Ненавистный революционер

      Александр поднимается на палубу. Уже вечереет: небо смущенно розовеет в последних лучах, а легкий ветерок приносит ночную прохладу. У самого края стоит сгорбленная высокая фигура. Сейчас в ней с трудом можно было узнать некогда жизнерадостного харизматичного посла Франции. Если в первый раз, когда Гамильтон встретил его в замке, Джефферсон показался ему измученным, то в тот момент, когда вирджинец ступил на борт корабля, он выглядел смертельно усталым. Нет привычной растрепанной прически, вместо нее — неровно остриженные кудри. Иммигрант подходит к Томасу, вздрогнувшему от его появления, и встает рядом. — Хороший вечер, не правда ли? Джефферсон кивает и опускает взгляд на черную гладь океана. — Как тебе путешествие домой? — Александр очень хочет поговорить, но просто не знает, о чем. Придется довольствоваться глупыми вопросами. Вирджинец вздыхает, но все же отвечает: — Я рад. Правда, морские прогулки плохо влияют на мое самочувствие. — Может, стоит позвать доктора? — не похоже, чтобы у Томаса была морская болезнь, но выглядит он и в самом деле нездорово: даже в закатном красном свете видны посеревшая кожа и воспаленные глаза. — Нет, не стоит, — Джефферсон слегка улыбается и ёжится от холода. — Если ты не против, то продолжим разговор в каюте? Становится холодно.       Прохладно, но не холодно ведь… Впрочем, если ему так удобнее. — Конечно.       Они спускаются в трюм и заходят в комнату Томаса. Маленький письменный стол, стульчик, кровать — ничего лишнего. Гамильтон оглядывается, присаживаясь на кровать. Вирджинец садится напротив на стул, опираясь на спинку. — Так… Как вы провернули всё это?       Слова начинают литься свободной рекой, темы находятся легко. Они разговаривают словно старые друзья, иногда горячо споря на политические темы. В глазах Джефферсона разгорается лихорадочный огонек. Александр даже не замечает, как наступает ночь: в каюте становится темно, и Томас зажигает свечу на столе. Вдруг вирджинец замолкает на полуслове и рассеянно потирает виски. — Мне что-то… Нехорошо.       Гамильтон тут же подскакивает с места: — Что случилось?       Джефферсон не отвечает, непонимающе мотая головой, и привстает со стула, сразу заваливаясь на бок. — Томас! — Александр подхватывает ослабшего вирджинца и укладывает на постель. — Я позову доктора, я сейчас… — Нет, Александр, — свое имя из чужих уст звучит до странного мягко. Джефферсон мертвой хваткой вцепляется в ускользающую руку Гамильтона. — Не надо, останься.       Иммигрант прикладывает ладонь ко лбу вирджинца и тут же отдергивает. — Ты весь горишь! У тебя горячка, Томас, я должен позвать доктора… — Не дай ему найти меня, прошу, — чужие пальцы впиваются в его руку. — Кому? — Не надо… Не дай ему найти меня, только не снова, — слова превращаются в бессвязный бред; Томас судорожно вздыхает и прикрывает глаза. Александр осторожно высвобождается из хватки и мгновенно выскальзывает наружу.       Каюта доктора третья слева. Торопливый стук. Из-за двери выглядывает заспанное лицо: — Что случилось? — Моему… другу плохо. Думаю, это лихорадка.       Врач хмурится, закрывает дверь и уже через минуту выходит с небольшим саквояжем. — Ведите.       Они проходят в комнату, где, свернувшись калачиком, посол что-то бормочет себе под нос. Он даже не замечает вошедших. Гамильтон тут же оказывается рядом. — Томас, я привел доктора, слышишь? Дай ему осмотреть тебя, — иммигрант пытается заглянуть в лицо вирджинца — тот резко разворачивается, встречаясь с ним взглядом. — Александр? — Джефферсон щурится в попытке сфокусировать зрение. Дыхание тяжелое, неглубокое; на практически серой коже блестят капли пота. — Я здесь, — Гамильтон вновь сжимает горячую руку, давая понять, что он больше не один. Томас облегченно выдыхает и закрывает глаза, мелко дрожа.       Доктор садится на кровать, достает из саквояжа стетоскоп и надевает очки. — Нужно расстегнуть рубашку. Вирджинец вздрагивает.       Александр тянется и аккуратно развязывает платок на шее. И делает резкий выдох в ужасе. Вся шея покрыта сине-фиолетовыми, почти черными отметинами — следами от пальцев. Иммигрант оборачивается на врача, но тот, понимающе кивнув, продолжает осмотр. Гамильтон расстегивает жакет и замечает темно-красное пятно на левом боку. Доктор тут же помогает расстегнуть рубашку. Глубокий порез. — Но… Что… Откуда? — Александр беспомощно зарывается свободной рукой в свои волосы. Он и понятия не имел, Боже… Парень знал, на что способен Георг, но почему Томас молчал об этом?       