Ненавистный революционер

***

      Ночная тишина сгущалась над крепостью. Густая мгла опускалась на старинный замок короля Георга, обрамляя его зубчатые стены и узкие бойницы едва заметным лунным светом. Под самой крепостью, в переплетении сырого леса, причудливых теней, застыла безмолвное войско Джорджа Вашингтона: бесчисленные ряды патриотов в синих мундирах, выстроенные в строгие колонны, ожидающие сигнала к штурму. Словно терракотовая армия, на лицах высечено спокойствие и сосредоточенность; лишь тревожные взгляды время от времени блуждали по ночной тьме. Над головой повисла тяжёлое молчание — как предвестник бури.       Внутри замка два человека продвигались через коридоры, подобно призракам. Первый, Джон Лоуренс, прятался в тени обломков росписи, прижавшись к холодной стене: камень под рукой покалывал морозом. От этого затишья все чувства обострялись: сердце Джона билось так громко, что, казалось, гвардейцы за стенами могли услышать его за версту. Он осторожно прокрадывался вперёд, рассекая будто вибрирующий от напряжения воздух. В то же время в дальнем крыле замка Геркулес Маллиган скользил по тёмному переходу, сжимая рукоять короткого ножа. Ему были привычны такие ночные вылазки, каждый шаг отдавался эхом по каменным стенам, опыт шпиона подсказывал: тени — их единственная защита. В голове Маллигана крутилась мысль о Лафайетте: каждая минута этой безмолвной ночи могла стать последней для них всех. Сердце сдавливала в тисках тревога, но отступать было нельзя. «Ты должен спасти Жильбера и Александра», — тихо повторял он себе, сжимая рукоять ножа крепче.       Джон чуть замедлил шаг: воздух вокруг сгустился так, что дышать становилось трудно, и он чётко слышал свой ровный вдох. Перед глазами мелькнул образ Александра: тонкие лучи фонаря осветили лицо наёмника, когда они шептались над картой штаба; порыв ветра трепал его волосы, когда беззаботно смеялись в лагере… Сознание тут же сменило картинку — закованная рука, прижатая к холодному железу клинка, а в глазах — пропасть пустоты. Лоуренс знал, что ему надо — нет, необходимо! — достать ключи от тюремных оков, и мысль, что Гамильтон может не дождаться помощи, сковала его сердце льдом. «Все будет хорошо, Алекс», — отчаянно прошептал революционер, ловя себя на том, что глаза щиплет от беспокойства, а тени вокруг расплываются.       Маллиган остановился у массивной двери с чугунной задвижкой. Сквозь узкую щель он уловил глухие стоны. Ладонь Геркулеса обожгла холодная стена, и голос в голове закричал: «Ты обязан вытащить Жильбера!» Он ещё раз лёгко стукнул пальцами по камню, чтобы вернуть хладнокровие. Осторожно вытащив отмычку из кармана, бывший портной почувствовал, как пальцы дрожат от напряжения. Несколько точных движений, и раздается тихий щелчок: замок уступил. Маллиган приоткрыл дверь.       Один выверенный удар, и замок поддался. Дверь медленно скрипнула и холодный воздух тюремной камеры обдал лицо стражника, которого Джон уже схватил за плечо. Стражник попытался крикнуть, но Лоуренс, зажав одной рукой рот несчастного, другой рукой мощным рывком сломал шею. Охранник рухнул на пол, больше не подавая признаков жизни. В полной тишине за спиной глухо хрустнул камешек: Джон случайно наступил на осколок смальты. Он глубоко вдохнул, стараясь сдержать азарт, и огляделся: путь свободен.       В соседней темнице Лафайетт вздрогнул. Сначала ему показалось, что это сон: тихие шёпоты и скрип шагов смешивались с тяжёлым дыханием. Но шаги всё приближались: казалось, можно почувствовать фантомные вибрации на каменном полу. Француз крепче прижал голову к холодной соломе матраса, вслушиваясь в приглушённый гул коридора. Где-то там, в темноте, медленно расползались чужие силуэты.       