Shiver

Слетевшее с губ «Чимин» прорезало тишину. Ветряной колокольчик, наполнившись ужасом, звонко поприветствовал раннее утро. Слезы покатались вниз по щекам, огромное море за ними — глазницы с все еще затуманенным взглядом. Юнги на секунду замер, оголяя пространство вокруг и с какой-то особой печалью оглядывая свою с отцом комнатку. Мужчина еще спал, зачем-то обнимая подушку, а сам юноша приподнялся, стирая влажные дорожки с бледного личика. За окном еще распадались остатки ночи, и огромный месяц смотрел по сторонам, выжидая момента, когда кто-то скосит им вечность. Догорающее небо вдали уже розовело, звезды утекали вниз по полотну, плавились и тихонько смеялись. Отчего утро всегда должно наступать? Почему пробуждение всегда кажется таким одиноким, ведь невозможно разделить с кем-то свой милый сон. Разве это не значит, что большую часть своей жизни человек обязан провести в вынужденной изоляции, медленно сходя с ума? Хотя не этому глупому мальчишке думать о чем-то подобном. Честно говоря, этот несчастный затворник давно уже потерял счет дней, узнавал их только по тому, кто приходит в храм помолиться о своем счастье и здоровье детей — такая вот панацея своего эгоизма. Завернутый в дрему Юнги наконец откинул теплое одеяло в сторону и тихонько подполз к старшему, толкая его в плечи и вскоре встречаясь с этой теплой улыбкой, слегка теряясь и вздрагивая. Вероятно, если бы не его родитель и эта безмерная доброта и любовь к сыну, последний ни за что не смог бы выжить в холодном и одиноком мире, где все, что он должен был знать, — страх. Только сила ведь не в чем-то ужасом. В беззаботности познается самое мощное оружие — любовь. — Снова был дурной сон? — нежно прошептал отец, потрепав юношу по волосам. — Не переживай, ты же знаешь, что иногда они шепчут всякую ересь. Все будет в порядке! Помни, что здесь ты в безопасности. Конечно, было бы глупо вновь начать объяснять все тонкости своей унизительной болезни, раз за все двадцать лет его так и не поняли. И как бы ни пытался мальчишка рассказать о том, что же по ночам с ним случается, ничего не выходило, как и не вышло бы сейчас. Поэтому еще недавно подростку пришлось только кивнуть, помогая старику подняться и подвязать рубаху — у мужчины уже плохо гнулись пальцы. Вероятно, нужно было бы уже привыкнуть к этой маленькой традиции, но младший каждый раз кротко улыбался, с горечью понимая, что в какой-то момент даже эта легкость должна будет исчезнуть. И появлялся страх, прямо под пальцами. Для того, кто может жить и в мире снов, и в мире реальном, время чувствовалось как-то по-особенному болезненно. Сколько еще будет таких беззаботных деньков?.. В этом храме работала только их семья, хотя вернее было бы сказать, что только отец, так как тот прекрасно знал: его травмированный, израненный прошлым ребенок никогда бы не смог выслушивать чужую боль и быть чутким к миру, что некогда его уже отверг, погрузив на самое дно отчаяния и вдоволь напившись слезами. В таком маленьком городке все друг друга знали, так что шанс встретить знакомых был невероятно велик, и старый монах не желал вворачивать душу своего сына в тот грязный омут, с каким они уже однажды столкнулись. Как бы мужчине ни было грустно, он не мог пойти на поводу у своей отцовской гордости. Ведь он просто хотел защитить Юнги от новых травм. На самом деле, стоит заметить, что чаще здесь ошивались бездомные или бедняки всякие, выпрашивая еды у добрых людей, ведь всем известно, что отказать монах не может. Соседи не жаловали семью Мин, даже иногда плевались им вслед, фрукты не продавая или не позволяли стоять в очередях, а молиться ездили в соседнее селение или же и вовсе оправдывали свое бездействие тем, что никаких высших сил не существует. И даже сам юноша знал обо всем