Shiver

Построив свое кроткое счастье на зыбучем песке, подросткам оставалось только смотреть на то, как величавое строение уходит все глубже и глубже в бездну. Теряя все, что у них было и все растрачивая на пустословие, им оставалось только любоваться последней ночью в царстве детства. Шакалы окружали, подходя все ближе и ближе, буквально сдавливая несчастных в тиски своего оружия. И хотелось кричать, плакать, хотелось вновь сбежать куда-то, но Намджун слегка раздвинул ноги, подхватывая принесенную гитару и угрожающе глядя на обидчиков. Тряслись руки, и сердце точно растекалось, плавилось — маленькое одиночество среди улья пчелиного. Луна с алыми слезами рассматривала этот ничтожный мир под собой, и облака, еще наполненные этой июльской истомой, наклонились, любуясь тем, что принято называть «уничтожением». Старшой подходить не спешил, осматривая всех потихоньку, точно дожидаясь, когда внутри остальных взорвутся слезы. Ему так хотелось увидеть рыдания, что он даже сказал своим жертвам: — Можете встать на колени, тогда пощажу. От слов этих что-то внутри вдруг заорало во всю глотку, и ком всех самых грязных ругательств застрял в горле Чонгука. Оскалившись, он резко выхватил лежащую около берега ветку, становясь рядом с бывшим предателем и больше уже ни о чем не думая. Теперь никто из них не убежит. В прошлый раз каждый уже наложил бы в штаны, позорно уносясь по болотам и проклиная свою судьбу. Однако невозможно бежать постоянно. И пусть это будет последнее их падение, после которого уже и не откупишься от смерти разбитыми коленками, они не отступят. Так думал и Чимин, набравший в руки тяжелых острых камней и с какой-то особой ненавистью глядя на того, кто запер его в своем доме на эти два дня, привязывая к кровати и делая сотни фотографий. Хотелось бы сейчас пошутить про эти низменные человеческие потребности, для удовлетворения оных, к счастью, у главы банды буквально не было силы. И что бы он там ни рассказывал, как бы ни воспевал себя в этой искусственно созданной среде волков и псов бродячих, он был обычным неудовлетворенным, недолюбленным ребенком. Но пока все были такими смелыми и копили внутри себя океаны этой невысказанной правды, внутри Тэхена рушились последние надежды. Он смотрел вокруг и дрожал, боялся даже подумать о том, что вновь вернется в тюрьму, вновь потеряет своего брата и снова будет никем ворочаться в гробу ненависти к себе. Холодный пот стекал по лицу, тело наполнялось смердящим сожалением, и он уже и сам хотел убежать, как поступили с ним остальные пять лет назад, хотел вырваться из этого кошмара и проснуться где-то среди теплых акварельных морей, однако все его страхи, слизывающие с него все то хорошее ядовитыми язычками, вдруг отступили, когда он почувствовал, как сжимают его руку в своей. Обернувшись, он смог через пелену алого разглядеть ослепший силуэт Юнги, крепко держащего трясущегося за запястье и слегка улыбаясь. Милая колыбельная чужого спокойствия подарила такое же и самому бывшему заключенному, и он, собравшись с силами, увел их в воду, зная, что так им будет легче после убежать на другой берег. Сокджин был благодарен такой защите, даже слегка улыбнулся, но после, отбросив в сторону вещи, тоже взялся за камни — их единственное бесконечное оружие среди всей этой боли. А гиены все сверкали своими клыками да глазками, пытались запугать, размахивая битами. Точно весь город собрался, чтобы осудить невиновных и воздать своему личному дьяволу за полное отсутствие справедливости. О, как же раздражала эта смелость в чужих глазках старшого, как же она его бесила. Так сильно, что он почти начал плеваться, глядя даже на то, как украденный им мальчишка, сотни раз им же расцелованный, восстал против, хоть и явно знал, что мог бы сейчас убежать и трусливо спрятаться за его спину, начиная ластиться и поддаваться под все движения толстых ладоней и коротких пальцев. Главе не нравилось, что никто не становится на колени, поэтому, точно полководец какой-то, он вдруг поднял руку, разрешая некоторым напасть и отомстить. Вероятно, сейчас подростки должны были бы уже начать драться и плакать, валяясь в ногах обидчика, однако Намджун сразу же пресек в себе подобные мысли, думая: «Если я не справлюсь, я должен был застрелиться еще в тот день». И это была правда: в этот раз он бросился в бой первым, размахивая гитарой так, чтобы задеть самые больные места таких же молодых людей, как и он сам. Бессмысленная битва всех брошенных и одиноких. Но студент решил, что ни за что не остановится. Однако и ранить никого он не собирался, лишь повалить на землю и указать им их место. Упавший однажды бандит никогда уже не сможет отмыться от грязи, и Чон тоже понимал это предельно ясно, начиная бить веткой по открытым голеням собственных знакомых, чтобы защитить своих друзей. — Вы совсем ненормальные? — засмеялся лидер этой шайки. — Сдавайтесь уже, убьем ведь. — Тебе хватает сил только девок насиловать и принуждать кого-то, — выдохнул старший Ким, отталкивая от себя какого-то еще совсем юного мальчишку. — Знаешь, что на самом деле о тебе все думают? Что ты властный урод, способный только запугивать весь город. — А тебе-то откуда знать? Кажется, говоришь ты не на нашем диалекте. — А я его мнение поддерживаю, знаешь ли, — закатил глаза Чонгук. — Мелочный придурок, а сам выйти на хочешь на драку? Он не захотел, поднимая еще одну руку и запуская новую волну. И подчиненные понеслись вниз по склону, тут же закрываясь руками от настигшей их атаки камнями и падая на мокрый песок. Словно обезумевшая, ночь начала разносить всюду бурю и крики, сея раздор в собственном сердце и диким эхом умирая где-то в далеких горах. Река взбушевалась, начала выплевывать мелких рыбок вдоль своего хребта и уноситься проточными водами вдаль. Недавний потоп давал о себе знать, и трава, хранившая в себе эти слезы, сегодня особенно сильно резала руки. Даже комары и оводы пытались прокусить сонные артерии, разрывая их своими маленькими тельцами. История закручивалась в спираль, и отчаянно хотелось жить. Чимин не стал отступать даже тогда, когда к нему подкрались сзади, начиная бить битой по спине и лицу. Смахнув кровь, подросток закричал, набрасываясь на обидчика и сталкивая его в воду. Перед ним был тоже ребенок, какой-то мальчишка лет четырнадцати с испуганно-злым взглядом. Отпустив его в свободное плавание до другого берега, Пак тут же припал к Чону, решив, что, так будет легче защищаться. Усталость постепенно наполняла трясущиеся руки, сбивалось дыхание, но все знали: они не имеют права сдаться. И они не сдавались, продолжая вливаться все в тот же ночной ритм и получая все новые удары. Джина и вовсе повалили на землю, начиная топтаться по его красивой мордашке и постоянно посматривая на реакцию своего трусливого лидера. Старшой лишь смотрел, наблюдал, точно та луна в почерневшей гематоме неба. Его удивительно светлые глаза сияли выпавшими звездами, и отчего-то Чон так ясно видел, что во всем этом кроется страх, поэтому заорал так, чтобы его услышали еще далеко-далеко отсюда: — Сразись со мной сам, ублюдок! Почему вы бьетесь с нами за того, кто никогда бы не стал драться за вас самих?! Сначала глава посмеялся, закатывая глаза и улыбаясь во все свои тридцать с половиной кривых зубов, но после вдруг замер, видя сомнение в своих людях. Однако в сердцах этих молодых людей, уже некогда сошедших с правильной дорожки, не могло не начать гнездиться странное чувство. И этот маленький уродец сразу же раскусил его, вытирая холодный пот со своего лба и горделиво выпрямляя спину. — Почему вы все вдруг решили расслабиться? — усмехнулся он. — Забыли, что все здесь преступники? У вас нет другого выбора, иначе придет кто-то крупнее и возьмет все, что у вас осталось. Думаете, я слабый? У меня есть главное оружие — ваша собственная глупость. Каждый здесь должен мне. В этот же момент по лицу Намджуна ударили чем-то железным, разбивая ему нос и губы. Отлетев в сторону, юноша попытался оглядеться и лишь после заметил над своей головой железную трубку. Однако эта нечестная борьба началась позже, когда эта же гиена решила ударить его еще раз по позвоночнику, из-за чего все внутри задрожало от боли. Кровь хлестала из ноздрей ручьем, и мельком он понимал, что должен прямо сейчас его выпрямить, поэтому, отбежав чуть подальше, кое-как смог вернуть кость в привычное положение, скривившись от противного звука, отдаленно напоминающего нечто схожее на рвущуюся бумагу. Попытавшись отдышаться, он тут же получил новый поток страданий, но уже кулаками по груди и животу, самый последний пришелся на глаз, оставляя после себя раскаленную звезду. Конечно, он был не таким классным, как Дэвид Боуи, но все же сейчас явно почувствовал себя настоящим марсианином. Казалось, его Фобос и Деймос свалились прямо на тело, оставляя после себя огромные впадины. Увидев это, Чонгук тут же отбил друга от шакалов, размахивая веткой так сильно, как только мог. Чимин же продолжал бросаться камнями во всех, кто пытался подойти поближе, но все же не мог отбиться от каждого. В какой-то момент в темноте его зрачков отразился такой же летящий навстречу булыжник, прошедший со скоростью света острым краешком прямо по щеке. Вторая