Джон повернул тяжёлый ключ, и дверь заскрипела на петлях. Слабый тюремный свет выхватил фигуру Гамильтона: худого и измождённого, но взгляд его был ясен и трезв. Алекс приподнялся на локтях, едва веря глазам. — Лоуренс?.. — пробормотал он тихо. — Тише! — рявкнул Джон, распахивая дверь. — Быстро, осталось мало времени. Уходим.       Друг схватил Гамильтона под руку и помог подняться ослабевшему узнику. Затем одним движением он разбил замок кандалов: ржавый металл со скрежетом раскололся, и цепь упала на землю. Революционер устало приобнял товарища, дрожа от холода, и на мгновение улыбнулся в полусонном облегчении.       Лафайетт покачнулся, едва расправляя ослабевшие плечи. Его взгляд остановился на усталом и сосредоточенном лице Маллигана. — Геркулес… — с трудом выдавил он, еле слышно. «Я знал, что вы не подведёте меня», — подумал Лафайетт.       Геркулес кивнул и схватил пленника под руку: — Сюда, нам надо уходить, — прошептал он, помогая ему подняться.       Двери обоих темниц остались распахнутыми, будто канареечные клетки: Лафайетт и Гамильтон были на свободе. Оба пленника шатко ступали, уткнувшись взглядами в пол: ныли раненые ноги, ломило спину, но в глазах горела надежда. — Вперёд! — скомандовал Маллиган, и четверо товарищей бросились вверх по винтовой лестнице, уносясь прочь от тюремных подвалов. После изнуряющего для пленников подъёма они, наконец, вывалились на смотровую площадку башни. Все четверо тяжело оперлись на сырой каменный парапет, наливая лёгкие воздухом.       Внезапно на горизонте вспыхнул тусклый огонёк: это был сигнал из лагеря Вашингтона. Маллиган выхватил пистолет и выстрелил в небо. Глухой раскат залпа разнёсся по долине.       Едва эхо утихло, как вдали запели трубы и раздался клич: «Вперёд!» Армия Вашингтона ринулась штурмовать замок, словно неумолимо надвигающийся грозовой фронт.       В ту же секунду прошёл раскатистый рёв: через пролом ворвались солдаты короля. Оглушающий грохот и взрывы ружей заполнили залы крепости. Клинки бились о клинки, штыки вспарывали ткань мундиров и тела, предсмертные крики сливались с визгом пуль: пламя факелов меркло в густом дыму, падали силуэты, устилая стены кровавыми коврами.       Лоуренс, подхватив под руку Лафайетта, а другой рукой прижав к себе Гамильтона, устремился вперёд. Под ногами заскрипели и зазвенели каменные плиты: бойцы Вашингтона прорвались в сердце замка. Лоуренс с силой вдавился в угол ниши, когда свист пули пронёсся мимо уха — факел в его руке треснул и потух, но он не замедлил шага.       Дым охватил их: конница ворвалась через главный вход, а в коридорах разгоралась паника среди англичан. Лафайетт едва не упал, когда внезапно стена башни вспыхнула огнём: пламя зарычало, пожирая деревянные створки. Раскалённый воздух ударил им в лицо, Лафайетта захлестнул жар. Маллиган в последний миг схватил его за плечи и вырвал назад.       Александру в какой-то момент привиделся край бархатной мантии, обитой горностаем. Но видение исчезло в закоулках, ведущих к подвальным ходам. Он хотел найти Томаса и даже кричал его имя, пусть в грохоте сражения его слова были ничем. Гамильтон бы ринулся на поиски французского посла, но коридоры охватывало пламя, всё дрожало и выло от свинца и огня. Нужно было идти дальше.       Американские солдаты заполнили каждый зал замка, сметая всё на своём пути. Один за другим королевские гвардейцы падали от их штыков; Джон Лоуренс, придерживая Лафайетта за пояс, вывел товарищей к черному ходу. В этой серой пыли хаоса позади застыло; впереди — свободный мир.       Наконец, поднявшись на крепостные валы, они увидели старый новый мир: золотистые поля, раскинувшиеся под зарёй, и тихую реку, блестевшую в утреннем свете. Облака над горизонтом начинали наливаться красками рассвета. Весь рёв битвы будто унесся далеко так, что в ушах зазвенело. Лафайетт широко улыбнулся и, крепко обхватив Джона за плечи, выдохнул: — Мы сделали это… Мы свободны, Джон.