этом, однако старший никогда не зарекался и не хулил тех, кто посылает проклятия, прощая каждого и находя какую-то красоту в этом маленьком отчаянии. Ведь даже среди самых темных лесов, он не потеряет свою способность любить этот мир. — Там снова те бродяги, — прошептал Юнги, прячась за колону и пытаясь сделаться невидимкой. — Ничего, ты иди лучше подготовь зал. Папа со всем сам справится. Спрятав одну руку в разрезе своей рубахи, монах спустился по ступенькам вместе с лотком яиц, отдавая их в руки бездомных и даже спасибо не получая в ответ. Скорее уж в лицо ему выхаркнули жалобы, оплевали старика с головы до ног и ушли, все еще прижимая к себе даже такую мелочь. Не обращая внимания на подобные глупости, глаза сами вознеслись к огромному небу, раскаленному поднимающимся солнышком. Июль только начался, а уже сейчас жара удушающими мотивами играла на тихих улочках, заползая в пробившиеся сквозь асфальт листочки и пытаясь найти себе дом в оголенных, раскинувшихся на сотни верст рисовых полях. Их городок напоминал старенького зверя, такого же израненного, как и сама земля, тащившего на себе столетние шрамы и жаркое одиночество. Узкие дорожки, со всех сторон пожираемые низенькими домами, изредка проезжающие поезда и одна единственная школа. Юнги же, только выглянув на улицу, тут же трусливо спрятался обратно, чтобы не расстраивать отца еще сильнее. Они просыпались так рано, чтобы у людей была возможность прийти сюда и скинуть с плеч свои беды вдали от чужих глаз, оставить этот тяжелый груз здесь навсегда — никто не хотел. Вымывая молитвенный зал, юноша отчего-то отвлекся, замирая при виде прекрасной черной бабочки и следя карими глазками за этим осколком сажи. Слабый здоровьем, он и не заметил, как повалился на колени и склонился над ведром для воды, видя свое отражение в потемневшем омуте. И снова одно только глупое «Чимин» кружилось в голове, выедало косточки и проглатывало органы, заменяя все это слезами. Младший так отчаянно не хотел даже думать о носителе этого имени, так отчаянно, что попытался выбить его из головы, но теплое море само подкатилось к глазам. И пусть этот затворник никогда не был таким слабовольным, сейчас он никак не мог отделаться от своего сна, в котором уже в третий чертов раз видел смерть того, кого некогда считал своим другом. И самое ужасная часть заключалась в том, что это не могла быть неправда, ведь такие видения и его собственное бездействие в прошлый раз обернулись трагедией, лишившей его возможности называть себя человеком. Схватившись за живот, Юнги попытался выбежать во двор, выблевывая эту глупую правду. Ведь он не герой. Он не может спасти кого-то, даже если сам захочет этого. Даже если обязан это сделать. Ведь этот глупый мальчишка верил, что в тех страшных событиях пятилетней давности виноват только он, а, предав один раз, предашь и второй. Поэтому легче было бичевать себя каждый день и прятаться от людей, чем решиться на что-то более значимое. Приподняв взгляд, работник храма с ужасом столкнулся с орлиными глазами старого знакомого, тут же трусливо прячась в здании. На самом деле, того самого «Чонгука» он видел крайне часто, даже чаще, чем собственное отражение. Семья Чон приходила сюда, чтобы положить сухарики для одного из богов, молча уходя и никогда больше не говоря со своими бывшими друзьями. Каждый раз юноша наблюдал за тем, как человек из его прошлого растет, и сейчас он тоже видел это, но даже не решился с ним поздороваться. Забавно, как в этой жизни легко потерять дорогих тебе людей. — Отец… — вдруг прошептал осмелевший от собственной боли Юнги. — Отец… Мне приснилось кое-что очень страшное. Как в ту ночь… — И что же ты увидел? — спросил подошедший мужчина, добродушно улыбаясь и забирая швабру из чужих рук. — Смерть.

