Shiver

В тот момент, когда люди согласились платить за фальшивок, искусство умерло. Милая иллюзия, до предела растянутая и всеми брошенная. Все чаще Джин чувствовал себя куклой в руках дядюшек и тетенек, чувствовал себя так, словно в какой-то момент его заставят раздеться и пробежаться голым вдоль улиц для привлечения внимания. Он был айдолом, и в этой работе он ненавидел все от начала и до конца. Глупая детская мечта обернулась крахом, но он все еще пожимал другим людям руки, заигрывал с девочками, не знавшими его настоящего имени, снова и снова теряясь в панике собственного тела. Остальные члены его группы еще недавно курили в гримерке, некоторые из них просматривали крайне интимные сайты, а теперь, облачившись в белое, кривились, улыбки из себя выдавливали и пытались утомить каждого одними своими обещаниями про «обязательно встретимся», «конечно же запомню» и «всего хорошего». Такая несуразица выходила, и только один юноша, словно чужой ребенок, никак не мог влиться в эту роскошную жизнь. Ему было неуютно и страшно, больно смотреть в глаза каждого и обещать то, чего никогда не сможет сделать. А еще страшнее было от того, что мог появиться хотя бы один человек из его родного города, мог посмотреть на эту крысиную мордочку и заорать на весь мир: «Так это же тот самый предатель!» Конечно, никто бы Кима обвинять не стал, даже крика он своими бессовестными поступками не заслужил, но все продолжал отчего-то дрожать, мило улыбаясь и виновато глядя на каждого приходящего. Менеджер то и дело забирал подарки, постоянно напоминая на ушко о правилах и рассказывая о предстоящей одинокой ночи на каком-нибудь частном концерте. Под глазами растекалась акварель морская, вниз ползли мешки, и кожа точно плавилась от вечного взгляда камер. Джин был всего лишь жаждущим любви ребенком, и так-то он был любим, только сам не имел права даже заводить отношения, не мог прикоснуться к другим людям и обнять их так крепко, чтобы кости затрещали. Ведь каждая из приползших сюда должна была считать этого еще по сути подростка своей собственностью. Современное детское рабство, прикрытое занавесом искусства. В объективизации не было ничего хорошего, и за такой мыслью не нужно было ходить к мудрецам, даже книжки открывать, а все так и мечтали возвысить этот мир денег. После подобных встреч остальные участники группы разбегались в разные стороны, уезжая на машинах в свои закрытые анонимные клубы, а Ким мог только скрываться за черной одеждой и маской, шагая по Сеулу и разглядывая догорающие неоновые огоньки. Царапающие небеса высотки и падающие из них обрывки чужих слов, искусственные деревья с какой-то странной подсветкой и гирляндами, эти запертые в аквариум рыбки, выставленные на всеобщее обозрение, — все это казалось таким фальшивым. Общежитие было в нескольких метрах отсюда, поэтому певцу приходилось прятать собственное личико в капюшон все сильнее и сильнее, дабы не встретиться с теми, кто ещё называет себя «фанатами». Пластиковая еда в таких же пластиковых контейнерах. Сжимая в руках упаковку с остывшим сотни лет назад рисом, Джин тяжело выдохнул, понимая, что и вовсе не хочет есть нечто подобное. Выбор был небольшой: эти отходы из столовых или же приготовленное с кучей специй мясо в каком-нибудь ресторане, где каждый захочет сфотографировать восходящую звезду. Рассматривая содержимое этикетки, юноша и вовсе забылся, поэтому и не смог заметить подошедшего сзади друга. Рука последнего легла на чужое плечо, и улыбка сама поразила тьмой пухленькие губы. — Намджун? Что ты здесь делаешь? — на выдохе спросил старший. — Да просто шел мимо и тебя увидел, удивился даже, что ты в такое время по городу разгуливаешь, — пожал плечами он. — Кстати… — Да, я знаю… Сегодня прошло ровно пять лет с момента их заключения. — А? — вдруг подскочил на месте знакомый. — Да нет, ха-ха! Я не об этом! Сегодня же праздник! — Какой? — певец медленно двинулся к кассе, сжимая в руках пластиковый контейнер. — Какой?.. Да какая разница! Каждый день что-то хорошее случалось, так что всегда можно радоваться. Юноша только улыбнулся, кивая и расплачиваясь странного цвета картой, чтобы вновь выйти на эти холодные улицы. Даже сейчас, в начале июля, здесь было так по-осеннему прохладно, точно зима никогда и не уходила из этих высоток, оседая тоненькой паутинкой между небоскребами и наполняя воздух вокруг своей снежной песней. Намджуну было неудобно задерживаться слишком долго здесь, так как в доме его уже ждала целая гора домашней работы и отец, не терпящий