подобная атака окончилась дикой головной болью и вывернутым в другую сторону мизинцем. — Видите? Вы ничтожны! — довольно закричал старшой, роняя свое самолюбие на землю и позволяя ей насладиться этой ненавистью. — Становитесь на колени и просите прощения! — Сначала сразись сам! — вдруг подал голос Тэхен, доселе закрывавший собой слепого друга. — Давай же! — Уберите эту пешку, — лишь отозвался глава, снова уворачиваясь от предложения. На самом деле, все прекрасно понимали, что он никогда бы не смог победить хоть кого-то, но сейчас, когда уровень отчаяния юношей достиг своего максимума, это отвратительное чувство в груди смешалось со всей той болью и расцвело прекрасными лилиями нового импульса свободы под ребрами. Сокджин кое-как отбился от двух мальчишек, поднялся с земли и схватил их за волосы, спрашивая: — Вы хотите подчиняться тому, кого сами можете разбить? Идиоты! Не то, чтобы его послушали, скорее наоборот — глаза их наполнились животной ненавистью, и они начали кусаться и отбиваться, неожиданно кооперируясь и действуя как единый организм. Вот только обладателя железного оружия такая ситуация действительно не устраивала, как и приказ лидера банды пойти против беззащитного монаха. На этом юноше даже была эта странная широкая рубашка, он дрожал от холода ночной реки и не мог увидеть это падение ангелов собственными пустыми глазницами. Полный, сильный и доселе с гордостью носящий желтый платок на своей руке, он впервые задумался, за что он борется, и мысли эти привели его к одному единственному выводу: ни за что. Он исполнял приказы, но бездумно выполнять чужие команды равнозначно согласию с ними. А сейчас он не хотел избивать инвалида, живущего в храме. Остановившись где-то на половине пути, он вдруг откинул в сторону свою трубу и скрестил на груди руки, выжидающе глядя на старшего. А тот и в ус не дул, на тысячи страниц в своей фантазии расписывая свой бесчестный подвиг и славу. Конечно, он привлек слишком много своих людей ради расправы над кучкой подростков, однако сейчас, засмотревшись на свои грязные ногти, он думал только о том, какой же он все-таки потрясающий. От волнения даже прыщи его полопались, стекая позеленевшим гноем вниз по щекам и падая на разбуженную от ветра траву. Все было на его стороне, даже этот бешеный ветер, так чего же ему бояться? — Так и будешь сидеть там? — подал голос Тэхен, делая шаг вперед. Он тут же повернул голову в сторону этого крика, подрываясь с земли и открывая от злости рот. Все подручные смотрели на него в ожидании хоть каких-то действий, ведь как они должны были ему, так они и ненавидели его за эту зависимость. Не все вступали сюда по своей воле, а среди мальчишек еще и вовсе не было таких. Хотя сейчас вычислить их было бы трудно: крысы всегда умеют преображаться и переобуваться. И в момент, когда все бросили оружие, такие тоже обязательно бросят. Намджун и Сокджин крепко сжимали свое, готовясь к атаке. Трусливый бандит скривился, разглядывая эти нахальные рожи и пытаясь вновь указать им их место, однако в этот раз его люди с места не сдвинулись, замирая во времени и точно не слыша его приказов. Тогда он спустился в это обилие ада, закатывая рукава и решив доказать всем, что может что-то помимо вымогательства и фальши. Вот только его слабость тянулась за его рясой, терновая корона на голове сжимала мозги с такой милой, что даже сейчас его сознание хаотично придумывало любой способ избежать этого. Сами же друзья начали оглядываться друг на друга, и сначала на бой с ним хотел пойти Чонгук, однако вышедший из воды Тэхен отпихнул его в сторону и сжал кулаки. Он помнил эти злобные глаза, помнил так ярко, что даже сейчас ощущал себя в ту самую ночь и хотел уже поскорее отомстить за все свои мучения. Благо теперь их не разделяло мертвое тело девушки, и сам Ким давно уже не был тем сопляком, что бросался в потасовки, рассчитывая на удачу. — Ну давай, подходи, — выплюнул глава, снимая ботинки и оголяя свою грудь. — Не наделай в штаны, — ответил подросток, повторяя те же действия и сжимая кулаки. И все увидели эти шрамы. Изрезанные плечи и руки, избитая спина и маленькие осколки прошлого в виде все еще тлеющих внутри кожи окурков. Вся та боль, что он пронес через эти годы, была перед другими такими же потерянными и разбитыми. Стоило ли что-то объяснять? Такое же тело было и у самого лидера, вот только между ними была одна маленькая разница. Бывший заключенный принял эти страдания как часть своей жизни и мог теперь взлететь над всей этой тьмой, а его противник подпитывал остальных собственными желаниями. Два слабака, столкнувшихся