***

Так легко глупый Чимин еще никогда не чувствовал себя. Так ему было вольготно, что, казалось, подпрыгни он — его тело тут же улетит в самое небо, укутается в мягкое покрывало облаков и наденет на себя шелка утра. Хотелось кружиться и еще больше хотелось быть самим собой. В руках томились солнечные зайчики, еще такие нежно-розовые, такие сладкие, как конфеты. Улыбаясь самому себе, юноша продолжал шагать по безлюдному полю, глядя на покосившиеся вдалеке деревушки. Огромные горы смотрели своими милыми глазками, деревья наклонялись низко-низко и целовали руки младшего своим тихим шепотом. Подростку нравилось думать о том, что во всем мире нет больше никого, и от этой мысли он даже начал кружиться, словно здороваясь с воронами. В ушах лопались тихие мелодии, и улыбка никак не могли слететь с этого бледного личика. Здесь, среди этой золотистой пшеницы, действительно больше не было никого и ничего, только его собственное одиночество и эта безутешная легкость. Чимину следовало бы осторожнее себя вести, но он был так безмерно счастлив, что ему было не так уж и страшно показаться другим дураком. Его брат наконец должен был выйти из тюрьмы, и как же тут не радоваться? Слова сами во рту не складывались, превращались только в этот румянец и расцветали на щеках. Подросток никак не мог дождаться того момента, когда впервые за эти долгие пять лет сможет вновь обнять родного человека. Ради этого мимолетного чувства хотелось жить, и даже солнышко хохотало, смущенное такой нежностью. Конечно, ничего не бывает вечным, и чем ближе к каменному городу подходил мальчишка, тем скованнее становились его движения, тем меньше было эмоций на его лице. Убрать эту глупую улыбку никак не получалось, поэтому он мог только позволить ей и дальше изумлять проходящих мимо людей, хотя та свобода в лопатках уже исчезла, спрятавшись в земле до тех пор, пока школьник не решит вернуться домой. Пробегая мимо храма и притормаживая на переезде, он попытался переключить песни на своем стареньком дешевом телефоне, чувствуя приятный аромат только что открывшейся кондитерской лавки. Решив взглянуть на нее через мигающий столб, подросток тут же сделал шаг назад, замечая несущийся навстречу поезд. Интересно: сколько разных лиц встречают вагоны? Плачут ли они по ночам, когда стоят без дела? Разговаривают ли друг с другом, выискивая истории людей, с кем им посчастливилось встретиться не один раз? Почему-то Чимину было грустно думать о том, что все эти тяжелые железные спины просто теряются во времени, ржавея на догорающей памяти. Зачем-то помахав, как ребенок, уходящей вдаль электричке, он тут же опустил свою руку, в страхе забегав глазками по переплетению горных дорог. Только избежать встречи с теми, с кем встречаться не хотелось, было нельзя. Дождавшись, когда шлагбаум поднимется, хулиганы двинулись прямо к своей низенькой цели. Подросток просто спрятал свой телефон в портфель, опуская вниз голову и чувствуя, как чужие руки сжимают плечи, как дыхание теряет ту легкость, а сердце болезненно отстукивает под ребрами мелодии страха. Это продолжалось последние пять лет, так с чего он, глупый, вдруг решил, что что-то изменится сейчас? Почему он подумал, что имеет права быть таким счастливым с утра пораньше? Выдохнув эти вопросы вместе с остатками своей улыбки, ученик послушно шел за своими мучителями. Остановившись в темном переулке прямо за школой, хулиганы начали свою трапезу, терзая чужую гордость и обзывая его по очереди, собравшись в кружочек около этой мышки и высмеивая его семью снова и снова. И только один из них всегда стоял в стороне, не решаясь и пискнуть в сторону того, кого некогда называл «другом». Чимину нравилась эта злая ирония, поэтому в такие моменты он смотрел именно на ботинки самого молчаливого из этой компании. И никто не думал о том счастливом прошлом, где все было так легко и беззаботно. Где и сам Чонгук, сейчас бессовестно выкуривающий вторую сигарету