опозданий. Поклонившись своему другу, он вновь похлопал его по плечу и направился дальше по улице, однако остановился, когда услышал это кроткое, какое-то даже виноватое: — Если я вернусь туда, смогу ли поговорить хоть с кем-то из них?.. — Глупо, — он развернулся и посмотрел прямо в чужие глаза. — Мы сами сбежали. Думаешь, теперь кто-то нас там ждет? Мы предатели и всегда ими будем. И ты, и я. Так что живи дальше и все, не вспоминай о тех людях. — Но я не могу забыть. «Я тоже», — отстукало сердце младшего, однако, прижав к себе портфель покрепче, он вновь отвернулся и начал свой неспешный подъем по склону, обходя толпы людей и теряясь в них. Сеул изнемогал от ярких красок, так много всего пестрого, вычурного и какого-то неживого, что, подпрыгни он сейчас — ветер не смог бы даже дотянуться до бренного тела певца, роняя его на грязный асфальт и лаская разбитые в кровь коленки поцелуями мачехи. Это расставание было так похоже на весь этот одинокий город, где никто и никогда не договаривался о новых встречах, как и никогда не прощался. Среди бетонных джунглей легко можно было потеряться, еще легче — забыться. И, точно Фауст, юная звезда стояла на перепутье, не зная, что делать дальше. Оказавшись в своей комнате, глупый подросток вновь достал старенький телефон, зачем-то сохраненный после этих долгих пяти лет. Розовая раскладушка, купленная вместе с друзьями в шутку и раскрашенная руками одного из братьев Пак, казалась сейчас последним окошком в ту сладкую память. Запихивая холодный рис в рот и набирая пароль, молодой артист тут же столкнулся с золотой пустыней прошлого. На экране высветилась фотография его самого вместе с Ким Тэхеном, чье имя теперь казалось каким-то особенно тяжелым, чугунным. Двое мальчишек, лежащих на снегу с красными от смеха лицами. После — то, что на окаменевших щеках вырезало проталины, капелью отзывалось в сердце. Фотография Мин Юнги, держащего в руках четырехлистный клевер и мило улыбавшегося в объектив. Напившись собственным одиночеством, Джин тут же отключил телефон и спрятал его в самый дальний угол общежития, чтобы больше не тешить хрупкую память ни той отравленной влюбленностью, ни этими осколками утерянного счастья. Закутавшись в одеяло, любимый многими Ким очутился в очередном кошмаре без голоса и тела. Перед самим собой он был честен. Поэтому и ненавидел себя так же сильно, как остальные его обожали. Это ли не главное доказательство того, что нет ничего вечного? Как же больно любить вещи, коим суждено умереть. Больнее всего в эти вещи верить. Ким всегда зачем-то верил в дружбу и любовь. А вот Намджун был другим человеком, и все это интересовать его не могло. Иногда, только в самые темные ночи, он действительно скучал, но чаще сам себя оправдывал, сам себя хвалил и убеждал свою совесть, что в тот день не было иного выхода. Еще утром ему отчего-то приснился тот низкорослый Чимин с его веснушками на плечах и щечках, приснился и тут же улетучился, утонув в строгом крике отца. Возможно, если бы у подростка была бы возможность дышать свободно, он обязательно разделил бы эту печаль с тем своим единственным оставшимся другом, однако в мире, где от тебя требуют совершенства даже тогда, когда из носа кровь хлещет ручьями, легче вообще ни о чем не думать и ни о чем не сожалеть. Даже сейчас, оказавшись на пороге квартиры, его встретил ледяной мужской голос, и стрелка часов предательски быстро указала на целых пять минут опоздания, словно они могли что-то решать в судьбе разбитой семьи. Мать юноши тоже выбежала, подтирая скатавшуюся под глазами тушь и начиная свою тираду о том, какой же сын ее неблагодарный и ничтожный, глупый и несуразный, выросший точно из каких-то неправильных слов и откормленный всеми ее слезами несчастными. И оставалось только кивать: куда уж ему спорить, когда голос проглочен? Вытерпев все это и наконец оказавшись за своим письменным столом, младший зачем-то дернул за ключик, запуская музыкальную шкатулку в действие и позволяя тихой колыбельной заползти в свои ушки. Приятная мелодия успокаивала сердце и заставляла вновь улыбаться. Окно от этого холодного ветра вдруг распахнулось, с силой ударившись ставнями о стенки и поднимая жалюзи вверх. Маленькая дверца в ночное засвеченное небо. Если бы только у Намджуна были крылья, он бы точно выпорхнул в объятия этих пушистых облаков, роняя хрустальное счастье и уносясь вдоль моря, чтобы найти то свое утерянное детство. Жаль только, что мечты никогда не сбываются. И он безучастно продолжал писать ответы на тест.