на ринге. Играть честно старшой не собирался вовсе, однако сразу же выдавать свою стратегию он не хотел, пытаясь атаковать соперника в живот, однако то и дело промахиваясь. Поэтому первый удар пришелся на его собственное личико. Бойцовский клуб под занавесом трагичной ночи, могло ли быть что-то более отчаянное и молодое? Чимин вдруг стал выкрикивать имя своего друга, не обращая внимания на весь остальной мир и подрывая остальных сделать то же самое. Ким не отступал и действовал быстро, оттесняя трусливого хулигана к краю болота и безжалостно избивая того, кто посмел возомнить себя королем этих земель. В какой-то момент имя младшего заполнило пространство вокруг, казалось, кружившая над головой ворона поддерживала его, даже все эти шакалы, еще пару минут назад избивавшие его без какой-либо цели. Будто бы все они вдруг открыли глаза. А вот Тэхену пришлось их закрыть, чувствуя, как песок выжигает их. Глава отбросил ему целую горсть прямо на лицо, сбивая с ног и уже желая ударить того своей пяткой по хрупким ребрам, как вдруг его за руки оттянули от несчастного. Ведь нет трюка бесчестнее, и каждый знал, в тот момент, когда он сделал это, его ворона расплавилась и потекла воском по его же лицу. Королевство было разрушено. — Что?! Совсем уже?! — завизжал опозоренный лидер, однако слушать его писклявый голос никто здесь больше не хотел. Разочароваться в человеке очень просто, еще проще — обернуться против того, кто пытался управлять тобой страхом. Потому что страх еще никогда и никого не приводил к хорошему концу. И теперь вожак стаи чувствовал, что ему придется ответить за собственные манипуляции. Взорвавшись от смеха, он начал тяжело дышать, видя, как его самого окружают, как те, кто бездумно исполнял его приказы, просто-напросто теперь готовы были разорвать его, вспоминая, как тот опускал их на колени, дабы потешить собственное самолюбие. Кровавые рясы за его спиной обернулись его грузом. — Ну как, нравится видеть, как все, чем ты дорожил, умирает? — спросил Чимин, подходя ближе, буквально втискиваясь между мальчишками и оставляя пощечину розоветь на чужом лице. — Нравится видеть, как все рушится? Мне даже жаль тебя, ведь ты всего лишь брошенный ребенок, не научившийся жить. — С маленьким членом, — зачем-то добавил Чонгук, оборачиваясь на Пака и улыбаясь. И только Юнги, совсем потерявшийся, все еще шатался, не в силах сломить сильное течение и обезумевший ветер. Поселившаяся в его глазницах слепота не позволяла быть сильным там, где нужна была сила, а сейчас он как никогда хотел почувствовать ее пульсацию в своих руках. Поэтому, почувствовав, как его берут на руки, он сначала забил слабыми кулаками в чужую грудь, но после, услышав успокаивающий голос Сокджина, успокоился, улыбаясь и чувствуя этот сладкий привкус победы. Разъяренная ночь начала кутаться в тиски своего сумасшествия, окрашивая светлячками лес в желтый и позволяя небу обернуться в фиолетовую рубаху, пуговицами белоснежными сияли звездочки, падая прямо на голову сокрушенному старшому, но даже сейчас, когда вдалеке послышались полицейские сирены, расслабляться было нельзя. И друзья снова бросились вдоль рисовых полей навстречу новому приключению. Невольно думалось: может, это и есть молодость? Что если это и есть то самое юношество, о котором они так долго мечтали в детстве? Казалось, теперь ни одна преграда не сможет остановить их, и та свобода, что разыгралась под их ребрами, была сравнима с амброзией, засохшей в бокале вина где-то там, между облаков и неподалеку от ведущих в рай врат. Чимин бежал так быстро, как только мог, забывая о том, что существует какая-то там усталость и что есть понятие «страх». Пока он крепко сжимал руку Чонгука в своей, он верил, что его ждет только самое лучшее. Выскочив на проселочную дорогу и расталкивая рукой золотистые колосья, подростки вдруг замерли, видя проезжающую на всей скорости машину, почти сбившую их на своем пути. Напуганные до смерти воришки уносили свои ноги, не зная, что где-то там их уже ждет наряд полиции, приехавший на эти сумасшедшие крики бойцовского клуба. Желтый платочек на зеркале заднего вида взмыл в воздух, падая под ноги Намджуну и заставляя того почувствовать этот запах сажи. Выдыхая собственный крик, Пак тут же ускорился, падая на землю уже около своего горящего дома. Второй этаж буквально полыхал, отражаясь красными огнями в этой темноте. Судорожно набирая номер пожарных, Сокджин попытался совладать с собственными гниющими надеждами, и все думали именно об этом, о том, что то их легкое чувство победы обязательно должно было быть уничтожено