саблезубый

Юнги фырчит, отбрыкивается, но Чонгук только усмехается, притягивая его к себе. Он такой лёгенький, невесомый просто. Крошка. Малыш. Пушиночка. — Тебя теперь кормить и кормить. — Вот ещё. Чонгук целует его в щеку, с удовольствием наблюдая за тем, как на ней расплывается здоровый румянец. Это потом будут серьёзные разговоры. Потом будут ультиматумы. А сейчас только… Нежность. Кажется, Чонгук вот-вот задохнётся. — И когда ты стал… Таким?.. — Каким? — Ну, таким, — неопределённо машет рукой Юнги, неожиданно застенчиво отводя глаза. У Чонгука сладко сводит у солнечного сплетения. — Каким?.. — вкрадчиво переспрашивает он, обдувая своим тёплым дыханием чужую мочку уха. — Ащ! Сам знаешь! Чонгуку смешно. Он тискал бы и тискал. Сжимал бы в своих объятиях. Приклеил бы, привязал, приковал бы к себе. Монстр внутри него шепчет: давай же. Это правильно. Это справедливо. Чонгук пересаживает Юнги на больничную кровать, в который раз поражаясь его необычайной лёгкости. — Так ты от меня, оказывается, теперь без ума? Нравится, да? — играет мускулами, напрягая руки. Юнги фырчит, вертится под чужим проницательным взглядом, пытается утонуть в белизне одеяла, дуя губы. — Я от тебя всегда… У Чонгука сквозное навылет. Я от тебя всегда. Я для тебя всё.