***

Новое утро и новое разочарование. Чимин смотрел на собственное отражение, пытаясь хоть как-то стереть с лица эти глупые слезы. Он ведь мужчина, а мужчины не плачут, так почему же сейчас он никак не мог остановить самого себя, отчего это море внутри так и мечтало выплеснуться наружу? И как бы ни пытался юноша успокоиться, как бы ни старался справиться со своей печалью, эта холодная ночь продолжала душить его всеми своими силами. Когда-то он мечтал стать певцом, думал, что их группа будет на вершине всех чартов, а даже если и нет, то они смогут хотя бы наслаждаться музыкой, наполненной их чувствами и словами. На каждое из последних — по сотни капель счастья, на каждую точку — одна маленькая тоска. А теперь глупый школьник мог только плакать в коридоре бара, прижавшись к своим коленкам и не зная, отчего каждому так хочется послушать не его сладкий тягучий голос, а потрогать тело. Каждой одинокой женщине, пришедшей в поисках легкого секса, так нравилось заползать полными пальчиками под чужую одежду и обещать накормить бедного мальчишку «кое-чем сладким». Не нравилось это только самому Паку, чувствовавшему себя таким никчемным каждый раз, когда его заставляли вот так вот сидеть среди пышных дам и томно выдыхать в микрофон все эти старческие песенки, никакого смысла не несущие, но зато «душевные», как любили говорить клиентки. А сегодня и вовсе все перешло границы, ведь оказался молодой человек среди двух престарелых мужичков, считавших своим долгом погладить чужие ножки и все шептать на ухо: «Ну ты только бабушке не рассказывай». Конечно, подросток понимал, что ничего слишком развратного в этом нет, но он не мог терпеть даже это. Ведь в его мечте все было совсем иначе, и растрачивать собственный талант на чужие прихоти было так унизительно. Наконец успокоившись, он накинул на плечи ветровку брата и вышел на улицу, не имея никакого желая сейчас идти в школу, хоть и учебники неприятно тряслись за спиной. Он устал и был истощен, в волосах у него играли не зайчики солнечные, а лунные блики, целуя налитую болью головку и нежно лаская открытую шею. Подкидывая камушки и шагая вдоль расписных полей, хотелось немного забыться и подумать, поэтому он присел на траву в своем давно излюбленном месте и вновь включил в наушниках музыку, надеясь, что в доме никто не заметил его ночного побега. Даже солнце уже встало, так что в тихий зверь города дремал неподалеку, оголяя свои шрамы. Ласковая яблоня наклонялась на ветру, слегка покачиваясь и вальсируя вместе со своими сладкими детками, иногда роняя их на теплую землю и укутывая в изумрудное одеяло. — Вот идиот, — сказал про себя Чонгук, увидевший бывшего друга еще на мосту, когда возвращался после очередной гулянки. Чон тут же направился к своей жертве, пытаясь убедить самого себя, что это необходимо для подтверждения своего авторитета. Тот, кого он так бессовестно недавно обозвал «шлюхой», не замечал его, прикрыв уставшие глазки и вслушиваясь в играющие в наушниках классические поп-панковские мелодии. Младший вдруг решил, что сможет выкрасть телефон, не показывая своего лица, поэтому прикрыл его капюшоном, тут же нападая на школьника и пытаясь забрать то, что ему не принадлежало. Только хватка мальчишки оказалась крайне серьезным соперником, так что хулиган свалился на землю, пытаясь выцарапать вещь и не желая избивать этого человека, хоть и мог. Ведь все же это было слишком даже для того, кто обещал себе больше не думать о Чимине. Последний же сам ударил первым, подхватывая свой рюкзак и пытаясь убежать, но чувствуя, как падает прямо на корни яблони, отчаянно прижимая к себе вещи и кусаясь, когда бандит пытался протянуть к нему руки. — Да хватит уже сопротивляться! — заорал младший. — Отдай по-хорошему, пока не ударил! — Ну так бей! — выдавил из себя он, закрывая глаза. Кулак замер на половине пути, застывая во времени и зачем-то болезненно впиваясь в память. Хулигану хотелось прямо сейчас разбить лицо этому наглецу, прокатить его по грязи и выбросить на свалку, да только