Неуловимый

      — Антош, возвращайся домой, — ласково говорит женщина.       — Что?.. — сначала не понимает юноша и даже останавливается посреди дороги, за что на него ворчит какая-то мимо проходящая бабушка. — Нет! — громко возражает он, а старушка, уходя, бросает на него презрительный взгляд.       — Сынок… — умоляюще раздается в трубке, и, кажется, раздается тихий всхлип.       — Мам, нет! — отрезает парень. — Пока этот придурок живет в нашей квартире, я туда не вернусь! — решительно произносит он и для убедительности топает ногой, хотя, очевидно, этого жеста никто не увидит.       — Послушай… — но ее снова перебивают:       — Нет! — рявкает Шаст и сбрасывает звонок.       Ну вот, ему снова напомнили об этой не самой радужной составляющей его жизни. Хотелось рвать и метать. Хотелось кричать от злости. Хотелось разбить телефон об асфальт, да так, чтобы осколки полетели. Весь хороший настрой испарился в одно мгновение, и теперь парень выглядел так устрашающе, что его сторонились прохожие.       Вспомнив, что вообще-то ему нужно отнести заказ, Антон поправляет рюкзак на плече и, тихо рыкнув, быстрым, широким шагом продолжает свой путь.

***

      На следующий день Оксана, как и обещала, забирает Антона на физкультуре рисовать плакаты. Она оказывается довольно болтливой и не замолкает ни на секунду, радостно бегая от одного стола к другому, пока Шастун корпел на одним и тем же фрагментом уже пятнадцать минут, потому что руки отказывались слушаться хозяина, так как тот спал от силы часа три этой ночью, мучаясь от кошмаров.       — Кстати, не хочешь в сценке поучаствовать? — вдруг предлагает Фролова, отвлекаясь от своего «холста».       — В какой ещё сценке? — обреченно вздыхает юноша, бросая карандаш и мысленно матеря все вокруг себя, хотя внешне старался казаться совершенно спокойным, что получалось плохо.       — Мы решили показать урок истории, придумали сценарий уже… — тараторит она и не переставая машет рукой, в которой держит карандаш. — Вот, и нам нужен человек на роль Арсения Сергеевича. А ты же историю сдаешь, наверное, неплохо его узнал за это время, — предполагает она.       «Лучше, чем ты думаешь»       — Не знаю, можно попробовать, — бормочет Шастун себе под нос, подумав: будь, что будет.       Антон никогда не участвовал в чем-то подобном, да и вообще активной части жизни школы сторонился. Но сейчас ему вдруг стало интересно, каково это вообще. К тому же, какая-то часть его хочет увидеть реакцию самого учителя. Получится ли удивить мужчину? Для себя Шастун также решил, что отдаст Попову собственноручно нарисованный портрет именно в день учителя, так что в случае чего удастся загладить свой позор.       — Замечательно, тогда во вторник у нас репетиция, — улыбаясь, кивает староста. — Слушай, а может, здесь ещё что-нибудь подрисовать…

***

      — Здравствуйте, Людмила Николаевна, — неожиданно во время урока математики в класс врывается Арсений Сергеевич. — Извините, можно Шастуна? Это срочно. И скорее всего на весь урок, — тараторит мужчина и переводит взволнованные глаза на непонимающего Антона.       — Забирайте, — машет рукой учительница. — Он все равно ничего не делает, — она кидает презрительный взгляд на юношу, на что тому хочется закатить глаза, но он сдерживается и, опомнившись, сбрасывает вещи в рюкзак, мысленно прикидывая, что такого могло произойти и зачем его забирают, но в голову, как назло, не приходит ни одного нормального варианта.       Антон выходит из кабинета вместе с Арсением Сергеевичем, а тот кидает тихое «пойдем» и, кладя ладонь на чужую спину, подталкивает ученика в сторону своего кабинета. Всю дорогу они идут молча. Арсений — с серьёзным видом о чем-то рассуждая, а Шастун искренне недоумевая. Парень поглядывал на преподавателя, семеня рядом: у того, видимо, от тягости дум, хмурились брови, он то и дело кусал губу, вздыхал и нервно теребил край пиджака.       Подойдя к нужной двери, Попов в очередной раз тяжело вздыхает, открывает дверь и кивает парню, намекая, чтобы тот зашел внутрь.       Антон делает шаг в кабинет и замирает, удивлённо открыв рот и не моргая.       — Мама?..       Он шокировано смотрит на женщину, сидящую за первой партой с носовым платком и красными глазами.       — Антоша! — она вскакивает с места и подбегает к сыну, но останавливается в нескольких сантиметрах от него, так и не решаясь обнять или сделать что-либо в принципе.       — Я, пожалуй, пойду, — слышит юноша неуверенный голос Арсения Сергеевича за спиной, за ним следуют короткие шаги, а затем и звук закрывающейся двери.       — Мам, что ты тут делаешь? — шикает парень то ли от злости, то ли от шока, резко кидая рюкзак на парту, что стояла слева от него.       — Я… — запинается она, несколько раз всхлипывает и, видно не впервой, заходится в рыданиях. И Шастуну становится ее жалко, хотя он понимает, что это та самая женщина, которая в свое время, можно сказать, кинула его, маленького, неокрепшего мальчика, на произвол судьбы.       — Что. Ты. Здесь. Делаешь? — членораздельно повторяет он, закипая от переполняющей его непонятной злости.       — Я просто переживала за тебя, — начинает женщина дрожащим голосом. — Хотела убедиться, что с тобой все хорошо… — она всхлипывает и открывает рот, дабы продолжить говорить, но ей не дают этого сделать:       — Так, стоп. — твердо говорит Антон, также жестом прерывает чужую пламенную речь. — Если ты хочешь поговорить — давай поговорим не здесь, — предлагает он удивительно серьезным тоном, коим раньше никогда не говорил. — У меня сейчас еще один урок. Я заканчиваю, прихожу домой, и ты мне все рассказываешь. Договорились? — говорит юноша, мысленно охреневая от самого себя и своей смелости, но почему-то сейчас он чувствовал некое превосходство над матерью.       — Хорошо, — тихо говорит та, коротко кивая.       Спустя долгую минуту женщина, видимо, не выдерживает и бросается к выходу из кабинета. А Шастун сел на парту, подтянул к себе брошенный рюкзак и остался сидеть в кабинете, пустым взглядом прожигая дыру в стене и размышляя над произошедшем, пока его в таком положении не обнаружил классный руководитель.