Доктор качает головой:        — Я не буду ничего спрашивать, это не мое дело. Мое дело — помочь человеку.       Гамильтон сглатывает и быстро кивает. Рана выглядит давней, но совсем не зажившей. Врач осматривает ее, доставая баночку со спиртом и несколько повязок. — Органы не задеты. Придется наложить шов. Слишком глубоко.       Он смачивает один из бинтов и выжидающе смотрит на иммигранта. Александр склоняется к уху Джефферсона, тихо проговаривая: — Нужно обработать твою рану, слышишь? Будет больно, придется потерпеть.       Томас испуганно распахивает глаза. — Н-нет, пожалуйста, не надо, — он делает рваный вдох, — Александр, не дай ему сделать это снова, пожалуйста… Я не смогу больше.       Гамильтон зажмуривается и прижимается своим лбом к его лбу. — Георга здесь нет, Томас. Ты в безопасности. Это доктор, он хочет помочь тебе. — Нет… — жалобно выдыхает Джефферсон. Александр сжимает чужую руку крепче.       Доктор прикладывает спиртовую повязку к краям раны. Вирджинец дергается в сторону и всхлипывает, но Гамильтон удерживает его. — Так нужно, совсем немного, тише, — еще один сдавленный всхлип, — Томас, прошу. — Александр, почему ты снова это делаешь? — взгляд у Джефферсона мутный, болезненный. — Что? — в этот момент доктор очищает края пореза окончательно и завершающим движением протирает кожу вокруг. Томас тихо скулит от боли, снова теряя нить разговора. — Почему? Останься, пожалуйста, — голос едва слышен, но Гамильтон настолько взволнован, что улавливает каждый звук. — Нужно зафиксировать его, иначе будет долго и больно, — врач садится на ноги вирджинца, закрепляя в таком положении. Александр приобнимает одной рукой за грудь, другой рукой тихонько поглаживая коротенькие кудри. — Томас, я буду рядом, — голос дрогнул. — Осталось совсем чуть-чуть. — Что я снова сделал не так? — Джефферсон тянется к ласковым движениям, тоскливо заглядывая в глаза. Гамильтон не может выдержать этого взгляда.       Вдруг вирджинец вскрикивает и вырывается из удерживающих его рук. — Держите крепче! — приказывает врач. — Я постараюсь сделать всё быстро.       Александр обхватывает дрожащее тело ещё сильнее и шепчет, пытаясь успокоить: — Прошу, так будет лучше, Томас, уже совсем немного, — Джефферсон мотает головой, всхлипывая, и пытается взглянуть вниз, чтобы увидеть происходящее, но иммигрант мягко держит его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Не смотри туда, не надо.       Горячие слёзы капают на подушку. С каждым новым проколом вирджинец вздрагивает, но ничего не говорит. — Прошу, останови это, Александр, — наконец выдавливает Томас. — Он сломает меня, он ломает меня, он уже… — но Гамильтон прерывает поток панических слов: — Георга здесь нет. Мы на корабле в Америку, слышишь? Мы в безопасности, мы далеко от Англии!       Джефферсон будто не слышит его, всё так же с отчаянной надеждой глядя на Александра. Он ничего не может сделать, чтобы хоть как-то облегчить боль. Он ничего не может сделать. Глаза жжёт от бессилия.       Сколько раз Томас спасал его от рук короля? А сколько раз он сам спас Джефферсона?..       Спустя несколько бесконечно долгих минут доктор перевязывает бок вирджинца чистыми бинтами и устало вытирает пот со лба. — Почти всё. Нужно завершить осмотр.       Гамильтон облегчённо выдыхает и, смочив платок водой из бутылки с прохладной водой, бережно кладёт его на голову Томаса. Тот тихо стонет и закрывает глаза. — Что теперь? — Нужно перевернуть его на бок, — иммигрант помнил любовь монарха к жестоким пыткам плетьми. И боялся увидеть то, что могло статься с вирджинцем. — Хорошо.       Они вместе медленно переворачивают Джефферсона, стягивая рубашку и жакет. Александр зажмуривается и делает судорожный вдох. Боже… Вся спина испещрена уже зажившими тёмными рубцами, но поверх них было несколько багровых не очень хорошо выглядящих полос. Ближе к лопаткам они выглядели ещё более-менее чисто, но у поясницы становились почти чёрными. «Неужели… Он сам пытался их залечить? Почему он не попросил помощи хотя бы у слуг?»       