он не мог ничего с собой сделать, как и не мог ударить того, кого считал лучшим другом и кого последующие пять лет избегал. Пак тут же откинул чужую руку в сторону и вновь начал драку первым, скорее желая отомстить за все те разы, когда он вот так вот смотрел на издевательства. Чонгук стыдливо отвернул голову, понимая, насколько же он сейчас жалко выглядит, и возводя собственную ненависть в абсолют. В нем было так много плохого и необъяснимого, точно загадка, некогда не вписавшаяся в рамки притчи и оставшаяся без ответа. — Лучше бы ты и дальше молчал и сидел в своем классе, — огрызнулся школьник. — Что тебе неймется? Зачем тебе заниматься этим? — Потому что только так я наконец забуду про вас. Драка приняла новый оборот, и оба одинаково сильных юноши начали бессмысленное избиение друг друга, пытаясь что-то себе доказать. Про телефон Чон уже и забыл благополучно, продолжая кататься кубарем по раздавленным яблочкам и сваливаясь с небольшого пригорка прямо на рисовое поле, тут же насквозь промокая и раня несчастные соломинки, чувствуя, как на одежде оседают «метелки» и понимая, как же их накажут взрослые за такую шалость. В какой-то момент один из кулаков младшего пришелся прямо по чужому носу певца-неудачника, из-за чего тот тут же отвернулся и попытался скрыть свою травму — небо уже заметило все и то ли в поддержку, то ли ради издевки слегка покраснело, заполняя этот маленький мир легким саваном. Туман пробежался низко-низко по земле и осел на воде, точно маленькая тучка. — Что вы делаете?.. От незнакомого, но до боли родного голоса у обоих сердце остановилось, глухо хлопнув дверью разума на прощание. Подростки обернулись и тут же отпрянули друг от друга, поднимаясь на ноги и не зная, как им теперь себя вести. Затворник Юнги, спрятавшийся пять лет назад в своем храме, сейчас стоял перед ними, стыдливо сжимая подол кофты и все еще дрожа от страха перед бывшими друзьями. Больнее всего было Чонгуку, ведь именно за этим хеном ему некогда хотелось следовать, а теперь все в нем разрывалось от желания врезать бывшему «лидеру» по этой запуганной роже. Чимин же, выдохнув свое недоумение, просто печально улыбнулся, говоря: — Почему ты вышел? — он тоже опустил взгляд. — Или ты гуляешь ранним утром обычно? — Нет, — возразил старший. — Я… Мне приснилось… — Если ты о том, что твой отец говорил, то мне наплевать. Умру и умру. Кто по мне скучать будет, а? Хоть кто-то станет на моих похоронах жалеть не себя любимого? Чон с горечью понимал, что тоже думает именно так в отношении себя. Как бы ни были далеки те давние счастливые деньки, какими бы разными они все ни выросли, все еще одна мечта связывала каждого. А ее гниение и выдавало такие вот губительные мысли. Подростки вновь замолчали, мокрые и грязные. Казалось, сейчас над ними одними прольется самый холодный дождь, вместо капель — иглы и стекла разбитые, однако все это — их иллюзия, а на деле они так и стояли, боясь кому-то что-то сказать. — Но ты не хочешь умирать, — прошептал Мин, делая шаг назад и неловко сцепляя руки в замочек. — Ты любишь этот мир, поэтому и кричал перед смертью в моем сне. Там были странные люди… У одного был шрам под глазом, а еще… У другого был желтый платок на руке… — Послушай, — вздохнул «будущий смертник». — Если эти ужасы — все, что ты можешь сказать мне, то я попрошу тебя уйти. — Умоляю, услышь меня, — отчаянно выдавил из себя юноша. — Я не хочу, чтобы все было, как в ту ночь… — Тогда почему тогда ты никому ничего не сказал? Ты повторяешь, что знал о том, что случится. Но ты не остановил нас. Ты не сказал Тэхену не вмешиваться в драку. Ты даже не… Ты ничего не сделал. Почему? Разумеется, ему нечего было сказать. Все и так знали самое простое объяснение: «Я струсил». И это действительно было так, поэтому оправдываться было бы глупо. Юнги лишь ниже опустил голову, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Глаза закатились вверх, и сознание помутнело, обрушиваясь в свое бессознательное под давлением болезни. Старший свалился вниз, засыпая