось этому научиться ещё будучи ребенком. Глэм делает первый шаг – ступни немеют, ладони тоже, сердце бьётся как бешеное, а в горле ком. Время делает человека черствее, как и произошло в случае с старшим металлистом, но почему-то сейчас казалось, что это полный бред. Шаг Густаву дается трудно. Едва только переступив порог дома сына и закрывая дверь за собой, он ощутил, как смертельная усталость, адская боль в суставах и жар подкосили и вовсе, и старик упал бы ничком на пол, если бы не мгновенная реакция Себастьяна, успевшего подскочить и с легкостью удержать под руки такое, оказывается, лёгкое тело. И больно, чертовски ноет душа. Детский страх вновь гадостно выползает наружу, проходясь холодком по спине вкупе с сильнейшими противоречивыми чувствами, когда голова старшего Швагенвагенса так устало падает на грудь Глэма (тем самым позволяя Густаву услышать, как быстро бьётся чужое сердце). Густав и не пытается сопротивляться сейчас – ему слишком плохо. А Глэм понимал, что оказывается, чертовски по нему скучал. — Себастьян... — хрипло шепчет Густав, не ведая, как больно сыну даже от этого, слабо и негромко кашляет, а после прикрывает слезящиеся глаза; он явно простывает. А Глэм в свою очередь замечает, как всё-таки беспощадно время – видит, как сильно состарился отец по тем же пробивающимся седым волосам. Мужчина аккуратно, словно боясь сломать такое ставшее болезненно-хрупким тело, закинул руку отца на собственное плечо, немного пригибаясь в коленях, чтобы помочь ему дойти до ванной – а та, в свою очередь, так не кстати была на втором этаже особняка. Стыд и противоречивые чувства и вовсе уходят на второй план, даже когда смертельная усталость и начинающаяся болезнь одолели старика – а ведь Себастьян не спрашивал у него ни тогда, у порога, ни даже сейчас причины этого позднего незванного прихода и даже не гнал прочь. Нет, Себастьян не изменился ни капли – он всё ещё слишком добрый. Он хоть когда-то испытывал нечто противоположное сочувствию? В свою же очередь сын недолго думая и, кажется, совершенно не прилагая усилий, поднимает на руки отца – тогда-то усталость одолевает окончательно, и Густав роняет голову на плечо Себастьяна, продолжая мелко дрожать. Только уже не от уличного холода. А Глэма на самом же деле терзают вопросы один за другим: что произошло? Почему отец... Нет, явно не чувство вины или желание найти общий язык. Отцу ведь... чуждо всё, что не касается его собственного благополучия. Но разве Швагенвагенс мог бы его бросить? Хотел бы?.. Мужчина хмурится, вспоминая Вики. Та ведь, если нужно, оборвёт все связи с любым, кто заставил бы страдать её хотя бы немного (не считая, конечно же, Бага – наверное он был единственным исключением). А Глэм, он... он всё такой же "сердобольный" (пускай с первого раза так не кажется). А Вики, к слову сказать, всё еще ни о чем не знала. Да и стоит ли ей вообще знать об этом?.. _____ Дети ещё не объявились, однако кухня не пустовала, но неловкая тишина всё же присутствовала, даже скорее стала привычной. Открытая пачка с печеньем, купленная пару дней назад для Хэви, оставалась нетронутой, ведь Глэм печенья не любил, Вики было не до пшеничных сладостей, а почти ставший бездомным отец... стеснялся. В черном теплом свитере Глэма, на котором красовалась яркая фотография с изображением разукрашеных варварским, абсолютно вульгарным образом, да с нелепой непонятной фразой. Если бы не странные люди на фото, Густаву бы даже понравилось... Наверное, он только сейчас заметил, как образ сына схож с этими людьми. Ему, несомненно, стало легче после ванны и лекарств, на употреблении которых настоял Глэм, показывая такое стойкое спокойствие в моменты, когда натура старшего Швагенвагенса напомнила о себе. --- — Я не стану даже пить их. Вдруг это наркотики или ещё чёрт их знает что?! — Если я хотел бы убить тебя, я бы сделал это таким глупым образом? Что же, я думаю, тебе стоит их выпить, отец. --- А прямо сейчас в любимой кружке Глэма, которая была отдана в этот момент Густаву, заканчивался чай. Глэм, чей взгляд бегал по своей кухне из угла в угол, упал в чашку старика. — Ещё чая, отец? Скажешь – не поверят, а челюсть скучающе курящей прямо на кухне, что не могло не вызвать отвращения, байкерши, наверное могла бы упасть до пола, как в тех комичных мультфильмах, которые так любит смотреть иногда младший Хэви. — Отец? Глээм? Густав, наверное, не сдержал бы едкого замечания – а ведь эта хабалка явно не знала. Неужели... Себастьян ни о чём ей не рассказал? Не стоит говорить, что Густав даже уже не удивился выбору сына. — ...