Гамильтон знал, что с ним есть его друзья, что за океаном его ждёт Элайза. Революционер видел, как слуги пытались помочь ему. А кто был у Томаса? Кто не давал ему сломаться всё это время точно так же, как Александру?       Это Гамильтон был тем, кто ненавидел его. Презирал. Говорил все те жестокие слова. И не дал ни единого шанса этому человеку приблизиться. «Ты не человек! Ты отвратителен!»       Могло ли освобождение стать искуплением для Гамильтона?.. — Александр, — слабо зовёт вирджинец, тянет руку вперёд в поисках чужого тепла. — Александр… — Я здесь, я рядом, — иммигрант берёт его ладонь в свою и осторожно поглаживает большим пальцем. Томас хватается за его руку, словно за единственную ниточку, связывающую его с настоящим миром, а не с ужасным образами, услужливо предстающими в воспаленном разуме. Слышны только болезненные стоны при каждом движении врача.       Доктор никак не комментирует происходящее, лишь сосредоточенно обрабатывая оставшиеся раны. И Гамильтон был очень благодарен ему сейчас за это. Меньше всего сейчас хотелось слышать вопросы, на которые он сам не знал ответа. Наконец, и спина оказывается перевязана белой тканью. — Как Вы думаете, ещё что-то может быть?       Александр хмурится, оглядывая Джефферсона. Взгляд останавливается на второй руке, подозрительно прижатой к груди. — Томас, дай мне руку, пожалуйста, — вирджинец вздрагивает всем телом и усиленно мотает головой. — Пожалуйста, просто покажи мне её. — Нет-нет-нет, он снова сделает это… — на этот раз вздрагивает Гамильтон. — Александр, не надо… — охрипший голос не справляется с длинными предложениями, и Джефферсон заходится в приступе кашля. Иммигрант аккуратно приподнимает его голову и приставляет горлышко бутылки к запёкшимся губам. Томас жадно пьёт прохладную воду. Опустив его обратно на подушку, Гамильтон мягко отнимает вторую руку от чужой груди: — Я просто посмотрю.       Вирджинец молчит, лишь часто и неровно дыша. Александр переворачивает ладонь и издаёт обреченный вздох. Прямо в середине — глубокое рассечение, из которого сочится кровь. Доктор мгновенно обтирает его смоченным в спирте бинтом и перевязывает. Джефферсон лишь тихо всхлипывает, сильнее сжимая руку Гамильтона. — Вот и всё, — иммигрант неуверенно улыбается, смотря в глаза Томасу. — Всё закончилось.       Врач вытирает руки полотенцем и поправляет очки. — Я дам ему жаропонижающее и обезболивающее, но ничем больше помочь пока что не смогу. — Спасибо, — Александр искренне благодарит его. — Спасибо за помощь. — Это моя работа, — возвращает улыбку врач. Он наливает несколько настоек в маленькую хрустальную рюмку и протягивает её Гамильтону. Тот берёт её и осторожно даёт Томасу. — Это лекарство. Просто выпей, — вирджинец залпом выпивает содержимое и чуть морщится от горьковатого привкуса.       Доктор собирает вещи обратно в саквояж, забирает рюмочку и, кивнув на прощание, уходит. Иммигрант остаётся подле постели Джефферсона, опустившись на пол. Некоторое время царит тишина, прерываемая лишь редкими всплесками воды снаружи и выровнявшимся дыханием вирджинца. — Томас, как ты себя чувствуешь? — Как будто меня экипаж переехал, если честно, — невесело усмехается Джефферсон и поворачивается на бок лицом к Александру. — Спасибо, — чёрные покрасневшие глаза печально смотрят на него. Он не заслуживает этой благодарности, нет. — Я не мог не помочь. — Мог, — вирджинец прячет взгляд. Гамильтон тяжело вздыхает и кладет голову на кровать возле перевязанной руки Томаса. — Я мог это сделать. Я это сделал, — тихо говорит Александр. Чужая ладонь ложится на его голову. — Так нечестно. — Может быть.       Они находятся так, не говоря ничего друг другу. Вирджинец потихоньку начинает проваливаться в сон, жар спадает. — Александр… — полусонно зовёт Джефферсон. — Да? — Гамильтон приподнимается, с тревогой вглядываясь в лицо напротив. — Останься, — Томас закрывает глаза, кладет руку поверх руки иммигранта и совсем тихо бормочет: — Не дай ему найти меня. Только ты сможешь это сделать, Александр. — Я буду рядом, Томас, я больше не оставлю тебя ему, ни за что.       Ответом ему стало благодарное сжатие горячей ладони. Гамильтон улыбается и засыпает под мерный шум волн и тихое чужое дыхание.

