"Грехопадение"

      Одного взгляда мне хватило. Всего одного пустого, бесконечным вакуумом вытянувшего все воспоминания взгляда, чтобы перестать тешить себя иллюзией материнской любви. Она больше не умела, либо заставила себя не чувствовать любовь. Никакую. Это было странно. Это было страшно. Полное отсутствие каких бы то ни было чувств. И это притом, что страх она испытала доподлинно, когда их с Винчесто застали с поличным. Только его. Но и здесь, я полагаю, больше был страх потерять положение, нежели то, что их накажут. Вот так просто накажут Серафима и Адмирона, как провинившихся школьников-прелюбодеев.       Я проскользнула в сад, чувствуя, что почти ничего не вижу от подступающих к горлу слёз. Удушливых и мучительных. Внутри всё осыпалось — она не любит меня. Она не знает меня… а я… я не знаю её. Только воспоминания из детства. