Зарисовки по разным пейрингам

…то лучшего реального (и идеального) Шерлока Холмса, чем Эдогаву, не найти. Куда там его киношной версии до столь… талантливого и весьма пытливого ума. Так и писателя, такого умелого в жутких и действительно захватывающих дух, историях, как Эдгара, не сыщешь ни в Йокогаме, и так уже доверху заполненной всякими эксцентричными личностями, ни в, собственно, ещё где-либо поблизости. А эти двое, если ещё и спелись на почве щекочущих нервишки романов последнего, то жди беды, ведь та точно придёт, ласково окутает дымчатой кружевной вуалью поддатливое сознание, нежно запутает в длиннющих волосах цвета вороного крыла, и мягко захохочет нежным звоном маленьких колокольчиков в уши. Особенно такому упёртому читателю (и, если так подумать, то и человеку, обладающему… не столь благородными качествами), как Виктория Леманн, она была с точностью в девяносто девять целых и девяносто девять процентов, гарантирована. Так отвечал на несчастные взгляды девушки ехидный Эдогава, который, лёгким движением распаковывая очередную клубничную (или ещё какую) сладость, таким же небрежным образом совал вкусность за щеку и гнусно посмеивался с явного когниттивного диссонанса, отразившегося на харизматичном лице подруги. Та же, в очередной раз, недовольно нахмурится и мягко стиснет в исписанных неудобной офисной ручкой с синей пастой, руках надёжно скрепленные степлером листы помятой бумаги, где, на страницах, заляпаных каплями крепкого кофе, витиеватым почерком гильдейца будет расцветать новая загадочная история, об убийстве ли, о непонятных обстоятельствах или же просто о нечестивой силе. Если Аллану По ещё и повезёт с вдохновением, то все три правила его рукописей оказываются в одной, которая, благодаря обширной фантазии вечно недосыпающего, а оттого и неуклюжего автора, расцветает новыми красками, отличающейся от предыдущих книг и произведений другими событиями, действиями, даже описаниями. И персонажами. Леманн на творения талантливого друга лишь зачарованно вздыхала и глазами, полными восхищения и искренней симпатии, которые в тот момент будто бы оживали и становились похожими цветом на самый чистый изумруд или же тщательно отполированный рукой мастера жадеит, в упор смотрела на своего кумира, который явно смущался такого пристального внимания, пытаясь скрыть покрасневшие щёки за отросшей чёлкой. Хотя не сказать, что такое открытое проявление восхищения от обычно меланхоличной дорогой подруги ему не льстило. Ему очень нравилось это приятное восхищение, хотя он мог и обойтись без этих жутко смущающих фраз о собственном великолепии. Хотя мисс Леманн, как он заметил, частенько забывалась и воспевала таланты своих коллег направо и налево, абсолютно не заботясь ни о собственном стыде, ни о чувствах этих самых коллег, которые в тот момент лицами сразу же напоминали преспелые томаты — такими они становились пунцовыми. И если Эдогаве восхваление себя любимого (плюс Карл, но самолюбивый енот царственно позволял возносить себя чуть ли не до ранга святого, в отличии от своего неловкого хозяина) дико льстило и он при любом удобном случае всегда повыше задирал свой курносый нос, как бы демонстрируя собственную неотразимость и абсолютную гениальность ума и красоту своих черт, задорно при этом хохоча и даже не ведя себя, как последний грубиян… Аллан По же был противоположностью столь яркой личности, как детектив, и предпочитал судорожно прятать своё смущение за каскадом тёмных чуть спутанных волос, за отросшей чёлкой пытаясь скрыть панически бегающий взгляд и заикаясь пуще прежнего, пытался остановить подругу от столь лестных, но ужасно стыдливых комплиментов в его сторону. Ну или же в сторону его же книг, что уж там. В Агентстве (да и в Мафии, если уже не в Гильдии или Крысах) слагались уже целые легенды о том, какой же, оказывается, «Виктор-кун», книгоман и льстец, потому, что иногда, как на девушку находит то самое чувство окрыления и забывчивости поддерживать свой образ «великого и ужасного демонюги», то она даже не разбирается, кого и как осыпает безумно приятными комплиментами, чем и заслуживает в свою сторону те самые прозвища о «похитителе сердец» и «угоднике». Достаточно было уже того, что Эдгар и так уже сверх меры нервничал в присутствии столь… неординарной личности (чего только стоит то, что эту весьма странную, но очень интересную девушку всегда принимали за угрюмого и чуть жуткого парня), постоянно невольно выставляя себя на посмешище нелепыми фразами, сказанными невпопад, заиканиями и чрезмерной дрожью в конечностях при касании необычно нежных рук, что провоцировало за собой ещё более абсурдные ситуации, включающие в себя неловкие случайные жесты, из-за которых всё, что можно, поблизости непременно падало на пол или билось с оглушительным треском. Ну или кто-то из близкостоящих несчастных в тот момент всё же получал по лицу/шее/спине/плечу, нужное подчеркнуть. Сопровождалось всё это безобразие случайным набором звуков или слов, которые звучали откровенно-таки жалко, как сам мужчина и считал. На деле же такое поведение со стороны вечно хмурого и мрачного гильдейца выглядело довольно мило, и сама Леманн старалась сильно не выдавать своей явной умилённости в происходящем, чтобы не напугать и не смутить его ещё больше, при этом своим выражением лица (оно у неё всё так же принимало то ещё зверское выражение при попытке хоть как-то улыбнуться или показать какую-либо эмоцию) напоминая застывшую статую с хаотично дёргающимися в