Dance with devils. 1 часть

Величественная, неподвижная, мраморная статуя ангела бережно обнимает самого себя, чем-то напоминая престарелых матерей, заключивших в объятия маленьких детей, из страниц книжек. Таких же неподвижных, неживых, но кажущихся смертным воплощением добра и света, но ведь они ненастоящие… Они изображенные на картинке, несбыточные мечты ребенка, которые недосягаемы и растворимы в воздухе, ненастоящие, как и этот ангел. Такой холодный, неживой и больше напоминающий жалкое чучело, на которое зря потрачен резной мрамор. Райто неудержимо громко смеется, находя молящуюся Юи забавной, нездоровой и типичной фанатичкой. В его отрывистом, презрительном, раскатистом смехе проскальзывает издевка, неверие. И это неверие с нотками истерики долетает до каменных стен церкви, отражаясь эхом. Громко носится, прерывая молитвенный шепот, и отталкивается от стен, что сводчатая, кованная люстра слегка пошатывается. Затем с губ Райто срывается жутковатый, презрительный смех, отзываясь пронзительным эхом в церкви. Юноша слышит, как его презрение к лживой религии, к этой ереси, истерикой заполняет пресвятую церковь. Мысленно представляет то, как эта блондинистая набожница искажается в лице, и думает о грехе. Но откуда он знает об этом? Потому что он все о ней знает. Знает, что за слабой, терпеливой улыбкой и твердой верой в Бога скрывается развратная, грязная душа. Знает, что религия — временное обиталище, где скрываются слабаки, изменчивые, развратные люди. Знает, что Юи слабовольная кукла в руках вековой религии, и усмехается. Знает и помнит то, как истязали себя больные и верующие люди, вампиры, ради бога. Прекрасно помнит то, как эти фанатики доводили самих себя до могилы, как копает себе могилу тетя Криста. Райто до сих пор помнит и испытывает липкое омерзение к ненормальным, высокомерным верующим. Дергает уголками губ в полуулыбке и вспоминает тот раз, когда навещал свою тетю, заточенную в башне. Перед глазами всплывает та самая темница с разбитыми цветочными горшками, жертвами набожной психички, которая постоянно шептала имя Создателя всего живого. Внутри становится так неприятно, но на лице застывает усмешка, когда вспоминает прогнившую молитвами Кристы темницу в башне. — Отче наш, услышь меня, — вспоминается голос презренной Кристы, переплетенный с тихим шепотом Юи. И в этом шепоте проскальзывает столько отчаяния, мольбы, что это изрядно забавляет. Настолько забавляет и кажется таким жалким, что парень выгибается, сотрясается всем телом от смеха. А все из-за того, что ненормальный фанатизм с оковами Бога перерастает в болезнь, растекающуюся по всему разуму глупцов. Ему нравится следить за тем, как их глаза фанатично поблескивают от одной неподвижной статуи ангела; ему кажется это забавой, когда на них накатывает страх при упоминании беса, — но и это все раздражает его. Его раздражает то, как они хоть и неосознанно, но выставляют себя высокомерными и всевидящими «детьми Великого Отца». — Не сейчас, — затем клыки начинает сводить невыносимой болью, стоит громкому смеху стихнуть и насмешливому взгляду присмотреться на Юи. — Придет время — сама захочет сладостной боли…

***

Узловатые, мозолистые, девичьи пальцы притрагиваются к смотровым окнам лимузина, которые обжигаются дыханием. По ту сторону стекла видно то, как расплываются в темноте раскидистые деревья и чередуют за друг другом. И видно оконное отражение безразличных лиц всех братьев. Среди них постепенно проступает похотливая улыбка Райто, взгляд исподлобья Канато, чернота вампирских глаз, которая подолгу виднеется, растекается по зрачкам. Юи видит, как чернота растекается в чужих глазах, подобно крови в прозрачной воде, где она тонким смерчем расползается на дне, окутывает все, расплывается. Неудержимая дрожь сотрясает девичье тело, отчего ходуном вздымаются груди и дыхание перехватывает. — Плоскодонка, — угрожающе оскалился Аято и скривил податливые губы, томно потягиваясь. — Утоли мою жажду. — Нет! — бесполезно возражает Юи, стиснув