этим уроком от жестокого мира, вот только младшие мириться с этим не захотели, забегая в горящее здание и исследуя разваливающиеся комнаты. Тэхен кое-как смог ухватить испуганного до смерти котенка, пряча его в кармане ветровки и выпрыгивая из окна раньше, чем стены начали обваливаться. А вот Чимин и Чонгук сразу же побежали вверх по лестнице, замечая стоящих друг напротив друга Нгаи и Хосока. У последнего горела одежда, у первого — закатывались глаза от наполнившего легкие газа. И все же прямо сейчас исчезнуть никто из них не мог. Заметив движение со стороны, дилер попытался напасть первым, проходясь лезвием ножа в опасной близости к чужому горлу, но в итоге просто без сознания падая на подозрительно дымящиеся доски. — Хен, да успокойся же ты, — заорал мальчишка, хватая брата за руки и вдруг чувствуя тяжесть его тела. — Хен?.. Не успел он и подумать, как бывший заключенный тоже уснул, опьяненный этим удушьем. От этого неожиданного груза подросток не смог устоять на ногах, сваливаясь на лестницу и обнимая в этом болезненном полете родственника так крепко, как только мог. На ладонях, на пальцах, даже на одежде — везде была кровь старшего, и Пак уже хотел взвыть от накрывающего его чувства обреченности, как вновь переступил через себя, позволяя тому себе окончательно сгореть во лжи этого пламени. Он настоящий усадил на свою спину больного и кое-как, на дрожащих ватных ножках, вынес его на улицу, падая на холодную землю и начиная бессовестно плакать, трогая чужие обгоревшие щеки и пытаясь привести его в чувства. Чон же, долго решаясь, что ему делать, все же не стал играть с собственной совестью. Дети вообще редко умеют оставаться бесчувственными даже к самым жестоким взрослым. И сейчас он тоже не смог быть безразличным, зная, что мужчину отсюда никто не заберет. Подняв его на руки, он побежал следом, чувствуя, как лестница раскачивается и разгорается с новой силой снова и снова. А старушка, уснувшая на качелях около калитки, так и не заметила происходящего, летая в своем раю и встречая в царстве дремы всех, кого некогда потеряла, чтобы после вернуться на островок своей старости и продолжать любить своих внуков. — Хен, умоляю, очнись, — кричал Чимин, пытаясь услышать биение чужого сердца, но вместо этого находя в этой разодранной груди только океан одиночества. — Хен, молю… Подъехавшая машина тут же уродливыми мазками добавила среди полотна ночи алого. И даже невольные слезы уже покатились гроздьями виноградными вдоль проталин щечек, умело обводя разбросанные по ним веснушки. Младший Пак пытался придумать, что ему делать, страшась отпускать чужое тельце даже тогда, когда скорая уже прибыла и пыталась его отобрать. И остальные с какой-то особой горечью наблюдали за этим молчаливым уходом, их руки дрожали, ноги подкашивались, и отчего-то казалось, что именно так и должно было разрушиться детство — сгоревший дом во тьме непонятной зрелости, где рождение — самый нежный и сладкий рассвет. Простая математика, но как же болезненно оно выедало дыру в груди. Вот среди отчаяния и замешательства должна была быть и надежда, ведь она умирает последней, верно? Стоящий рядом с телом Юнги не сразу же смог в полной мере осознать, что происходит, ведь его судьба, даже эта ночь — не просто написанный кем-то рассказ, и за него никто не смог бы придумать, что делать. Никто не расписывал бы ему на две тысячи листов, что же такое случилось с Хосоком, что его брат, один из самых сильных, просто плакал, однако вороний крик вновь прояснил все, на секунду позволяя услышать биение сердца каждого и на секунду упустить то, что принадлежало старшему заключенному. И вера сама заполнила песчаные легкие. Мин сжал кулаки и, точно забывая о слепоте, побежал в сторону дикого холодного ветра вдоль полей. Он хотел измотать себя, чтобы вновь рухнуть в спасительный мир снов. Вот только другие понять это смогли не сразу же. Тэхен тоже сорвался с места и понесся за ним, умоляя мальчишку остановиться и с ужасом наблюдая за тем, как к ним на всей скорости несется та самая ворона с побитыми крыльями. — Пожалуйста, остановись! Стой! — кричал Ким, кое-как ухватываясь за чужое запястье. — Куда ты бежишь?! Вопрос так и повис в воздухе. Младший увидел лишь пронзающий, ничем не объяснимый свет, когда клюв птицы соприкоснулся в жестоком ударе со лбом юноши. Изумрудное сияние, отдаленно напоминающее маяк у берега, тут же прорезало в глазах тонкое алое кружево, и подросток даже заорать не успел, как вдруг почувствовал этот груз на своих веках. Все еще крепко держась за чужую руку, он начал сокрушенно падать на колени вместе