***

      Томас Джефферсон лежал на койке в трюме корабля, окутанный опьяняющими парами спирта и чая, заваренного Лоуренсом. Его лихорадка не утихала: тело пронзала дрожь, словно мороз и пламя боролись в его венах. Он прикусил растрескавшуюся губу до крови, глядя в бледный рассеянный свет керосиновой лампы, который лишь подчёркивал болезненную худобу лица и отдельную прядь волос, где лезвие ножниц оставило свой кошмарный отпечаток. — Попробуй хоть немного охладиться, — тихо сказал Джон, протягивая Томасу кружку тёплого чая со рюмкой спирта. — Горячий чай поможет сбить жар, обещаю.       Маркиз де Лафайет аккуратно развернул запачканные тряпки и бинты: — Здесь нужнее повязки, посмотри, — сказал он Александру, кивая на раненые плечи и грудь Джефферсона. — Раны уже затянулись, но кое-где видны свежие потёки крови.       Томас вздрогнул при этих словах и инстинктивно вжался в постель. Его глаза метались между людьми в каюте, и он сильно прикусил нижнюю губу. Лоуренс положил на плечо Томаса брезентовое покрывало койки, словно старую мягкую шаль, и тихо промолвил: — Если что-то ещё беспокоит — скажи, Томас. Мы с Александром ни на минуту тебя не оставим. — Не трогай меня… — сквозь дрожащие губы простонал Томас, вжимая лицо в локоть. — Не смей…       Александр Гамильтон, опустившись рядом на колени, мягко положил руки на плечи вирджинца. Его голос был ровным и тёплым: — Томас, прошу… Ты уже многое перенёс, я знаю. Но сейчас нужно сбить жар. Не бойся, ничего хуже не будет . Доверься мне.       Томас едва кивнул. Александр медленно расстегнул верхние пуговицы запылённого камзола, и холодный воздух мгновенно коснулся спины Джефферсона. Тот тихо вздохнул, прижав лицо к груди. Александр затем осторожно расстегнул рубашку и опустил её до пояса. Под тонким холщовым полотном показалась измождённая грудь перевязанная белыми бинтами, скрывавшими свежие следы порезов,       Джефферсон всё ещё дрожал, щеки его пылали жаром, и он скрипнул зубами от боли и холода, судорожно схватил ладонь Гамильтона и крепко сжал, словно ища опору. — Король… — вырвалось у него тихо. — После ночи штурма он обезумел. Обвинил меня в измене… Бил, резал, рвал пряди волос. Волосы! — Томас глухо прошептал. — Был весь залит кровью… Но я остался.       Гамильтон глубоко вдохнул, но даже запах железа, крови и пряных трав не мог прогнать непередаваемый ужас, поселившийся в их сердцах. Александр осторожно наклонил голову к Джефферсону и прикоснулся лбом к его волосам: — Всё кончено, Томас… — шептал он, гладя того по локтю и плечу. — Я здесь, ты со мной…       Томас закашлялся, а по губам его бежали капли крови. В его взгляде смешались боль и страх. Когда-то этот человек выступал перед королём Людовиком и был любимцем всего французского двора. — Даже после всего этого… — выдавил Томас, сжимая ладонь Александра. — Я бы ни за что не покинул замок. Ни за что.       Александр сжал зубы. Он почувствовал под своей ладонью слабое, но настойчивое биение сердца друга. Глаза Джефферсона постепенно закрылись, грудь ровно поднималась и опускалась. Александр прижал лоб к груди Томаса, стараясь услышать его дыхание. Из этого ровного дыхания со вздрагиваниями всего тела он ловил боль, усталость и отчаянную решимость — смирение человека, который уже не мог спастись сам.       Лоуренс и Лафайет покинули трюм, оставив Гамильтона наедине с Джефферсоном. Над морем опустился дымчатый сумрак, и Александр остался сидеть возле койки друга, чтобы ухаживать за ним. Его мысли медленно плелись вдаль — цена этой свободы оказалась слишком высока, слишком жестока.       