руки. — Аято, ты позабыл о манерах? — раздается строгий голос, от которого лицо парня кривится и Юи чувствует острую благодарность. — А ты о них не позабыл, когда кочергой шрамы оставлял оладье! — огрызнулся в ответ парень, бросая холодный взгляд на брата. — И так-то непрожаренная, так еще уродливой будет, — намекая на бледность и внешнюю непривлекательность, рычит Аято. — Это её наказание, — холодно проговорил Рейджи, в чьих глазах чернота растворяется. — Если тебя так волнует её состояние — следи за ней сам, отучи совершать глупости, — четко, разделяя каждое слово, произносит. Затем усмехается. — Посмотрим, сможешь не наказать… — Достал, заткнись, — простонал парень, мысленно признавая, что ему не хочется записываться в няньки глупой девушке. К тому же, не его это дело — её здоровье. — С ней как с животным обращаешься, — свирепо уставился на Рейджи Субару, окидывая нечитаемым взглядом Юи, которая от их разговора поникла. — Это же живой кусок мяса, — пробормотал Канато, но его слова четко донеслись до ушей девушки, которая продолжает сжимать кулаки и не поднимает взгляда, бледнея. Она чувствует, как поглощает её ужас, как перед бездной трясется шаткий мост. И самое ужасное в том, что ей никто не может помочь, а Бог будто не слышит её молитвы. — Да, Тедди? — Хватит, вы её пугаете, — мягко упрекнул Райто, улыбаясь и обведя взглядом братьев, останавливаясь сжавшейся Юи. — Да, пугаете, — лениво отозвался Шу, откинувшийся на спинку красного кресла, и приоткрыл глаза. Присматривается в окно и видит, как по ту сторону стекла расплываются деревья, рассыпанные звезды и сизый густой туман. Он вдали густо клубится, поднимаясь ввысь и застилая собой бескрайний, дремучий лес. — Что за чертовщина, — обращает внимание на густой туман и не успевает договорить Аято, как вдруг следует звук прокола и лимузин слетает с обочины. — Я не хочу умирать! — впадает в мгновенную панику Юи, почувствовав резкий удар головой об что-то и искаженные лица, истошные крики, сливающиеся с друг другом на краю её меркнувшего сознания.

***

Прошелестел прерывистый шёпот листьев, срываемых ветром в сизом тумане, который обволакивает лесистую местность. В этой местности разгорается удушливый пожар и застилается едкий запах гари. Горючий огонь выжигает разветвленный дремучий лес, распуская удушливый запах, который клубится и оседает на землю. На этой земле много палых, почти черных листьев, которые шуршат от каждого шага. Этот торопливый шаг шаркает, а чьей-то отрывистый болевой кашель разносится по всей прогалине. — Где Юи? — сдавленным голосом спрашивает Рейджи, кашлянув. Обводит взглядом густую местность, видит то, как вблизи распластался возле дерева Аято, и то, как тусклый отсвет огня танцует перед глазами. Все кругом размывается. — Возле Субару, — рассеянно отвечает тот и давится кашлем, облокотившись об шершавый ствол дерева. Переводит взгляд направо, где на сухой траве кудрявой поросли разлеглось девичье тело. Где-то вдали видны вспышки огня, а девичье тело напоминает труп. Бездыханный труп, у которого лицо с детскими чертами бледнее смерти и покрыто густой кровью, медленно истекающей струями. К горлу Сакамаки подступает ком, когда он видит, что струи стекают по лицу Юи, окрашивая, спускаясь вниз к траве. А еще крик Субару застревает в ушах. — Черт, — кривится Аято, отведя взгляд от неприятного зрелища, чувствуя, как едкий запах крови ударяет в нос. Соблазняет, растекается тягучей слизью, заставляя зверский голод изнывать. Сладковатый, осязаемый запах крови Юи витает в воздухе, обволакивая всю округу. Разносится повсюду, просачивается сквозь сизые клубы, волнует и искусно играет с сознанием ненасытных, жестоких вампиров, отверженных самой судьбой. Они — жалкая горстка гордыни и зла, которая не может представить своей жизни без густой, горячей, сладкой крови, бьющейся в человеческом теле, навек запоминающейся, как материнское молоко. Они — жертвы мерзкого разврата, который процветает, словно поросль, в мятежных, диких натурах