с обмякшим телом своего друга, точно кто-то разом выстрелил в них лучами солнечными. А после — выедающие радужку краски. Уснув в той тьме, прерываемой только горящим разрушающимся зданием и фарами машин всех возможных служб этого тихого на первый взгляд городка, Тэхен никак не мог сейчас вновь разглядеть нечто яркое и пестрое. А то плыло перед ослепленными глазками, расплывалось, как море в самые жаркие дни, как рельсы, подаренные этому миру для постоянных прощаний. Подросток попытался все же раскрыть вежды и тут же замер, застывая в мире абсолютного света. Его окружали краски, всюду виднелась жизнь, и сама она текла под его ногами желтым морем. — Ты тоже здесь? — улыбнулся Юнги, смотря на него все теми же лисьими глазками, утерянными в жестокой схватке с горем. — Можешь считать, что это сон. — Я… — прошептал юноша, со страхом бегая по такому знакомому личику. — Что… — Тише, просто пойдем за мной. Не было ничего более странного и сладкого, чем это место. Даже казалось, что там, среди покрывала ночи, реальность была бесцветной, а вся палитра сбежала сюда. Карамельного цвета деревья и наполненные блаженным спокойствием поля. Огромный пушистый мост где-то вверху и всюду — лица, даже на кроне той милой яблони с самыми кислыми плодами. Ким не знал, что ему сейчас делать, поэтому послушно шел следом за монахом, в сердцах все же понимая, что это всего лишь милая дрема, он бродит по собственной фантазии, вот только отчего же все казалось таким реальным? И души, в руках держащие свой огонек, где-то вдали все бродили по полю и что-то кричали — вот только юноша забыл, что такое буквы, разучился слышать. — Почему у тебя?.. — Есть глаза? — добавил Мин, еще ярче улыбаясь. — Не спрашивай, просто иди за мной. Приглядевшись поближе, Тэхен с ужасом понял, что это была глупая и ничем не оправдываемая иллюзия. Его друг прижимал к себе бутоны анютиных глазок, через них наблюдая за всеми красками этого чудесного мира, некогда страшного и такого незнакомого. Опустив взгляд вниз, подросток продолжил шагать дальше, чувствуя, как изумрудный бетон трещит под напором его собственной души. Он и не сразу же заметил, как старший остановился, глядя на выстроенную из тьмы колдунью. Ее черное платье тянулось по полю черными ручьями, руки тонкие с обгоревшими перьями на них казались такими же одинокими, как и ее вороньи глазки. — Пришел найти своего друга? — спросила она. — Да, пожалуйста, проведи меня к нему. Она молча расставила руки в разные стороны и, неожиданно обняв себя, обратилась в птицу, позволяя мальчишкам схватиться за ее огромные лапки и унося их через всю плоскость этого маленького мира. Ким вдруг с каким-то ужасом понял, что и с него, и с его друга стекает красная акварель, словно их время уходило, оставляя после себя этот удивительный алый след. Город на ладошке казался сейчас таким незнакомым и чужим, но в то же время до безумия родным, точно уже некогда он был здесь, хоть и улицы эти, заполненные чужими причудливыми душами, смотрели на них с этой одноглазой ненавистью. Юнги бесстрашно смотрел вперед, слепо прижимаясь к злодейке и все желая сказать что-то, но в итоге мог только безмолвно ожидать приземления. Женщина не стала жалеть гостей своего царства, отбрасывая их на этот диск солнца где-то далеко-далеко. Там, среди окруживших оазис пещер, действительно утонуло небо и, застывшее, стояло под их ногами, трескаясь от каждого шага. И этот худощавый силуэт тянулся к темной расщелине между скалами. В полете Мин растерял свои цветы, из-за чего теперь не мог видеть, но чувствовал эту дрожь под собой. И тогда Тэхен сделал свой первый алый шаг, тут же утягивая за собой друга и начиная бесконечное движение. Они неслись со всех ног, уже не страшась этого треска. А невесомый дух, рыдая и наполняясь этой ненавистью, уже начал тянуть руки к щупальцам тьмы, желая навеки исчезнуть в черном. — Хен, умоляю, остановись! — закричал Тэхен, роняя свои слезы и вдруг обнимая все это бестелесное, точно запрещая ему двигаться. — Хосок, вернись к нам, — тут же добавил Мин не в силах плакать, но дрожа от этой родной боли. И в момент, когда их тела соединились, солнце под ними окончательно треснуло, погружая их в алое отчаяние все глубже и глубже. Теряясь в собственном мире красок, никто не посмел отпустить эту колючую, терновую душу. Юноши держали ее так крепко, что в какой-то момент перестали думать о том, как больно тонуть — стали мечтать о будущем. И страшные фразы били прямо по сердцу. Все те разы, когда Хосок кричал на себя в тишине, когда избивал себя по голове и резал свои руки, даже когда принимал