и наблюдающий за действиями своих дружков, был еще мальчишкой с тоненьким голоском. Милый ребенок превратился в неуправляемое чудовище — как типично. Паку даже хотелось смеяться от такого, но себя в руках он держать умел слишком хорошо для подобной глупости. — Эй, ты вообще слушаешь? — спросил один из этой шайки, пихая жертву в плечо. — Не слушаю, — ответил он, демонстративно закрывая уши. — И не буду слушать каких-то идиотов. Эту растерянность почувствовал даже стоящий у стены Чон, поэтому, откинув в сторону окурок, сделал шаг вперед, наивно полагая, что на этом этот цирк и закончится. Однако один из его дружков решил показать свою силу и столкнул наглого мальчишку на колени, нанося удар по животу и уже желая направить свой кулак прямо в лицо, как его руку перехватили, убеждая, что это бесполезная трата времени. Чимин только улыбнулся, отбиваясь от этих гиен и кусая за руки всех, кого только можно, точно напуганный щеночек. Сегодня ему было слишком хорошо, чтобы вот так вот трусливо терпеть все нападки, поэтому он отказывался подчиняться. О, по нраву обидчикам это не пришлось точно, поэтому они затащили его к краю пригорка и сбросили оттуда. И тело кубарем покатилось по песчаной поверхности, и сердце замерло, ожидая болезненного столкновения с вечностью. Только закончилось все крайне обычно: подросток просто остановился около свалки, чувствуя под расцарапанными ладонями покрытые плесенью объедки. Его рюкзак потерялся где-то на половине пути, поэтому хулиганы быстренько его подобрали, выбрасывая вещи и доставая старый глупый кошелек в виде лягушки. Чонгук, спускаясь к дружкам, смеялся и пытался о чем-то говорить — юноша не мог расслышать, — однако быстро прекратил свой хохот, видя эту вещь в чужих руках и отворачиваясь. Конечно, правда ведь глаза режет, особенно у таких вот нечестных и трусливых мальчишек, променявших прошлую дружбу на это одиночество с примесью пестрых красок. Бандитов часто романтизируют, сакрализуя образ такого вот неприступного и холодного, однако Чон на деле был обычным идиотом, что не смог справиться с событиями прошлого, и оттого злоба на Чимина в разы увеличивалась с каждой новой их встречей. Раньше, до его вступления в эту банду местных хулиганов, он видел бывшего друга разве что пару раз в месяц, а теперь каждый день сталкивался с тем единственным, кто принял ту трагедию пятилетней давности как данность и научился хотя бы улыбаться. Во всяком случае, так думал сам подросток, поэтому выхватил подаренный им некогда кошелек Пака и выбросил его прямо в грязь, говоря: — Не берите деньги у шлюхи. Остальные гиены явно удивились, не ожидая таких жестоких слов от того, кто только недавно присоединился к ним, поэтому, немного растерявшись, побежали за ним, расспрашивая обо всем, что тот знает об их самой любимой жертве. Хотя скорее единственной жертве, ведь в таком тихом и спокойном городе сразу бы узнали об издевательствах над другими, а боль таких, как Чимин, тут привыкли не замечать, превращая жизнь ребенка в тень и иногда даже бросая вслед это грязное «убийца». Ничего страшного, если его ненавидят, как и ничего страшного, если его любят, однако школьнику вдруг стало безумно страшно. Ведь «шлюха» — его точное описание, и понять, откуда даже такой, как Чонгук, мог узнать об этом, ему было не суждено, так что, собрав свои вещи и вновь заполнив свой организм целительной музыкой, заглушая кричащий ненавистный мир вокруг, он вдруг развернулся и побежал подальше от этой школы, в оной даже его тень навязывали на катушки нервов и рассказывали всем о том, что случилось в ту ночь — каждому хотелось выкрутить ту трагедию в свою сторону. Боль заполняла голову, вытесняя свинцовое счастье, и отчего-то подросток все еще улыбался, останавливаясь на перепутье дорог и глядя на играющих с горами солнечных зайчиков. Возможно, пока он может любоваться этой цветущей летней красотой, пока он может чувствовать, как милый ветер