вампиров. Этот сладковатый запах… крови и девичьего тела сводит с ума неокрепших вампиров, заставляет вздрогнуть застывшие сердца, которое по сути мертво. Этот запах очень сладок, настолько притягателен, как запретный плод, что отгоняет какие-либо мысли в голове, постоянно не давая уснуть глубокой ночью. Постоянно предает нестерпимому, всепоглощающему голоду, как пагубный наркотик влечет к нездоровой зависимости. И жаль, что он не вечен, её запах, который каждый день пробуждает по утрам. Им жаль, что он не вечен, не сможет источать свой аромат вечно, но и оттого хочется самим иссушить девушку. Хочется вцепиться клыками, зубами в бледную шею, обладать только её кровью, телом. — Юи, Юи, — беспомощно повторяет Субару, тряся девушку и нависая над ней, волосы которой пропитаны кровью и рассыпаются по разным сторонам. И она сама не придает признаков жизни. — Как жаль, что мы лишились такого напитка, да, Тедди? — разносится по всей округе визгливый голос Канато, который сидит возле Аято. Аято злится, опрокидывая голову назад. — Субару, отойди, — сзади за спиной холодный голос прорезает сбивчивое бормотание брата, отчего он дергает плечами и окидывает обладателя этого голоса удивленным, растерянным взглядом. На что он хмыкает, ведь не каждый день можно увидеть младшего таким разбитым. — Нет! — надрывает голос Субару, искажаясь в лице. — Да тебе наплевать на неё. — Не-а, — покачал головой он и тут же его шляпа скатывается, падая наземь к сухой траве. Райто мило улыбнулся брату, протягивая руку к своей шляпе. — Я хочу лишь помочь, а взамен… — опускается на колени и кошачьей походкой приближается, губами касаясь ушка Субару. Вкрадчивый голос переходит в тихий-тихий, нежный шепот, а лицо Субару кривится: губы скривились, брови сползли вниз, а взгляд стал каким-то яростным, пылающим неприязнью. — Понял? — насмешливый голос будто издалека звучит, на что младший бросает полный ненависти взгляд на Райто и видит, как тот отходит от него, приблизившись к беззащитной Юи, покрывает укусами шею. Субару заметно посерел, сглатывая обиды, неприязнь, веками рушащую его отношения с теми, кого он за братьев-то не принимал. В следующий миг его отрывает от мыслей мужской возглас, который не сразу замечает два размытых силуэта в густом тумане. Подобно статуям, они стоят неподвижно, расплываясь в сизых клубах, которые ползут по земле. Тем временем внимание братьев отвлекло то, как лежащая девушка шумно втягивает в себя воздух.

~~~

Сузив глаза, Канато глубоко вдыхает в себя терпкий девичий запах с примесью аромата яблок, крови и лекарств. Придерживая плюшевого медвежонка и усаживаясь в викторианское, обшитое шелковистой тканью кресло, юноша уставился на закрытую шторами от посторонних глаз палату. Тенью на выцветших, больничных шторах отбрасывается каждое движение, каждый маленький бутыль, из которого Рейджи вытаскивает шприц с тоненькой иглой. — Тедди, не смотри, — издавая мерзкий, пронзительный писк, Канато замечает тень иглы и моментально закрывает глаза медвежонку под сдавленный смешок Аято. — Долго будешь возиться с ней или нет? Неужели все так плохо? — обеспокоенно спрашивает Шу, стараясь придать себе равнодушный вид, но получается из руки вон плохо. Возможно, вина этому болезненные воспоминания и раннее осознание того, что смерть быстро настигает человека. Возможно, вина этому осознание того, что смерть — это очень грустно… Слегка поджимая губу, Шу предается тягостным воспоминаниям, давно пытаясь задушить ими себя, словно стараясь повеситься на прочной веревки. Перед глазами всплывают красные яблоки, выращенные Эдгаром, и разрушительный пожар в его деревни, бездыханное тело матери в траурном гробу и горькая правда, сказанная Рейджи в её похороны. Он помнит, как в последний раз простился с матерью, окончательно решив подавить в себе желание жить ради близких. Все потому что их у него больше нет. Нет тех, кто должен заставить собрать все осколки разбитой и унылой души. Их нет, а младшие братья? Это всего лишь погрязшие в грехе