наркотики — его друзья приняли эти шипы роз прямо на своем собственном теле, все еще веря в спасение. Разгневанный кусок неба почернел вокруг них, начал кипеть, и каждый почувствовал, как его с силой выплевывают обратно в пустоту. Вылетев в воздух, они пробили израненным сознанием оболочку цветов, оказываясь среди этого белого. Вокруг не было ничего: исчез город, исчез океан и горы, и даже звуки все потерялись. Без голоса мальчишки пытались достучаться друг до друга, но вскоре замерли, понимая, что находятся в вакууме без воздуха. Больше не боясь удушья, они вновь вцепились в сияющий дух Пака, не позволяя тому потерять свою форму и расплыться тьмой по этой пустоши. — Каждый раз я отнимала у тебя душу, — вдруг подала голос колдунья, возникая за спиной и цепляясь пальцами длинными за плечо старшего. — Ты уже догадался, зачем? — Потому что тебе не доставало своей, чтобы спасти нас? — подумал про себя Мин. — Правильно, — женщина усмехнулась. — Ты думал, что был единственным, кто видел будущее, но на самом деле ты всегда видел только то, что хочу я. А будущее видела только я. — И поэтому ты указывала мне путь к спасению остальных? Отвечать она не стала, начиная вальяжно расхаживать вокруг этой бесконечности, выдыхая собственную печаль и прокручивая в своих руках тот самый детский зубик на ее шее. А Тэхен, не слыша этих печальных вестей, лишь крепче обнимал все еще рыдающую душу, и тогда из их ран на плечах и венах вновь потекла краска, позволяя заполнить эту белую плоскость своим сиянием. Все вокруг разливалось и трескалось, однако, вновь взяв силы в свой кулак, дрожащим голосом Юнги прошептал: — Ты ведь моя мама, да? Это ведь так? В глазах колдуньи разгорелась горечь. Она лишь кротко кивнула, про себя понимая, что пришло ее время навсегда попрощаться с собственным ребенком. И она оттягивала этот момент как могла, насколько ей позволяло то будущее, в котором ее уже не существовало. Топнув ногой по лужице разлитой краски, она позволила себе скинуть всю эту тьму, и тогда пустота вдруг наполнилась сияющими цветами. С уст младшего все слетали слова любви, но сейчас Мин мог думать только об этой страшной правде, в которой он так долго боялся признаться. Но женщина больше не могла медлить. Скинув себе под ноги цепи этих вороньих крыльев, она возвысилась белоснежной красавицей в легком летнем платье и с седыми волосами. Ее красивое лицо воссияло среди этого отчаяния, и, накрыв свои глаза руками, она прошептала: — Я люблю тебя. Прошептала и превратилась в огромный сгусток света. Выхватив длинными пальцами два маленьких солнца из своих глазниц она подарила их своим маленьким гостям. Одно оказалось под веждами ее еще такого живого и юного сына, а второе — в искалеченном сердце Кима. И когда те скривились от боли, принимая эти подарки, ее крик разбил оболочку этого мира, выстрелил молнией прямо в тело плачущего духа, позволяя тому вновь задышать. — Прощай, мама, — выдохнул Мин, открыв глаза в реальном мире и тут же вновь видя очертания больничной палаты. — Я всегда любил тебя, — прошептал Тэхен, тут же просыпаясь и чувствуя, как его рука поддается жару чужой. Оба юноши тут же подскочили со своих мест, видя перед собой испуганных друзей, а те, начиная плакать, тут же побежали к ним с другой стороны комнаты, начиная обнимать со всей той силой, что осталась в их уставших головах. Эти объятия были такими нежными и крепкими, словно сама их память разломалась на сотни песчинок, рассыпалась на звездную пыль. И родное солнышко за окном тоже тянулось к этому теплу, проникая сквозь дрожащие на ветру занавески и больше не отпуская тех, кто, в конце концов, себя принял. Долгий путь к осознанию самого себя наконец подходил к концу, и на финишную линию свалились тяжелые грозди слез самого Хосока, проснувшегося уже сжимающим холодные пальцы того, кто все это время брал с него пример, проснулся с этими морскими дорожками на щеках и улыбкой на лице. И все разом подлетели к нему, наконец позволяя почувствовать себя окончательно любимым и нужным, очнуться в том раю, о котором он так долго мечтал среди облаков своего саморазрушения. Чимин цеплялся за его плечи, вслушиваясь в биение его сердца и радуясь до дрожи такой, казалось бы, обычной и незаметной вещи. Пришла его очередь представиться, верно? И бывший заключенный начал: — Меня зовут Пак Хосок, и я был ужасным человеком, запутавшимся в себе идиотом, одновременно желающим себя убить и чтобы меня обязательно спасли. Наркоман, готовый убить будущее своих же родных ради мимолетного счастья. Но там, стоя среди подожженного бандитами дома, среди того