Луна бросала слабый отблеск в каюту, но большую часть света давала старая керосиновая лампа, раскачиваясь у окошка. Ночь была необычайно тёплой: даже затхлый воздух каюты источал жар, впитывая в себя запах йода и горечи крови. Александр сидел на низкой табуретке около койки Томаса. Звук его дыхания убаюкивал, но нельзя было смыкать глаз.       Гамильтон осторожно промокнул платком липкий пот со лба Томаса и опустил на него прохладную ладонь, пытаясь сбить жар. Томас вздрогнул. Александр поднялся и налил из фляги чуть тёплой воды в медный ковшик. Он поддержал голову Томаса, помог сделать несколько глотков — послышалось слабое «спасибо». — Всё так и закончится? — равнодушно спросил Джефферсон, отвернувшись к окну. — Нет, — тихо ответил Александр. — Я не позволю, чтобы ты ушёл. Только не так.       Он осторожно прижал ладонь к повязке на груди Томаса, чувствуя биение. — Больно, — тихо выдохнул Томас. — Я знаю, — признался Александр, не отнимая руки. Перед ним было только доверие; другой возможности не было.       Томас прикрыл глаза и сказал, стараясь придать голосу бодрости: — Страх умирающего… Он на вкус горчит.       Александр крепче сжал его пальцы. — Это всё чай Джона, — со смешком ответил Гамильтон, скрывая тревогу, — Говорил ему, что полынь класть не надо. Не бойся, - он чуть заерзал и вздохнул. - Я здесь. Пока ты дышишь, я никуда не уйду. И никого не пущу.       Томас с трудом поднял голову, привстал и оперся на плечо Александра. Его пальцы ослабли в руке друга, дыхание стало ровным, медленным. В такую тишину шум волн и скрип палубы раздавались необычно ясно. Томас задремал, доверив свою слабость крепкой руке товарища.       Александр перевёл взгляд на собственные руки, успевшим отдохнуть от игр короля. Между потными пальцами съёжился чистый бинт; кожа ладони будто помнила недавнюю боль. Он думал о свободе. Всю жизнь это слово казалось ему ясным и твёрдым, но теперь его смысл ускользал, как звёздный отблеск на морской поверхности. Александр вспомнил цену, которую заплатили они оба: каждое дуновение ветра, каждая вспышка света напоминали дни в замке Георга. Быть свободным означало не только видеть небо над головой, но и ощущать тяжесть собственного долга.       В мыслях вновь всплыл тот бой. Он помнил, как отступил на шаг и дал команду прекратить штурм: никогда прежде не видел врага так близко к концу. Холодный взгляд Томаса, погружённый в полумрак, спросил Александра о многом без слов. «Зачем нам эта победа, если она окрашена чужой кровью? Или кровь, пролитая нами в сражении, начнет бесконечный круговорот смерти и мщения, за который никто не ответит?» — думал он. Никто не дал ответа, только гул ночи да потоки собственных мыслей.       Александр тихо выдохнул: будет ли когда-нибудь по-другому? Утро уже не за горами. Первый свет вот-вот просочится в каюту и коснётся лица Томаса. Может быть, с ним придёт облегчение: раны медленно затянутся, а вместе с ними утихнет и тяжесть вины. Пока же здесь, в полумраке каюты, остались лишь ночь, тишина и хрупкая надежда.       Но в центре урагана тишина, всего на мгновение виднеется желтое небо. И Гамильтон смотрит на него, пытаясь понять: что дальше? Что, если смерч давно снес родной дом, оставив пустырь?       Что ж, он построит новый. Посадит и новый сад с виноградными лозами и смоковницами. И никто их больше не устрашит.