Подводное течение

Кажется, в этих голубых глазах, подобных лазурной глади ночного озера, все чаще пробегает рябь волнения, уходящая во тьму лунными бликами. Ты смотришь будто в последний раз, и я вижу, что ты не способен сдержать колыхающиеся в океанской глубине своего взгляда тревожные волны. И от этого страшно: твое внутреннее море так может иссушиться. — Мы еще встретимся, — говорю я, чтобы хоть как-то заделать зияющую дыру в нашей внутренней плотине, но выходит с точностью да наоборот: будто ворошишь старую рану. Ты опускаешь веки, словно пытаешься скрыть горечь и досаду, болезненно проходящие наждачкой по душе, тоже ощущаешь эти интуитивные крики, твердящие о неминуемом расставании. Ты вновь смотришь своими бездонными зрачками, и я буквально вижу, что тону в бескрайней глади этого океана. Смотришь отчаянно, обреченно, страдая — именно так люди молятся, зная, что Бога нет. До чего же жестока надежда, не позволяющая просто смириться, вынуждая вновь и вновь глядеть в пучину бурлящей боли, терпеть нескончаемые душевные пытки и петь прощальный реквием своей целостности. Судьба-садистка делает из тебя мазохиста, разве не это высшая степень унижения? Мне не надо сейчас разделять твою боль: я ее чувствую. Горечь, словно натирают чесноком по свежим ранам, словно оставляют гореть под безжалостным солнцем. Уверен, даже осиновый кол в сердце не болезненнее, чем это. Ты тянешься ко мне, обнимаешь, невесомо обхватывая руками, точно шагаешь в подводные течения ледяных озер Трансильвании на верную смерть, и от осознания у меня в сердце что-то неумолимо начинает давить. Я обнимаю тебя в ответ, этот жест кажется таким правильным, как точечные детали в сложной структуре старых часов. Только вот эти часы больше никогда не пойдут, сохранив свое существование в единственной секунде из всей возможной вечности. Как бы хотел я, подобно медным стрелкам за стеклом, замереть с тобой в этот момент, не волнуясь о завтрашнем, в котором тебя скорее всего не будет. В те беспечные дни, когда я мог гулять с тобой по обвитым безвременниками дорожкам ночного леса, обходя вездесущие иглы немецких акаций, сквозь тьму во мне цвел собственный лес и собственное поле, переполненное оттенками незабудок и цикорий впору твоим глазам. Я ощущал как все пело о любви, но прожив все свои полные тринадцать лет, к сожалению, просто не знал, что есть любовь, что именно она орошает мое поле проливным дождем.

Видимо, ты тоже не знал, что являешься любовью.

По твоему рваному дыханию и заполошно бьющему сердцу я понимаю, что ты плачешь. Мой внутренний лес тоже оплакивает этот прощальный дождь, предвидя свой последний сезон. Я помню твой запах в нашу первую встречу: какой-то теплый, уютный, казалось, солнечный. Не знаю, никогда не умел это описывать, но я, наверняка, веял надгробной плитой и могильным холодом. Даже не знаю, как ты это терпел. Впрочем, разве не терпишь и сейчас? Ох, твои волосы, иногда думаю, в свете они несомненно переливались бы лучистым ореолом, отплясывая по всему миру Божественными бликами и солнечными зайчиками, и, пожалуй, это единственное сияние, в котором я предпочел сгореть. Но, однако, этого и не нужно: ты порождаешь во мне собственную звезду, просто будучи рядом, что вскоре обязательно взорвется. — Люблю тебя, — как-то непроизвольно вырывается наружу: все перед глазами кричит об этой истине, уходя в душу упрямым эхом. Ты перестаешь дышать, и я готовлюсь к следующему моменту умереть. Так и случается, ведь ты обнимаешь сильнее, и у меня земля уходит из-под ног. Буквально проговариваешь сквозь всхлип, то, чего я так боялся.

"Я тебя тоже"

Я готов был погрузиться в эти подводные течения, но кто же знал, что ты пойдешь со мной.