и вновь становясь беспомощным. Чонгук хотел бы сейчас просто бросить его, однако не сдвинулся с места, точно прикованный к земле гвоздями. Переглянувшись, бывшие друзья и настоящие враги подняли безвольное тело и осторожно уложили его под тихим деревом, отходя на пару метров друг от друга и теряясь в этом тумане. — Знаешь, я давно хотел тебе сказать, — вдруг выдал хулиган. — И что же? Снова оскорбление? — Да, — кивнул он. — То, что ты поешь в том баре, делает тебя шлюхой, как бы ты ни оправдывался тем, что не спишь с ними по-настоящему. Сейчас они тебя лапают, а после начнут еще что-нибудь делать… Так что ты в любом случае в глазах остальных, особенно в школе, просто потаскуха. — Понятно, — он отвернулся. — И что дальше? — А дальше то, что таких, как ты, никто не любит. Может быть, в какой-то момент тебя и правда убьют за все эти выходки твои. После — очередное бегство подальше от той правды, что резало уши и липким страхом заполняла легкие. Чимин улыбнулся вслед этой глупости, стирая с щек слезы и отчего-то думая о том, что все его беспричинно считают слабым и никчемным, что каждый зачем-то хочет ранить его, чтобы этот смертельный удар пришелся на обоих. Этот новоиспеченный хулиган обожал поступать именно так, лая на запертого в клетке тигра и будто бы не понимая, что Пак не такой уж и дурак и может читать между строк, замечая это маленькое, совсем крошечное желание спасти его от работы в ненавистном месте только ради того, чтобы петь хоть где-то. Ведь и сам бандит в свое время грезил о карьере музыканта, днями и ночами играя на своей гитаре и постоянно придумывая все новые и новые партии несмотря на свой возраст. — Если я шлюха, то ты ничтожество, — прошептал подросток, усаживаясь рядом с уснувшим Юнги и все еще вытирая бесстыдные слезы — маленькие вестники утра. Обняв себя за колени, школьник попытался разбудить бывшего друга, чтобы наконец уйти на занятия, однако вскоре понимая, что ему там нечего делать. Стоит ему там появиться, как сразу же налетят новые шакалы, проглатывая его без остатка и косточки вылизывая после уродливых оскорблений и подзатыльников. Накрутив на пальцы несколько травинок, оставшийся в сознании после тщетных попыток пробудить Мина, просто начал дожидаться вместе с ним восхода солнца на самый центр небосвода. В этот момент у них исчезнут тени и они станут капельку свободнее, готовясь взлететь куда-то высоко-высоко, чтобы разбиться о собственное тело за пределами воздушной сферы. Однако лучше ведь сгореть ярко, чем рассыпаться сквозь пальцы некогда близких, верно? Только Юнги не разделял эту маленькую печаль и не видел этих глупых слез со стороны подростка, ведь он вновь оказался там, где боялся задерживаться надолго. Даже Алиса из Страны Чудес никогда бы не смогла понять весь тот ужас, что испытывает хрупкое тельце, попадая в мир своих снов. Все это было таким невозможным и иллюзорным. Стоило Мину открыть глазки, как он забывал, как выглядит это место, но, погрузившись в свое бессознательное, он начинал помнить и запоминать все так, словно и не был человеком. Город без красок и цветов, огромные каменные строения и серая природа вокруг, а среди всего этого — старые духи вещей, так и не познавших покой. Это была правда, которую юноша никак не мог рассказать другим. Сколько бы ни пытался он объяснить все это своему отцу, каждый раз встречался с добрыми, но непонимающими глазами и опускал свои собственные вниз, теряя надежду. Сейчас же он впервые за долгие годы оказался в новом месте, поднимая свою душу бесцветную с земли и встречаясь с погасшим огоньком рядом с собой. Оказавшись в той реальности, где были только духи, старший мог чувствовать себя спокойно и первым делом, забывая обо всех обидах, он обнял это маленькое пламя внутри Чимина, заставляя того в мире сознательном задрожать. — Снова ты, дитя, — пробурчала яблоня, оголяя свое смешное морщинистое личико. — Забрал бы уже отсюда этих мальчишек, невозможно спокойно постоять. — Глупости говорите. Вы ведь только и ждете, чтобы к