и воспитанные своим эго безликие чудовища. Шу поморщился. — Нет, — спокойно доносится голос эстета за шторой, который вонзает иглу в кожу девушки, проливая пахучие капли крови. — Все хорошо, очень хорошо,— ликующе раздается голос Рейджи. — Точно? — недоверчиво спрашивает Райто, всматриваясь в каждое действие старшего брата. Недоверчиво следит, чувствуют, как накатывает омерзение к этой комнате, лаборатории, хочет сделать что-нибудь назло тому, но сдерживается. А все из-за того, что ему прелестный нектар, сладкая кровь нужна ему свежей, не застылой. Ему нужна живая Юи, а не мертвая. И он готов сдержаться, не разбить дорогие посуды из Германии, Франции, словно одержимый лишь её запахом, вязкой кровью. Но ведь так и есть. Он одержим, как все остальные в стенах этого проклятого веками особняка. Они все одержимы её плотью, настолько, что медленно с ума сходят и не готовы подарить смерть жалкой девчонке. — Все! Только надо дать ей время прийти в себя, как раз к приезду отца её состояние улучшится. — Надеюсь, — облегченно выдыхает Шу, втягивая в себя больше и больше воздуха и закрывая глаза. И такое недолгое, но невероятное облегчение накатывает приятной волной. И где-то там вдали за окном, где царит тьма, где сокрыт от человеческих глаз старинный особняк, неумолимо наступают братья Муками. Не менее опасные и сильные, кровожадные вампиры, которые так и жаждут попробовать сладостную кровь, воплотить в реальность план «Яблоко Эдема»…

***

Лунный свет тускло струится, просачиваясь через готические окна. Отбрасывает отсвет на вековые, высоченные стены, сделанные с королевской роскошью. На этих стенах беспрерывно пробегает навислая тень, отбрасываемая от Субару. Сам он осторожно осматривается, стараясь не привлечь чье-нибудь внимание. Осматривается, старается не столкнуться с зелеными, малиновыми глазами. Затем затравленно озирается, облокотившись спиной к массивной стене, покрытой причудливыми узорами. — Райто, блять, — скатываясь по выцветшим обоям, рвано выдыхает парень, откидывая голову назад. С его уст вырывается тихий, гортанный рык, а его обычно красные глаза покрываются чернотой, растекающейся подобно крови. Они полыхают страстной, сильной и глубокой ненавистью. — Что ты, блять такая, возомнил о себе? Сука! Поливает грязью сводного брата Субару, поддаваясь необузданной, дикой, почти свойственной только животным ярости, недобро скалясь. Раздвигает губы в зверином оскале, чувствует, как накатывает волной неукротимая ярость. Кажется, что она наряду с холодной, вязкой, тягучей кровью протекает в венах, накачивая запредельным адреналином. Вздрагивая, юноша резко роняет голову вперед. Лунный свет скромно проливается по дощатому полу, бледному лицу, на котором губы подрагивают и блик отливается на виднеющихся клыки. Заостренные, будто отточенные чем-то очень острым, клыки заметно отрастают. На них голубоватый блик переливается, сверкая. Субару хрипло, свирепо рыкает, неосознанно ударяясь головой об стену. Но он даже не чувствует боли от резкого удара, болезненно отзывающей только у людей. Им движет животный, первобытный инстинкт, который обостряется из-за слов Райто, ненависти к нему и любви к матери. Им движет первобытный инстинкт, едва сдерживаемый самоконтролем, который наверняка трещит по швам. — Не смей её сравнивать с моей матерью! — тягучий, пронзительный стон слетает со рта вампира, который едва удерживается от того, чтобы не сокрушить ни в чем не повинную стену, чтобы не доказать, что он — чудовище. Ему никогда не хотелось быть бездушным, свирепым воплощением своих жестоких братьев. Никогда не хотелось и не хочется поступать так же, как и его ненавистный отец, использовавший чувства матери для своих целей. Но он так же поступает, постоянно перегибает палку, срываясь гневом на невинной Юи. Особенно становится тошно оттого, что она так похожа на Кристу и Райто прав в своих сравнениях. — Какое тебе, блять, дело до неё! Юи донельзя запуганная жертва безжалостных, извращенных игр. Такая тихая и застенчивая, постоянно заливается бледностью, как его мать. Наивно и глупо верит в то, что даже в осязаемом могильном мраке, сгущающемся затянутой, туманной дымкой, скрывается тусклый свет. Так же верила его мать до того, как случился у неё выкидыш. То, как бессильно, безжизненно опрокинулась красноватая головка младенца на отвислые груди, Субару помнит. Тогда не было слышно детских, истеричных слез, а взгляд ребенка был стеклянный. Он помнит то, как маленькая, уже мертвая в объятиях матери, девочка безжизненно уставилась на него, мальчишку. В тот момент тяжкое горе обрушилось на плечи Кристы и невыразимая скорбь повергнула детское сердце. Насмешливый взгляд Корделии и скорбные лица прислуг после той новости о выкидыше, Субару тоже помнит. Его разрывает от тех воспоминании, где старая стерва тешилась над его родной матерью, не стесняясь высказывать грубых слов о лживой беременности и выставлять её дрянной лгуньей. Лицо юноши исказилось, когда невольно вспомнилось искреннее сочувствие на лице мерзкой женщины. — Будь ты моим сыном, я бы о тебе точно позаботилась, нежели эта сучка Криста, — тихий, бархатистый, женский голос раздается в голове юноши, отчего он кривится и резко вскакивает, дотрагиваясь руками к голове. — Потому что так похож на него, моего дорогого Карла, — шершавые, грубые ладони парня зарываются в белых прядях, сильно вцепляясь в кожу. Субару так хочется рвать зубами, клыками податливую плоть, что рот заполняется вязкой слюной. Ему так хочется разорвать клыками изящную, без всяких изъянов, шею Райто, улыбчивого, эгоистичного и отъявленного подлеца. Как последнее жалкое существо, дикое животное, он поддается сладкой и такой ненавистной одновременно ненависти, укрываясь в ней, плотно застилающей весь разум. Она притягивает его, ослепляет, закрывает ему глаза, не дает вырваться из своего плена, да и он не сопротивляется. Потому что сейчас до унизительного слишком слаб и жалок.

***

Даже сквозь сон она чувствует, как шелковистая ладонь грубо гладит её лицо. Грубовато и больно спускается с тонких бескровных губ до круглого подбородка. Её лицо скривилось, когда шершавые пальцы резко сжали бледный подбородок: сомкнутые губы беззвучно приоткрылись, выдыхая болезненный тихий стон; малиновые глаза выпучились, на которых навернулась влага и ресницы вздрогнули. Она проснулась, столкнувшись с разъяренным Субару. Стараясь не втягивать в себя воздух, Юи покусывает нижнюю губу и не отворачивает лица от отрывистого, неровного дыхания, из-за которого дрожь неудержимо сотрясает тело. Внутри неё все неприятно скручивается, сжимается, а тихое возбуждение вспыхивает, зарождается против её воли от того, что над ней навис юноша. Но и вместе с этим накатывает тошнотворный, много раз испытанный страх, который обволакивает собой все сознание, проникает в каждую его часть. Страх… Это мерзкое чувство, властно охватывающее её разум, отзывающее омерзительной дрожью по бледному телу, вырывающее истошные крики-мольбы, она постоянно чувствует. Постоянно чувствует, как оно перехватывает её дыхание, застилает глаза горькими слезами. Постоянно чувствует, как оно вспыхивает от каждого грубого удара и удушья. Юи постоянно чувствует себя затравленной добычей, окруженной дикими зверями. Она шумно сглатывает свои обиды, чувства, не давая им выйти наружу, неотрывно всматриваясь в огрубевшие черты лица Субару. Смотрит внимательно, видит в нем лишь такого же грешника, как и Райто, который не противится жестокости и разврату. Видит в юноше дикого монстра, готового разодрать её тело, душу, сердце в клочья из-за слабости, неспособности преодолеть эгоизм, безрассудные прихоти. И этот неукротимый эгоизм привычно-нестерпимо разъедает призрачные остатки души вампира, в наличии которой он до сих пор не уверен. Разъедает, оставляет после себя удушливое послевкусие, инстинктивно предает ненасытной похоти, жаждой сладкой крови. Кровь… это дорогой напиток, который жизненно важен и оценивается по вкусу. Чем вязче, тягуче и гуще, тем она становится