***

      Томас идёт по коридору совсем незаметно. Рокот штурма уже стих, лишь слышны были треск огня, да время от времени падающие камни. Он не знал, куда исчез король — захватили его, казнили или же Георг успел укрыться где-то. Голова заполнена туманом и лишь на автомате он осторожно идёт вперёд. Инстинкты кричали найти хоть немного безопасное место. Просто дойти до постели. Ещё немного до заветной спальни, в которой хоть немного было спокойно. Но вдруг Джефферсон замечает мелькающее красное пятно. «О, нет! Он близко. Я не успею убежать… Да и куда?» — вирджинец тоскливо отходит к стене и прижимается к ней. На мгновение ему показалось, что он оглох. Вокруг не было слышно ни единого звука, даже капель капающих с потолка. Из груди посла вырвался очень тихий смешок. Неужели король не заметил его? — Джеффи, — Томас вздрогнул и медленно повернулся, — Нужно поговорить, — голос монарха был ледяным. Джефферсон молчал. Его сердце бешено колотилось. — Видишь ли, — Георг певуче растягивая каждый слог, — поганых революционеров нигде не могу найти. Ты случайно ничего не знаешь? — глаза же монарха оставались непроницаемо стеклянными. — Нет, Ваше Величество, — твёрдо процедил вирджинец. Жесткая пощечина — на щеке остались отпечатки пальцев монарха, а кожа покраснела. Томас схватился за горящее лицо, дыхание сбилось. Никаких слез. Он больше не будет. — Ложь! — король рявкнул так громко, что на его голос сбежалась дюжина стражников, но заметив, что монарх просто в ярости, поспешили скрыться. — Наглая, поганая ложь! — Георг вскипал от ярости, его лицо побагровело, а кулаки сжались с большей силой. — Ты! Ты им помогал… — Джефферсон на секунду увидел опасный блеск в глазах напротив, перед тем как получить удар по другой щеке. Пленник зашипел от боли. Георг бесцеремонно схватил вирджинца за волосы и потащил в комнату посла. Томас пытался вырваться, волосы натягивались до боли. — Ваше… — Заткнись! — голос понизился, становясь утробно-жутким. Джефферсон, преодолевая боль, наконец-таки дошёл до своего острова спокойствия. Но сегодня это будет его камера пыток. Вирджинца резко толкают к стене, голова ударяется об яркую мозаику. Мелкие кусочки смальты впиваются в шею. Георг закрывает рот Джефферсона рукой. — Ненавижу предателей! Ненавижу! — властная рука перехватывает горло Томаса и тот начинает задыхаться. — Ненавижу! — король сжимает пальцы на шее посла с большей силой. Посол прохрипел: — Ваше Величество, я… — руки дрожали. — Ты — ничтожество! — прерывает его король, истерические нотки прорываются сквозь неприкрытую ненависть. Мужчина застыл. Монарх никогда его не оскорблял и от этого вдвойне больнее. — Но я ведь. — Кто ты, Джеффи? Ты никто. Тебя человеком не назовёшь, посмотри на себя! Отвратительный! — удар по животу. Томас сгибается. Толчок и он уже оказывается на полу. Слезы все же катятся по горящим от пощечин щекам. — Я уничтожил тебя и теперь ты никто! — голос Георга снова усиливается и он хватает вирджинца за рукав, волоча за собой. Король подходит к туалетному столику и берет так кстати оказавшиеся рядом ножницы. — Прошу! — посол заметил блеск лезвий и инстинктивно отпрянул.