Вам пришли, правда ведь? Я знаю, что Вам одиноко. — Людям не понять. И, раз ты знаешь, вероятно, поэтому тебе нет места среди таких же, как ты. Юноша, кивая, слегка улыбнулся и погладил тонкие веточки, уходя дальше по полю и чувствуя, как под его ножками на огромной скорости разлетаются водные драконы, маленькие и такие милые, в них были сотни цветов, и спинки их были выкрашены в золотистый. Все они периодически выскакивали из воды, что-то выкрикивая на весь этот бесцветный мир и вновь погружаясь на самое дно, грея рисовые корни и позволяя людям осенью собрать урожай. Жаль только, что о такой маленькой помощи никто и не знал. Мин шел дальше, спрятав руки за спину и здороваясь со всеми проходящими мимо духами. Иногда они приобретали смешные формы, а иногда походили на маленькие человеческие силуэты, сияющие вдали, точно осколки солнца. Некоторые, наполнившиеся словами злыми, чернели и тянули за собой дымящуюся, пыхтящую тьму. Над городом возвышался величественный кипарисовый мост, и шагать по нему было слегка больно: иголки мелкие впивались в стопы, однако бестелесные души бродили туда-сюда, иногда прыгали вниз, прямо в чужие дома, чтобы напакостить или попугать домашних животных. Сам Мин любил останавливаться здесь на вершине, чтобы разглядеть свое родное местечко так, как смотреть на него могут разве что птицы. И последние, перемещаясь из одного мира в другой, вечно оседали на крышах, любуясь разноцветными существами в потерявшем краски селении. — Мальчик, а знаешь ли ты, когда умрет твой друг? — прошептали ему на ушко. Так случалось постоянно, только юноша вечно забывал, как выглядит эта маленькая волшебница, и при пробуждении ему казалось, что все эти секреты у него в сердце оставляла какая-то прекрасная дама, отдаленно напоминающая его покойную матушку, но стоило ему обернуться на нее в своем сне, как перед ним открывался пугающий вид на высокую, тощую ведьму с длинными паучьими пальцами и повязкой на лице, не закрывавшей разве что ее иссохшие синие губы. На ее тонкой длинной шее висел кулон с детским молочным зубиком, а сама она, облачившись во тьму, заполняла своим огромным телом все пространство моста. Юнги вжался в перила, пытаясь разглядеть в этом чудище хоть что-то живое, однако оно, накрывшись своим порванным черным зонтиком, только усмехнулось. — Я скажу тебе эту тайну, но за следующую попрошу заплатить. — Что за следующая тайна? — Кто же ведает, дитя. Твои друзья так отчаялись, что и не знают, куда прийти и поплакать. Этот мир манит их, завлекает, ведь от боли некуда бежать. Глупые люди всегда думают, что после смерти их ждет пустота, только та ведь и сама умеет страдать. И заставляет тех, кто в нее погрузился, томиться в агонии. Так что тебе одному выбирать, чего ты для них хочешь, маленький предатель. Она протянула свои руки к чужому личику и тут же накрыла юношу своим зонтиком, позволяя тому увидеть, как Чимина выхватывают поздно ночью из какого-то пивного заведения и ведут через поля в сараи, как его привязывают и пытаются издеваться, вечно оскорбляя и кожу сдирая с несчастного. От страха все внутри старшего перевернулось, закружилось и вывернулось наизнанку. Он выдохнул эту боль вместе с частичкой своей души, теряя собственный свет и отдавая его этой злой колдунье. На ее плечах вдруг появились маленькие тучи, заливая своими слезами смольными руки, а на этих синих губах оголилась улыбка. — Когда в следующий раз окажешься здесь, я заберу твой голос на несколько дней. Она засмеялась, теряясь в собственных черных волосах и возвышаясь над мальчишкой, тут же выталкивая его с моста вниз и позволяя проснуться в реальном мире в полном одиночестве. Снова вырезав на своих устах знакомое имя, он вытер слезы и оглянулся: позднее утро уже играло с ним своими пестрыми красками, и милая яблоня упивалась этим теплом, провожая шелестом листьев уходящего в школу подростка, тянущего за собой свою тяжелую свинцовую тень. — Обещаю, я спасу тебя, — прошептал сам себе Юнги, глядя на отдаляющийся силуэт младшего.