обнимает его, спасая тщедушное тельце от тоски, все не так уж и плохо. Хотелось надеть на себя эту маленькую ложь, нацепить на себя терновый венец и так гулять по заброшенным улочкам. А еще больше все же хотелось вновь оказаться в том прошлом, где еще все было так спокойно и тихо, где даже этот безразличный городок цвел и пах пшеницей. Чимин любил эти сладкие воспоминания, пожирая их всякий раз, когда его вот так вот ловили и начинали издеваться. И пока все тянули свои туши к школе, юноша шагал обратно домой, решив, что и этот прогул ему простят: все равно его там никто больше не ждал. И тогда в этот понедельник свалилась первая бомба, выворачивая его наизнанку. Подросток ясно понял, что его начали разыскивать, и от этого все слова в горле острыми лезвиями впились в глотку, убивая всякую возможность заговорить. От томного несчастья его душа перешла в состояние абсолютного страха, когда заметила показавшуюся вдалеке фигуру одного из до боли знакомых мужчин. Спрятавшись за мешками с овсом, мальчишка прижался к своим коленкам в глупой надежде, что его не заметят. — Ну и куда он делся? Вчера на сопляка этого пожаловались, разорался он при клиентах. Руки, видите ли, распускают. Кто бы говорил, — ругались работники клуба, глядя на коллегу. — Будто бы он не знал, что должность певца — просто прикрытие. К нам не для того, чтобы какую-то бездарность послушать, приходят, черт возьми! Юноша чувствовал себя таким никчемным и грязным, таким идиотом, что хотелось плакать, но он смог только дождаться их ухода и стремглав побежать обратно к полям, отрицая саму возможность существования времени. Конечно, все взрослые знали, кем он стал, и пока все знали, ему не будет покоя в этом городе. И пусть его бабушка продолжала утверждать, что все нормально, все разрушалось. И сам Чимин распадался на маленькие кусочки, чувствуя, как эта тоска пожирает его окончательно. И хотелось сломаться, разбиться, хотелось прямо сейчас вырвать свое сердце из груди и покрошить каждую свою косточку в пыль, да только совесть не позволяла. — Все в порядке, — прошептал школьник себе под нос. — Просто забудь и иди дальше. Все хорошо.

***

Вкус тофу заполнял полость рта, и шатались тонкие стебельки одуванчиков, и огромное море впереди расцветало оранжевой лужицей. Все казалось таким новым и милым, так хотелось улыбаться этому теплому солнышку, с горечью вспоминая тот холодный осенний день, когда все, что ты знал о свободе, закончилось. Пушистые пышные облака отражались в волнах и дарили им свой собственный цвет, позволяя и этому маленькому городку нарядиться в такое пестрое, яркое платьице. Алый диск в небесах уже почти скрылся, продолжая ласково целовать веснушки на щеках братьев, а Хосок все никак не мог налюбоваться миром за пределами решеток, не мог обнять его, поэтому обнимал мир другой — Чимина. — А что у тебя за синяки? — прошептал старший. — Да просто с велосипеда бабушкиного свалился, когда ездил за молоком, — улыбнулся мальчишка, натягивая ткань зеленой футболки на костлявые плечи и добавляя через пару минут молчания: — Слушай… А ты… Ты видел Тэхена?.. Слова провалились в уши и обратило их в гнилые грибницы, и только улыбка глупая родилась на губах. Там, в окружении надзирателей и серого гранита, с носителем этого имени приходилось видеться каждый раз, каждый день, только с оговоркой на то, что между ними теперь могла рождаться только тишина. Ирония была в том, что она порождалась собственной глупостью: каждый считал себя предателем, а предатели не имеют права быть счастливыми. Поэтому заключенные старались даже в глаза друг другу не смотреть — от этого в сердце старшего рождалась какая-то дикая, ничем не объяснимая печаль, заставившая его прийти к тому, в чем никогда не смог бы сознаться своему последнему близкому человеку. Рукава юноши были натянуты до предела, несмотря на окружавшую их жару, и небо огромное над головой уже знало, в чем состоит самый главный грех этого человека под собой. Только сам Хосок, продолжая нервно дергать ткань своей старенькой кофты, никак не мог отделаться от страха, что эти круглые шрамы от иголки видны всем вокруг. В тюрьме для одиноких было не так уж и много развлечений, поэтому старший выбрал самое губительное — наркотики. — Не видел я его, — через пару минут отозвался он, откусывая немного хлеба. — И ты не пытайся его найти. Вряд ли он захочет с нами разговаривать. — Я приходил к его дому недавно, — прошептал Чимин, обнимая свои коленки. — Хотел поговорить с его братом, но тот меня выгнал… Он выглядел таким же избитым… Я бы не хотел, чтобы Тэхен возвращался в это место, он бы мог… — Забудь про него, — строго отрезал Хосок. — Забудь про всех, с кем тогда мы дружили. Прошлое уже не вернуть. Все мы выросли разными людьми, и нам больше нечего брать друг у друга. Эта правда была немного пугающей, однако в глубине души школьник прекрасно понимал, что прошло уже слишком много зим для того, чтобы все еще помнить об этом и страдать. Только отпускать все те моменты счастья было так тяжело, и так хотелось вернуться в те легкие солнечные деньки, когда проезжающие мимо поезда превращались в настоящее чудо, когда можно было драться на ветках и кружиться в воздухе. В те времена весь мир укладывался на ладошку, а всякий поцелуй — даже самый неумелый! — казался таким безумно интимным и взрослым. Не зная печалей, было легко просто радоваться каждому мгновению и иногда ссориться до беспамятства, утверждая свою далеко не самую стойкую точку зрения. А теперь был только этот легкий ветерок и далекие прикосновения. Младшему было бы глупо жаловаться, ведь теперь, спустя эти долгие пять лет, он наконец будет не один, однако все же желание снова быть тем четырнадцатилетним мальчишкой, не знавшим ничего более интересного, чем микрофон и гитара, продолжало гнездиться в сердце. Время разбилось и рассыпалось под ногами, позволяя в каждом своем осколке увидеть себя самого. И это не нравилось Чимину. Братья продолжали кушать, молча глядя на закат и думая о своем: теперь у них обоих были секреты, рассказать которые никто бы никогда не решился. — Ты, кстати, вообще не подрос, — ехидно улыбнулся старший. — Все еще мелкий, как гном. — О, правда? — засмеялся он. — А ты все такой же худой. Подцепил глистов, а? Сказать бабушке об этом?! — Вот вредный! В шутку они даже начали словесную драку, указывая пальцами то на нос кривой, то на странные короткие пальцы. Всеобщее веселье резко прервалось, когда рядом приземлилась цапля, изящная и хрупкая, точно кем-то нарисованная. Братья побоялись ее спугнуть, поэтому замерли, глядя на птицу и изредка перешептываясь о чем-то своем. Возможно, даже природа хотела помочь двум одиноким людям, подкинув им такого друга, однако маленькое чудо тут же расправило крылья и унеслось куда-то вдоль далеких лесов, теряя перья и что-то выкрикивая раскрасневшемуся от смущения солнцу. Чимин уже хотел ударить родственника по затылку, якобы обижаясь на все оскорбления по поводу роста, однако опустил руку, замечая подходящего к ним мужчину с маленьким лукошком яблок. Напрягшись, младший осел на траве, зачем-то пряча Хосока за своими узенькими плечиками; после оба юноши опустили головы, не зная, что им сейчас сказать. Перед ними вновь стоял человек из прошлого, вновь улыбался и вновь протягивал сладости, как и в детстве. Конечно, монаха Мина знали здесь все, только многие считали его проклятым. Братья на секунду растерялись, не желая разговаривать с отцом такого же предателя, как и они сами — такая вот крысиная глупость. Старик ласково потрепал школьника по волосам, после отчего-то виновато кланяясь и говоря: — Я рад, что ты теперь на свободе, — он обратился к бывшему заключенному, но после перевел тяжелый взгляд на сидящего перед собой подростка, добавляя: — Юнги попросил передать тебе кое-что… Он не мог прийти сам, вы же понимаете… — А почему не мог? — вдруг оскалился