***

      Антон сидел на диване в зале и ждал, пока его мать вымолвит хоть словечко, но та лишь сидела перед ним, опустив глаза в пол. Юноша закатывает глаза и собирается уже встать, потому что устал ждать и терпеть висящее в воздухе напряжение, но его останавливают, хватая за предплечье:       — Подожди.       Подросток тяжело вздыхает и садится обратно. Тишина режет слух ещё некоторое время, но ее, наконец, прерывают:       — Кирилл больше не будет жить с нами, — начинает женщина. — Оставайся дома, Антош, — умоляет она. — Ты его никогда больше не увидишь, обещаю, — кажется, что вот-вот из этих глаз ручьем побегут слезы.       — Что? — сначала не понимает Шастун. — Серьезно? — в ответ он получает короткий кивок. — Что произошло?       — После вашей последней встречи он сильно напился. Когда я вернулась домой, тут все было разгромлено, а он копался в твоих вещах, — всхлип. — Он обматерил меня, и… — по щекам все же бегут мокрые дорожки. — И избил меня, — уже шепотом говорит женщина и задирает рукава, демонстрируя многочисленные синие пятна. — Я его выгнала, отобрала ключи, — добавляет она и опускает голову как можно ниже, не переставая плакать.       — Мам, все хорошо, — отстраненно шепчет Антон и впервые за несколько лет обнимает ее. — Я остаюсь, — заверяет он.

***

      Шастун, тем временем, все еще продолжал ходить к школьному психологу по понедельникам. Легче от этого не становилось, но выговариваться ему было необходимо. Арсений видел, что ученик многое от него скрывает. А узнать хоть какие-то подробности, и что вообще происходит с подростком, было не столь интересно, сколько, по мнению самого преподавателя, полезно с той точки зрения, в которой именно Попов помогает пацану оклематься и встать на ноги. Поэтому мужчина решился на одну маленькую хитрость…       В понедельник, после уроков, как раз, когда его Шастунишка должен был сидеть у психолога, Арсений, прячась за дверью подсобки, находящейся недалеко от кабинета психолога, где компанию ему составляли несколько пауков, прожигал глазами дверь в тот самый кабинет и ждал, пока женщина отпустит парня, дабы он смог с ней поговорить (хотя, конечно, лучше с ним). Когда в час икс в коридор выходит задумчивый юноша, историк шмыгает вглубь помещения так, чтобы его не было видно. Как только парень сворачивает на лестницу и исчезает из виду, мужчина подбегает к женщине, которая также решила покинуть кабинет, восхищаясь собой и думая, какой же он гений, раз придумал такой замечательный план, но…       — Арсений Сергеевич, Вы с ума сошли?! Я ни при каких обстоятельствах не имею права Вам ни о чем докладывать! — психолог шокированно глядела на мужчину перед собой сквозь толстые стекла очков.       — Ольга Викторовна, пожалуйста! Мне очень надо! Я никому не скажу, честное слово! — Попов чуть ли не на коленях стоит, умоляя женщину рассказать хоть что-нибудь, самую малость из того, что происходит у них на сеансах с Антоном.       — Спросите его лично, если Вам так надо! — с упреком говорит женщина, поправляет очки на носу и с важным видом уходит, цокая каблуками.       Арсений разочарованно вздыхает и плетется в свой кабинет, думая об одном светловолосом мальчишке из его класса. И что-то не нравятся ему эти мысли…

***

      — Что же, я вам всем выслал на почты документы. И если вы его читали, то знаете, что на следующей неделе мы с вами едем в Михайловское! Пакуйте вещички! — объявляет явно довольный Добровольский.