Отец? Кажется, твой чай закончился. Вики, может, выпьем ещё по чашечке ? — Себастьян словно бы игнорировал вопрос уже в который раз удивленной женщины, хотя старик даже и не заметил лёгкого кивка сына. Наблюдать, как на лице Себастьяна растёт та самая улыбка, чертовски жутко. Густав проигнорировал начинающуюся тревогу, подавляя воспоминания. — Да... пожалуй, можно и по чашечке... — негромко проговорил старик, медленно обхватывая тощими пальцами кружку, покручивая из стороны в сторону и разглядывая оставшиеся чаинки на дне. _______ — Мама нас убьёт! — рыжеволовый парнишка едва поспевал за другим, что был явно чуть постарше – он шёл слишком быстро. Не потому, что спешил успеть домой или потому, что, к слову, не прекращался ливень. Шаг старшего брата всегда был порой слишком быстрым. — Хэви, хватит уже ныть!.. — шикнул раздражённо блондин, даже не обернувшись на вышеупомянутого Хэви, засовывая в карманы джинсовки руки и нащупывая разрядившийся телефон, — Они уже давно легли спать, ты же знаешь, так что... Останавливаясь резко у тропинки, проходящей через маленький участок родного особняка, старший металлист замечает горящий повсюду свет – мама обычно забывала за собой выключать (что обычно исправлялось отцом сразу же, но почему-то сейчас всё было иначе), а это говорило о том, что родители не спят. — Да-а... Нам хана, — выдержав небольшую паузу, словно принимая факт неизбежной ругани матери и, возможно, даже нотаций отца, одновременно несколько саркастично выдыхает промокший подросток, а Хэви, только успевший ускориться до шага Ди, разом влетает в спину старшего брата с характерным "ай", едва не повалив того на мокрый асфальт. — Хэви, блин! _____ Открывающуюся резким рывком входную дверь все трое слышат сразу – Густав от неожиданности вздрагивает, отвлекаясь от своего непринужденного и "ужасно интересного" занятия, оборачиваясь на стук. — Маааам, пап, мы вернулись! — Ди, лениво стягивая с ног ботинки, пока младший копошился с шнурками, оповещал о приходе. — Пап?!... Мам?!— вылетело у Густава неожиданно, даже слишком возмущённо, раздражённо. Он поднял глаза на преспокойного сына. Себастьян выжидал. — Мам, пап, мы... Оу. Здрасьте... — показавшийся на пороге парень окинул взглядом всех троих, задерживая незаинтересованный взгляд на Густаве. Если бы не ярко накрашенные глаза, веснушки, как у его матери, и вздёрнутый нос – Себастьян, копия. Только, конечно же, младше. Густав окидывал парня взглядом, пытаясь переосмыслить тот же внешний вид. — Ди, кто там? — второй, ещё не успевший сломаться голос, и из-за спины Ди показывается другая голова – рыжая, как у его матери, — Уоу... Здрасьте! Густав переваривал информацию в который раз – её за сегодня слишком много. А наличие у Себастьяна и... Вики детей стало самым большим потрясением. У Густава есть внуки. Глэм смотрит на детей вместе с Вики - у той нет никаких сих и желания как-то ругать опоздавших пиздюков. — Хеви, Ди, — монотонным, как и всегда, собственно, голосом говорит Себастьян, улыбаясь вновь привычно широко, — это ваш дедушка. — ...Мороз, блять, — хмыкнула Виктория, затушив окурок о предназначенную для этого пепельницу. — Да ладно... У меня есть дедушка?! — искренняя радость младшего парнишки, восхищение и горящие зелёные глаза, ровно такие же, как у Виктории, – малец прижимает ладони к щекам, выражая неподдельное удивление. Понятно сразу, что внуки-то уж тем более не знали... Да что уж, они самого Густава впервые видели. Внутри снова щемит от боли, а к горлу подступает комок, непрошенный, чёрт, Густав, ты никогда не плакал! И не станешь... Одного унижения перед отбросами хватило. Ты не сможешь опуститься ещё ниже. Ты сам отброс, Густав. Смирись уже.