подросток. — Почему он не мог, а? Раньше выходил себе спокойно, несмотря на нарколепсию, а теперь уже не может? Даже в суд не пришел, хотя обещал мне это! Я ждал возле храма несколько часов, а он так и не появился. Никто из них… Все спрятались, а потом и вовсе уехали, как Джин и Намджун. — Думаю, тебе тоже стоит понять их… Уже ничего не исправишь, но, пожалуйста, выслушай меня… — Не хочу я Вас слушать! Чимин вдруг поднялся с земли и откинул чужое яблоко в сторону, скалясь и еле-еле сдерживая собственную обиду. Да, ему не стоило вымещать злость на таком добром человеке, однако «добрый» не равнозначно «хороший», поэтому вскоре мальчишка даже попытался отпихнуть старшего, что так отчаянно хотел донести сон своего ребенка. Хосок решил взять ситуацию в собственные руки, толкая брата в сторону и молча уходя подальше отсюда, чтобы больше не встречаться с призраками прошлого. Всем им пора было бы уже жить сначала, найти себе новых друзей и новое призвание. Им всем, включая живущую в храме семью. А монах так и остался там, кланяясь этим детям и извиняясь за все возможное. Это было жалко, настолько жалко, что Чимин вдруг остановился и, собрав всю свою силу в кулак, сказал: — Надеюсь, Вы и Ваш сын перестанете прятаться от всего мира, скрывая настоящие чувства под этой мерзкой маской. Мне Ваши извинения не нужны. Мне нужно, чтобы я никогда больше с Вами не сталкивался. Никто из нас. — Юнги сказал, что ты можешь умереть совсем скоро… — Тогда на похороны он не приглашен. Сердца всех сопричастных в одночасье остановились, циферблат начал растекаться по поверхности времени, сокрушая закат ночным копьем и позволяя первым звездочкам выцвести на небе. Мужчина просто кивнул, все еще добродушно улыбаясь, а подросток развернулся и пошел дальше, ненавидя себя за такое обращение с тем, кто, по сути, ни в чем и не был виноват. Он лишь нес бремя своего ребенка, не желая травмировать последнего, и в какой-то степени Чимин завидовал, ведь у него не было ни отца, ни матери, только состарившаяся бабушка, глухая на одно ухо и уже постепенно превращающаяся в дитя. Смотрящая в свои семьдесят только мультфильмы стеклянными глазками, она часто плакала о печальной судьбе своих внуков, жалела мальчиков, однако ни один из них не смог бы доверить ей свое сердце — в ее хрупких ручках оно бы просто не удержалось, рухнув на всеобщее обозрение. Оттого братья действительно завидовали, однако все эти мысли тут же прятали в ларец снов и закрывались обидой. — Эй, — улыбаясь, Хосок толкнул младшего в плечо. — Да забей, давай… Давай будем такими же ублюдками, как в том фильме, а? Будем жить так, как нам нравится, раз уж теперь я на свободе. Накопим денег и переедем отсюда! — Да… Давай, хен! — он мило засмеялся, соединяя их мизинцы в обещании. — Всегда будем вместе.

***

У Чонгука было сегодня крайне много дел: во-первых, влиться в новую компанию, во-вторых, пройтись по округе и собрать себе денег на развлечения, в-третьих, снова забиться в углу своей комнаты, пытаясь спрятать все свои маски в своей прогнившей и переломанной душе. С первыми двумя пунктами он разобрался идеально, а вот с последним что-то все никак не мог управиться, сидя на лавочке в местном парке в окружении каких-то пьяных незнакомцев, болтающих то о юбках каких-то двух девушек из соседнего городка, то о наркотиках, достать которые можно было только у «главного», то еще о чем-то — подросток не особо вслушивался. Перейдя в новый класс пару месяцев назад, он сразу же заприметил того самого хулигана, который и вывел его на эту банду. Распознать их было достаточно легко: все они носили желтые платки на руке, и у самого Чона вскоре появился такой, только спрятанный под кожаной курткой. Черные оленьи глазки были прикрыты отросшей кудрявой челкой, и разбитые недавно губы все еще кровоточили на ветру. Все вокруг казалось неправильным, и это нравилось ему больше всего. В его прекрасной семье среди идеальных братьев