— Иди ко мне, Джеффи, — голос тихий и слишком спокойный. Томас мотает головой и пытается встать. — Ненавижу тебя! — острый конец ножниц впивается в ладонь. Вирджинец кричит от боли и падает на колени перед монархом. Король вырывает эти ножницы и не даёт послу поднять своей головы, наступив на неё. — Раз уж ты у нас ничто, то и выглядеть будешь подобающе, — кровавые ножницы сверкнули над головой Томаса. — Что скажешь, Джеффи? — Посол судорожно схватил истерзанную руку и прижал к груди. Лишь тихие всхлипы и слезы отчаяния катились по щекам вирджинца. Вдруг он услышал звук от которого стало совсем не по себе. Щелк, щелк. На пол медленно сыпались пряди тёмных волос. — Надеюсь, тебе понравится, — промурлыкал король и продолжил остервенело остригать голову посла, словно паршивую овцу перед закланием. Томаса трясло. Слёз уже не было, глаза горели, горело лицо, горела рука от свежей крови. Наконец монарх закончил, убирая ногу и подталкивая его к стоящему в углу зеркалу. Джефферсон закрыл глаза, растирая кровавые следы по лицу. Он не хотел видеть ничего, не хотел вновь встретить взгляд короля, но очередной удар по спине, как скотине, заставил подчиниться. На голове красовались неровно остриженные кудри. Кое-где проглядывала кожа, как у больных лишаем людей. Томас подполз к зеркалу, несмотря на боль, не в силах теперь оторвать взгляда. Георг застыл на месте, глаза его расширились, как у безумного, наблюдающего за воплотившейся фантазией. Издав довольный смешок, Георг бросает ножницы, и, развернувшись на пятках, уходит, напевая под нос «Трех слепых мышек»: — Три слепых мышки, три слепых мышки, Смотрите, как они бегут, смотрите, как они бегут…