нелепой попытке улыбнуться, уголками губ. Рампо, круглыми от безмерного удивления глазами, смотря на это представление, смешно надувал губы, отворачивался, обиженно пыхтел и долго ни с кем не хотел разговаривать, бурча себе под нос что-то о «предателях», какой-то «измене», и прочем, что взбредало в его гениальный, но совершенно никем не понятый мозг. Вроде бы тот изъявлял своё недовольство из-за того, что на него теперь не обращают так много внимания, и теперь даже «соперник» больше проводил времени с другими людьми, чем он сам. Не то, чтобы сотрудница была чужим человеком… Но да, Леманн он тоже ревновал, потому, что считал, что только ему должны посвящать те самые восхваления себя любимого и прекрасного! Оба его перестали так сильно замечать, и от этого было обидно. Вот и дулся. Йосано-сан же на это дело скептически хмыкала, картинно закатывала глаза и живо притаскивала хмурого детектива за шкирку, как нашкодившего котёнка, не объясняя толком совершенно ничего — ни причину столь яркой обиды Рампо, ни то, как она смогла вообще поднять эту явно тяжёлую, вечно жующую всякие «нямки», тушу одной рукой. А ещё она при этом что-то тихо, но доходчиво ему втолковывала, но понять, отчего уши вспыльчивого детектива окрашивались в ярко алый цвет, выдавая смущение своего носителя, никто не мог, отчасти из-за того, что госпожа медик всея Агентства была страшна в гневе (и не только), отчасти из-за того, что не их это было дело, и лезть, куда не просят, было чревато своими последствиями, о которых не хотелось и гадать. Ну и, конечно же, никто, собственно, не хотел быть очередным подопытным, у которого чудесным образом выявляются всевозможные неизлечимые болезни, которые нужно «вотпрямщас» вылечить с помощью во-он того новенького тесака, купленного на распродаже на прошлой неделе. Или же с помощью вот совершенно не внушающей никакого доверия жутковатой клизмы, на которой ещё присутствовали ярко-алые следы чьей-то кровушки. В общем, никто не решился прерывать безумно интересную беседу двух «недопонятых гениев», как любил излагаться сам Эдогава, так что никому и не были известны тайны их вечерних (и не очень) посиделок, включающих в себя те же разговоры и заговоры, после которых лучший во всём мире детектив весь день ходил задумчивым и более рассеянным, чем обычно. А тем самым и гораздо более ленивым и раздражающим, что выливалось в соответствующие проблемы в виде оскорблённого клиента и пролитой газировки на новенькие отчёты (которые только-только доставили из вечно барахлящего принтера). Затем тот с большим энтузиазмом начинал вести себя, как капризный ребёнок, что выражалось в его «обними меня!», сказанное в приказном тоне в сторону знатно охреневших от столь неожиданных действий и слов, Эдгару и Леманн. Также это выражалось в его наглом и бессовестном поведении, которое заключалось в том, что тот просто-напросто отвлекал этих двоих от своей работы, то улегшись на коленках печатавшей отчёты Виктории, которая в тот момент наивно решила присесть на удобный диван, где расположился «величайший детектив в истории», чтобы продолжать работать в более мягкой обстановке, то уводя несчастного Аллана По вниз, в кафе, причитая о том, что ему, видите ли, одиноко есть свои сладости и ему нужна компания… в общем, тот делал всё, что было в его силах, чтобы Леманн и По уделяли ему своё драгоценное время, а те, в свою очередь, делали всё возможное, чтобы не получить нагоняи от Куникиды. Стоило бы сказать, что ни у одного, ни у других не выходило то, чего они так сильно хотели, от чего все (и я имею ввиду все участники этой ситуации, и их же коллеги (из наглости и просто потому, что)) и страдали. Пока Йосано, гениальный медик всея Агентства, наконец, не отловила всех троих и не заперла на часок-другой у себя в кабинете, чтобы те, наконец, нормально поговорили, что, учитывая характер этих троих, было как минимум, очень сложно, почти невозможно. Потому, что два интроверта и один, пускай и очень-очень закрытый экстраверт, если уж на то пошло, не могут и слова из себя выдавить, не пожалев об этом сразу же. И тут даже то самое «наваждение» мисс Леманн, которое приходило сразу же после нескольких бессонных ночей плюс две-три чашки крепкого утреннего кофе (главное — не на пальцы), никак не поможет. Потому, что страшно и неловко. А ещё напрягало присутствие той же бензопилы, будто случайно оставленной на столе самой опасной дамы всей её жизни. Всё закончилось массовым побегом через окно с помощью тех же простыней, спасибо человечеству за такое полезное изобретение. В общем, план тот сразу пошёл по причинному месту из-за неспособности выражать всё словами через рот, и брачные танцы, как называл это действие вечно забавляющийся Дадзай, наблюдая за тремя смущающимися коллегами, вокруг друг друга продолжились ещё с полгода, но на этот раз своеобразные ухаживания становились чуть интенсивнее и настойчивее. И намёки на симпатию (да, сразу от всех участников сея действия) с каждым разом становились всё толще и толще, пока, на радость и облегчение всем, не разрешились признанием. Одновременно от всех троих. Не передать словами, какой эйфорией взорвался весь офис от осознания того, что постоянные хождения вокруг да около, наконец, прекратятся, и вечная атмосфера напряжённости и любовной лихорадки, наконец, спадёт или уйдёт в другое русло. Потому, что задолбали и вообще, уйдите уже в другое место со своими нежностями! По итогу самым довольным оказался Карл. Потому, что кормили много.