пламени, я впервые понял, что это иллюзорное счастье никогда не заменит настоящее. И я… Я обязательно справлюсь, если вы поможете мне. И я… Снова хочу слышать, как вы играете музыку вместе. Его горе превратилось в это такое новое, необычное и вычурное чувство. Его обнимали крепче всяких кулаков, и это чувство никогда не сравнится с той минутной легкостью, что наступает после нескольких порезов на коже. Ведь стекающая по кафелю кровь не отразит в себе эти ласковые улыбки, не сможет построить новый дом на уже крепком грунте из этой бесконечной дружбы. И теперь верилось, что все обязательно будет хорошо. Потому что теперь они рядом. — Юнги?.. — вдруг прошептал Намджун, осторожно поддевая пальцем чужую прядь волос и оголяя этот целый глаз удивительного цвета. Зрачок в обрамлении светлой красной радужки бегал по чужим лицам, и внутри Мина рождалось такое неподдельное счастье. И ему хотелось кричать, хотелось вырываться из собственного тела, чтобы вернуться к колдунье и обнять ее еще раз, но было уже слишком поздно. Он знал, что больше никогда не попадет в тот прекрасный мир, знал, что теперь над его головой не разразится гром вороньего крика, но память о них навеки останется с ним. И он всегда будет благодарен той, кто успел застать лишь его первый выпавший зубик, но никогда не покидавшей его на самом деле. — Давайте больше никогда не бояться, хорошо? — просто прошептал он. — Обязательно, — выдали остальные, улыбаясь.

***

Сегодня Сеул, кажется, должен был лопнуть от гремящей на весь вокзал музыки. И пока потерявшие себя и отчаянные ходили всюду, пока они ширили свою печаль, вечно прощаясь и никогда не здороваясь, внутри подростков разгоралась все новая и новая надежда. Чонгук сразу же вошел в раж, не боясь импровизировать и выступать вместе с кое-как выжившей после всех этих драк гитарой, ему нравилось хаотично брать высокие ноты и создавать соло там, где оно было не нужно, потому что теперь не было разницы, что о нем подумают. И он играл так, как хотела того его наконец зажившая душа. А глаза все оголяли силуэт Чимина, смотрящего на него во время всех своих вокальных партий и улыбавшегося. Они уже знали, что именно здесь, среди проходящих мимо зевак, они обязательно будут теми, кто сможет обернуться в одеяло своей любви даже тогда, когда зима застанет их врасплох со своими ледяными иглами и неземными морозами. Губы подростков еще горели после страстных поцелуев в тамбуре. И как они горели, с такой же силой Намджун, снявший все эти строгие рубашки с себя, позволял себе бить палочками по барабанным дискам, разрешал себе играть неправильно, но звучно и громко, словно впервые ему разрешили высказаться. И пусть он не нашел взаимности в глазах Юнги, пусть не отыскал еще все свои ответы, теперь в нем тоже не было страха быть самим собой и жить так, как он сам хочет. А вот сам Мин, наслаждаясь своим зорким подарком, стоял за синтезатором, нажимая длинными пальцами на клавиши и чувствуя, как все в нем поет тем прекрасным миром. Он хранил в себе память и уважение к своей судьбе, находя прямо сейчас в себе столько силы. Юноша утопал во взгляде кротко держащихся за руки Хосока и Тэхена, стоящих около толпы и держащих в руках свои вещи. Каждый здесь готов был начать свою новую жизнь и каждый был так безумно счастлив. А особенно счастлив был Сокджин, стоящий позади Мина и не боявшийся больше самого себя. Ведь теперь он был настоящим музыкантом, а не той пустой куколкой. Он знал, что теперь никогда больше не попадет в эту индустрию снова, но это предательство стало его спасением. И теперь он рассказывал своим сладким голосом ту историю, что всегда боялся рассказать другим, прячась за псевдонимом и печалью. Он видел своих родителей в этой толпе, видел журналистов, выискивающих сенсации здесь, где бывший айдол оставил свою фальшивую жизнь, чтобы воссиять по-настоящему. И монах тоже там был, с улыбкой хлопая и не боясь осуждающих взглядов в спину. — Когда ты позволишь мне спасти тебя, — пропел Ким. — Тогда я обязательно позволю тебе спасти меня, — закончил Пак. И среди этих осенних красок города они терялись, никто не замечал их маленькую группу со каким-то глупым названием «Иссоп», читая новости про севшего главаря банды желтых платков и его напарника дилера, провернувших сотни преступных махинаций в маленьком городе. Но пусть люди упиваются этими страстями и трагедиями, думая, что только они правят этим миром и страшась ступить не той ногой в будущее. Игравшие сейчас подростки уже знали: никогда не поздно измениться. А где-то над их головами безмолвно кружилась белоснежная ворона.