***

Утро после штурма застало короля Георга в мрачной задумчивости. Его жилой зал залит тусклым серым светом, сквозь паутину дыма и пыли просачиваются бледные лучи рассвета. Порванные шторы по‑прежнему висят уголком у окна, на полу лежат осколки стекла взорванных окон. Во всё ещё сильном запахе пороха и гари утопают предательские тени былого величия: на кресле, припорошенном пеплом, валяется сбитый с места золотой трон с упавшей с него бархатной подушкой. Георг, ссутулившись, сидит в полутёмном углу покоев; плечи его сгорблены, потухший взгляд встречает трещины на алебастровом потолке. Он потерян: голос враз догорает на губах, мысли путаются, каждую секунду гримаса ужаса сменяется плачем или безумной улыбкой. В руках короля оказывается бесполезный атрибут власти — позолоченная сабля королевской династии, и пальцы судорожно сжимают её рукоять. Король не знает уже, кто он теперь, что произошло с ним и с его миром. Дверь в спальню медленно приоткрывается. Томас тут же вскакивает с постели и поправляет смятую рубашку. — Кто там? — голос от напряжения становится хриплым. В этом замке никому нельзя доверять — опасность за любым углом. Но в комнату, не проронив ни единого слова, проходит король. Джефферсон растерянно оглядывается и закрывает за ним дверь. — Ваше Величество…? — Томас, — впервые Георг обращается к нему по имени. Посол вздрагивает и подходит ближе к опустившему взгляд монарху. — Ты… Не занят? Посол совсем опешил: — Никак нет, сэр, — еще и спрашивает такое? Что могло случиться, чтобы так повлиять на обычно не интересующегося ничем, кроме развлечения собственной персоны, короля? Георг мнется несколько мгновений. Прикусывает губу, бегает глазами из угла в угол. Случилось что-то совершенно из ряда вон выходящее. — Ты скучаешь по Франции? — король улыбается одним уголком губ и вглядывается в лицо посла, пытаясь найти ответ на настоящий вопрос, мучающий его. Можно ли сейчас сказать правду? Или опять заставить замолчать своё прежнее я? — Да, Ваше Величество. — И хотел бы вернуться? Это вопрос с подвохом? — Если так угодно Вам, сэр, — Томас уходит от ответа, пряча глаза. Король совсем не выглядит разозленным. Скорее печальным. Проходит несколько минут в полной тишине, прежде чем Джефферсон решается уточнить причину визита, но монарх его опережает: — Ты можешь вернуться, — он опускает плечи и отворачивается. — Я не держу тебя. Письмо для Людовика уже подготовлено. Джефферсон не верит собственным ушам. — П-простите, что? — глупо переспрашивает посол и встряхивает головой, пытаясь отогнать наваждение. Наваждение — замкнутый, тихий король — не уходит. — Ты свободен, — совсем тихо повторяет монарх. Вирджинец делает несколько шагов вперёд и останавливается в нерешительности. Неужели… Это свобода? То, о чём он мечтал все эти годы? Вот так — тихо, без боя, без скандала? Почему-то он совсем не испытывает того, что должен был. Внутри лишь отчаянно бьётся тревога, обращённая к печальной фигуре перед ним. — Ваше Величество, почему… Почему Вы решили отпустить меня? Я сделал что-то не так? — всё ещё грызёт червячок сомнения. Здесь точно должна быть выгодная для Георга причина отправить его обратно во Францию. — Потому что захотел, — король слегка пожимает плечами. — Я не понимаю, — Томас беспомощно разводит руки в стороны. — Что тут непонятного? — взрывается Георг. — Ты свободен! Слышишь, теперь ты свободен! — он резко разворачивается. Джефферсон с удивлением подмечает злые слёзы в льдистых глазах. — Ты можешь идти туда, куда захочешь, понимаешь? Я… Не могу держать тебя. Томас выдыхает и робко протягивает руку вперёд, стирая солёные дорожки с щёк. Монарх не двигается. — Что… — он набирает воздуха в легкие и выпаливает: — Что, если я не хочу никуда уходить? Он что, только что сам отказался от свободы? Георг недоверчиво качает головой. — Не лги мне. Пожалуйста. — Я говорю чистую правду, — Томас прижимает к себе короля, мягко обнимая, словно ребенка. Корона со звоном падает с белоснежной головы на пол, но никто не обращает на это внимания. — Джеффи, — спустя минуту из района груди посла доносится тихий голос, — почему он ушёл? Почему? Томас вздрагивает. Он знает, о ком говорит монарх. — Это так больно, почему он ушёл? Я ведь… Я ведь правда… — Георг не справляется с эмоциями. В голосе отчётливо слышны слёзы. Посол тихонько поглаживает вздрагивающие плечи. Чужие руки вцепляются в его рубашку. — Я дал ему столько свободы здесь, но он всё равно ушёл! Джеффи, почему так больно в груди? — искренняя детская обида наполняет голос. Томас просто успокаивает, пытаясь и самому не осесть на пол от режущей боли в сердце. — Ты ещё здесь… Почему ты ещё здесь? Почему ты проявляешь ко мне такую доброту? Я причинил тебе столько страданий, а ты… — покрасневшие блестящие глаза смотрят прямо в его глаза в ожидании ответа. Джефферсон вздыхает, сглатывая тяжёлый ком в горле. — Потому что я сказал Вам правду. Я хочу быть рядом. Он просто ребенок. Запутавшийся, одинокий ребёнок. Ребёнок, которого заставили быть взрослым, не объяснив ничего. Георг еще пару мгновений с болезненной надеждой вглядывается в лицо напротив и утыкается в грудь Томаса, сжимая в объятиях. Джефферсон обнимает в ответ, утешающе покачивает и мягко прижимается к светлой макушке. «Джеффи… Джеффи… Милый мой, прости меня…» У Томаса всё скручивает от борющихся внутри страха и жалости. — Я буду рядом...            