***

Встретиться здесь, прямо на рынке, было так глупо. Тэхен стоял вместе со всеми своими печалями, глядя куда-то сквозь и даже не пытаясь отвести взгляд. Пак не знал даже, что ему теперь делать, поэтому только стоял около своих апельсинов и глупо кусал губы. Этот человек — единственная жертва того вечера, тот, чья жизнь была загублена навсегда, и найти в себе силы извиниться не было возможности. Поэтому они оба начали свой неспешный бег друг от друга. Хосок лишь мельком взглянул вслед бывшему лучшему другу, замечая эти уродливые синяки на руках и шее. Их семья даже не пряталась, принимая все ту ненависть, а все вокруг так и желали высказать свое мнение. Теперь, когда обвиненные в «убийстве и изнасиловании» на свободе, от них отшатывались жители города и не хотели разговаривать соседи. И если старшему было легче из-за наличия поддержки и расположенному вдалеке дому, то тому, кто жил в самом центре маленьких улочек в покосившейся избушке с огромными дырами в окнах и крыше, вероятно, легче было просто сбежать отсюда куда-нибудь подальше и никогда больше не встречаться взглядом с остальными. Однако Тэхен держался уверенно, с гордостью шагая в сторону всеобщего осуждения и не скрывая свои шрамы на руках. Теперь у него была свобода, однако распоряжаться ей он не имел права до тех пор, пока его младший брат не сможет встать на ноги и уехать отсюда первым же рейсом. Старые женщины, разложившие на газетках яйца и пахучие домашние сыры, тут же закрыли все это руками, только завидев причину всех городских сплетен. Подросток не стал обращать внимания, наслаждаясь уже самой возможностью почувствовать все эти запахи. От раскаленного асфальта под ногами и так было жарко, июльская дрема стояла в середине дня, и безоблачное жестокое небо все шаталось вдалеке, заставляя падкую на человеческие слабости мошкару шнырять туда-сюда в воздухе и бессмысленно жужжать над ушком. Юноша шагал вдоль дорожек с выставленными на продажу кроликами и слегка улыбался, видя их пушистые хвостики. Милые и беззащитные существа не боялись незнакомца и даже поднимали лапки, точно приветствуя нового гостя. Ким помахал им в ответ, несмотря на пожирающий его взгляд продавца, а после бросился в бег, замечая, что Хосок, доселе смирно стоявший около проклятых апельсинов, решил пойти следом. Поймать Тэхена за руку старшему удалось только через несколько метров, когда вокруг не осталось никого. Замерев на каменном мосту и вслушиваясь в журчание канавы под собой, Пак вдруг вздохнул и попытался что-то сказать, но тут же остановил сам себя и безмолвно протянул сигарету, таким вот глупым способом предлагая поговорить. Только вот сам подросток разговаривать ни с кем не собирался, отпихивая чужую руку и скалясь: — Что тебе нужно от меня теперь? Решил заговорить, а? Это потому что мой сокамерник был таким же наркоманом, как и ты? — Тише, — он закрыл рукой чужой рот и оглянулся по сторонам, делая шаг назад. — Не говори здесь таких вещей, знаешь же. — Если не отстанешь от меня, то я заору, — пригрозил он, тоже отдаляясь. — И я не шучу. — Просто о тебе спрашивал мой брат, поэтому я решил сказать тебе об этом. — Послушай, — он вздохнул. — Чимин — хороший человек, но я не хочу общаться ни с кем из вас. Спасибо, что он приходил ко мне, спасибо ему, что приносил еду для моей семьи, но я не хочу больше знать ни его, ни тебя. Старший только кивнул, отворачиваясь и тут же получая в спину комок бумаги. Выхватив из лапок ветра подхваченную записку, он тут же сосредоточился, вчитываясь в адрес и странно улыбаясь. Его бывший друг так и не повернулся, вновь убегая по дороге к себе домой. Это было его наказанием, его местью, и Хосок прекрасно это понимал, но эти строчки стали для него настоящим спасением. Если бы сейчас он не принял дозу, возможно, у него не осталось бы сил улыбаться. Хотя если он будет принимать вещества, то не сможет быть собой. Поэтому юноша пообещал себе, что это будет его самый последний раз. А после он обязательно начнет новую жизнь.