и сестер он казался каким-то кукушонком, подкинутым в теплое гнездышко нерадивой матерью. Ему не было место среди родных, а здесь его принимали даже без имени и без прошлого — так соблазнительно. Больше всего Чонгуку в этой компании нравилось то, что ему покупали сигареты и отдавали свое мерзкое светлое пиво. От этого вкуса тошнило, но младший продолжал проглатывать мерзкую жижу, пытаясь не скривить свое симпатичное личико. Казаться себе таким диким, неприступным и холодным было лучше всех чувств, испытанных им за последние пять лет. Только в таком образе он мог нравиться сам себе. В таком образе он нравился и остальным, ведь в современном мире ты обязательно должен вести себя как ублюдок, чтобы каждый захотел вырвать из тебя кусочек и насытиться им на ближайшие несколько лет своего взросления. Один из этих парней зачем-то принес гитару, словно пытаясь напомнить об окровавленном детстве. Так неумело пальцы чужие бегали по струнам, рука выворачивалась в какое-то нечто, и отчего-то баррэ звучало тоскливо, глухо, словно проблема была не только в расстроенном инструменте, однако и в абсолютном непонимании этим хулиганом того, как следует играть. Сочиняя абсолютно тупые песни, бандиты веселились, распевая на всю пустую улицу про «сучек» и деньги. Правда, ни первых, ни вторых у них не было. — Да хватит, — огрызнулся уже немного опьяневший подросток. — Пальцы хоть поставь нормально, а! У тебя струны даже не зажаты. — Да все в порядке, ха-ха! Играйте, ребята, он пьяный просто! — шикнул «лучший друг» и по совместительству одноклассник, добавляя уже шепотом: — Слушай, ты там не выпендривайся, тебе должно это нравится. Умник нашелся. Философом будешь зваться. Старшой оценит. — А чего твой друг кислый такой, а? — вдруг спросил один из этой собак горланящих со своей глупой улыбкой и затуманенными глазками. Чон уже хотел было что-то сказать, выплюнуть прямо в лицо какое-нибудь ругательство, но тут же остановил поток нелестных слов и отвернулся от всеобщего веселья, вглядываясь в ночные этюды парка. За этим шумом и изнасилованием несчастной гитары не было слышно, как мило поют сонные цикады, как деревья тянут свою теплую, словно мамины руки, колыбель. И за сигаретным дымом точно спрятались яркие звездочки, кашляя кровью и ругая весь род человеческий за эти изощренные попытки уничтожить природу. Никто здесь не мог полюбоваться этим, ведь в своей тупости человеческой им хватало и нарисованных на бутылке пива лесов: с чего бы думать о настоящих? Тяжело выдохнув, юноша отчего-то подумал, что хотел бы, возможно, быть сейчас где-то далеко-далеко, лежать на изумрудной траве со своими друзьями, как это было в детстве и подставлять руки потокам холодного ветра, бросаться в него бумажными самолетиками и наблюдать за их стремительным полетом вдоль морской глади. Только сейчас уже не было возможности туда вернуться, поэтому подросток, спрятав эти мысли в сердце, вновь закурил, вслушиваясь в грязный приказ старших: — Пойдешь к этому Чимину и отберешь телефон, понял? Раз знаешь его, то тебе легче будет. Говорят, его сбыть можно сейчас по хорошей цене, хотя и старье какое-то. — Хорошо, — кивнул он, предавая свою совесть. Верно: ничего уже не вернуть. И ничего никогда не будет снова так легко. Их прошлое больше не должно было беспокоить тех, кто так и не смог осилить себя. Эта ночь должна была стать последней в жизни еще честного и скромного Чонгука, убившего в себе все хорошее ради того, чтобы сегодня же ночью прийти и безучастно смотреть в потолок, вновь и вновь прокручивая в голове тот свой бег через маковое поле, когда он кричал, голос срывая, а те, кого он считал своей настоящей семьей, молча уходили вдаль, растекаясь по тюрьмам и другим городам. Завтра утром глаза открыть должен был монстр Чон — тот, кто метил на звание «главного банды» в свои-то восемнадцать. Только юный хулиган не знал, отчего же эта метаморфоза так волнует его хрустальное сердце.