***

В один из тихих, но смутных вечеров Александр Гамильтон прокрался в замок через потайной ход, оставленный забвению. В его сердце горело отчаяние и горькая надежда вернуть друга, воскресить тот огонь, что гаснет во мраке. Джон Лоуренс и Геркулес Маллиган ждали у ворот. Уходя, он оставил им короткий кивок — без слов друзья понимали, что в этот раз нужна не дипломатия, а решимость. Над замком сгущались тени, когда Александр осторожно пробирался по холодным каменным ступеням. Он помнил каждый коридор, каждую выбитую кладку в стене: память о замке жива в его сознании, словно узор на потёртой ткани воспоминаний. Сердце стучало в груди громко, но он научился притуплять его голос. Нельзя было себя выдать. Наконец он увидел знакомую фигуру в углу темного коридора: Томас прислонился к стене, плечи его скривились в скорбном изгибе. Свет факела отбрасывал длинную тень на трещиноватые камни, и отражение печали на лице Джефферсона было отчётливо видно даже в сумраке. Гамильтон не выдержал паузы. Его голос прозвучал тихо, как отголосок прошедшей грозы: — Томас. Это я, Александр. Вирджинец вскинул голову. Его глаза растерянные и блуждающие — медленно нашли лицо друга. И едва слышный шёпот: — Александр… Ты вернулся. Гамильтон замер на месте, увидев безобразно обрезанные волосы, ссадины, синяки на лице...перевязанную, будто наспех, ладонь, но затем шагнул ближе, осторожно, словно боясь обвалить остатки стен отчужденности, что Томас построил вокруг своей боли, пытаясь сохранить рассудок. Он потер глаза напряжённо и, увидев, как посол вздрогнул, остановился. — Господи...Томас, что он сделал с тобой? —Подумал, что я помог вас сбежать, — Джефферсон криво усмехнулся и притронулся к бинтам на повреждённый ладони. — Мы пришли за тобой. Мы освободили Лафайетта и других, теперь пришла твоя очередь вернуться домой, — революционер проговорил это быстро, стараясь сохранять спокойствие. Ответ Томаса был тих: — Уходить? — в голосе его слышалась равнодушная усмешка. —Дом…У меня нет дома. Александр встревоженно шагнул вперед, пытаясь схватить Джефферсона за руку. Но тот отстранился со страхом, полный внутреннего раздумья. Камни стен падали, крепость рушилась. Вирджинец прикусил губу, растерянно оглядываясь: — Я… я больше не чувствую себя живым, Александр. Гамильтон вздрогнул, будто получив удар. В горле застрял ком — все слова вылетели из головы; внутри разрывалась бездна вины и сожаления: он не знал, как переломить жестокую скорлупу отчаяния, в которую Джефферсон завернулся. — Ты должен уйти сейчас, Томас, — осторожно продолжил революционер, — Здесь ты лишь жертва игр короля, ничего более. Но тот отрешённо покачал головой и едва слышно ответил: — Разве же я что-то большее теперь? Здесь я нужен… — его взгляд задумчиво застыл на угасании свечи в канделябре. — Может, здесь мне и быть. Здесь живёт часть меня, которая ещё не умерла. В эти слова легло окончательное примирение — безнадёжное и отчаянное. Александр взял посла за плечи и взглянул ему в глаза; — Томас… — прошептал он, голос его дрожал от сдерживаемых слёз. — Я не могу так просто уйти без тебя. Джефферсон мягко улыбнулся в темноте и положил руку на плечо Гамильтона. — Я благодарен… за всё, — тихо сказал он. — Но, может быть, мне предназначено остаться здесь, при нём. Я так устал. Они стояли в тишине. Александр хотел обнять друга, но сдержал себя — понимал, что любая близость сейчас только разбила бы их пополам. Наконец он отпустил Томаса и, не в силах больше продолжать терзать душу вирджинца, тихо оставил за собой эхо решимости: — Я вернусь за тобой, Томас. Клянусь. — Хорошо, — едва слышно, машинально ответил Джефферсон. Александр отступил и растворился во тьме коридора.