притягательнее и сладостнее, как запретный плод. Становится обворожительней, запретным, как красное яблоко, которое вкусила Ева. Сейчас этот запретный плод течет в венах, груди человеческой девчонки, которая стала жертвой, присланной пресвятой церковью. Сама девушка задумывалась об этом не раз и отказывалась верить в горькую правду. Но точно знала и знает, что все не спроста. Потому что об этом не раз намекает старый дневник Сейджи Комори, который как-то связан с убийством матери двух старших братьев Сакамаки. На данный момент Юи отмахивается от своих мыслей и закрывает глаза не в силах смотреть на то, как яростный вампир тянется губами к её шее. Пытается расслабиться, стараясь не задумываться о страшных последствиях, которые непременно завтра произойдут. Стремительно теряющий выстроенный веками самоконтроль, поддающийся томительной слабости из-за терпкого запаха девичьего тела Субару, грубо прикасается губами, клыками к шее. Жадно втягивает в себя приятный аромат, судорожно отдается сладкой дрожи, заостренными клыками касается шеи. Помедлив, протыкает тонкую кожицу, всасывает вязкую, горячую кровь, чувствует, как её вкус остается на языке. Эта кровь такая запоминающаяся и приятная на вкус, как материнское молоко, к которому присасываются маленькие дети. Едва отрываясь от девичьей шеи, Субару издает глухое рычание, опять впиваясь и покрывая укусами шею. Оставляет кровавую дорожку укусов, отметин, безжалостно приносит боль и получает от этого наслаждение. Постепенно утоляет зверский голод, неосознанно, почти под действиям инстинктов, садистского эго. Немного переходит за черту: Юи вздрагивает, прослезившись, когда мужская рука спускается вниз по её упругому животу. То что он делает — грех. Грязный, грязный, плотский грех, который гораздо хуже болезненных укусов, угроз и злых взглядов. Этот грех сладко разливается внутри, болезненно отзываясь снизу живота от каждого прикосновения. Так приятно отзывается, сотрясая другими чувствами и сладостью, что от этого становится мерзко. «Грешница», — болезненно отзывается в мыслях Юи, отчего горькие слезы обжигают и скатываются по щекам на матрас. Влага остается на набитом матрасе, а стыд в груди. — Нет! — напрасно она отталкивает юношу, нависшего над ней, зная, что её силенок не хватит дать отпор вампиру. Знает, что её сил недостаточно для того, дать отпор хоть кому-то из них, пусть и они спасли ей жизнь после той аварии. Она должна быть им благодарной за то спасение? Нет, лучше смерть, чем беспросветная жизнь, уготованная здесь, в стенах этого дома. Будто слыша где-то издалека, Субару свирепо рычит, уже грубо впиваясь к оголенным ключицам, которые открываются его взору. На его губах играет скверная улыбка, а с губ стекает струя крови с рваной кожей. Взгляд юноши становится диким, и сам он снова впивается клыками в кожу, разрывает податливую плоть. Его зубы прикасаются к мясистым ранам, которые сочатся тягучей кровью, вырывают болезненные стоны, приносят больше и больше боли. Эта боль растекается, пробирает омерзительной дрожью, отчего Юи беззвучно начинает плакать. Беззвучно, тихо-тихо, будто боясь привлечь к себе еще внимание, будто если её услышать: станет только хуже. Её кровь стекает по шее, ключицам, окрашивает собой разорванную кожу, пропитываются в скромной сорочке. Её кровь остается в памяти Субару, навечно чарующей и терпкой, как наркотик, дурман. Её запах противен, но для вампира — наивысшее, соблазнительное удовольствие, которое можно вдыхать до смерти самой девушки. Субару, подобно дикому, необузданному зверю, рабу неконтролируемых инстинктов, подвывает над павшей добычей. Вконец выпивая столько крови, что пелена уходит с глаз. Его потемневшие глаза от жажды мести, крови приобретают свой красный оттенок и видят, как под ним распростерлась истерзанная дева. Ослабленная, бледная и беззащитная девушка, на которой он снова излил свою ярость. И непереносимое, жгучее чувство стыда накатывает волной, вырывая сдавленные всхлипы и искреннее раскаяние.