***

В каменной тьме замка Томас Джефферсон скользил вдоль стен, как призрак в забытом храме. Разбитый и иссохший, он ощущал себя чужим даже собственному телу. Около двух дней прошло после побега Александра и Лафайета — и эти два знакомых голоса в его голове то и дело напоминали ему о свободе, которую он добровольно отверг. «Беги! Прочь!» Водянистые слезы застилали его внутренний взор: они были отдалённым отражением надежды на спасение, которую сам свернул в пепел. Да, друзья свободны, и Томас улыбался этому в тишине одиночества. Он остался один в этой каменной просторной темнице — король окончательно сошёл с ума, лишь стонет и кричит иногда. Но где же место для него вне стен этого мрака? Безумный и беспомощный король Георг словно маленький ребёнок цеплялся за вирджинца последней надеждой. Гладя его плечо и бормоча невнятные слова, король видел в нём своего единственного живого друга. Сквозь застывший страх Джефферсон принимал эти прикосновения. Остались только Томас и Георг. Ни титулов, ни смысла. Он больше не помнил звука своего смеха, не помнил даже звука своего голоса. Каждый шорох в коридоре отзывался эхом в пустоте его сознания: шаги стражей, тихий шелест одежды, дрожание горящей свечи. Всё вокруг было призрачно, как замороженная картина конца войны, где боль и страх застыла в вечности сознания.

***

Спустя пару часов Лоуренс и Маллиган так же тихо встречали Гамильтона у ворот замка. Он вернулся к ним с потемневшим взглядом, на сердце отпечаталась твердая решимость. — Томас отказался уйти со мной, — буркнул Александр. — Он никуда не уйдёт, пока я просто прошу. — Что же делать? — спросил Джон. — Может, есть другой путь? — Мы заберём его силой, — тяжело сказал Александр. — Это единственный способ. Лоуренс и Маллиган кивнули, и через несколько часов трое мужчин снова пробирались к замку. Ночь была особенно темной; даже свет луны казался отголоском былой надежды. Блуждая по знакомым тропам, они отыскали потайной ход и осторожно продвигались внутрь. Каменные стены были окружены гнетущей тишиной, будто сама земля затаила дыхание в предвкушении штурма. Прошло несколько мучительных минут, пока они не достигли того же тёмного коридора, где Александр в прошлый раз говорил с другом. Томас выходил из спальни короля, его лицо казалось ещё более бледным, чем прежде. Они вошли в полутень, и на короткий миг вирджинец посмотрел в их сторону, но тут же опустил голову. Не выказал ни удивления, ни страха; лишь безразлично подтвердил то, в чём никто не сомневался. — Собирайся, — тихо обратился Гамильтон к Джефферсону, коснувшись его плеча. — Нам пора уходить. Слова висели в воздухе, как тяжкий приговор. Джон Лоуренс шагнул вперёд. Томас не сопротивлялся, лишь тихо опустил голову, понимая, что его выведут силой. Стража всё ещё патрулировала коридоры, но, кажется, никого не насторожил шорох приближающихся врагов . Трое мужчин покинули замок так же бесшумно, как и появились: Александр и Лоуренс поддерживали Томаса с двух сторон, пока Маллиган прикрывал их тыл. На улице уже дул прохладный предрассветный ветер, влажный от росы. Лошади покачивали седла у ворот замка, чьи ветви склонились над ними словно во вздохе облегчения. Джефферсон, словно гость, которому дарят прощальный взгляд из темницы, безропотно последовал за товарищами. Он занял место на коне рядом с Александром и уставился перед собой в туманный рассвет. Ни один звук не нарушал гнетущей тишины, кроме тихого дыхания раннего утра и неуклюжего грохота колёс уезжающей повозки. Александр сжал руку друга, не в силах сдержать волну тёплых чувств, и прошептал: — Мы найдём твой дом. Томас даже не отозвался. Его ровное дыхание уносило боль прочь вглубь усталого разума. Но в этот миг кто-то из них, возможно Александр сам, почувствовал лёгкий трепет надежды, проскользнувший в тишину. И путь, который начинался в темных коридорах замка, обрел новый смысл.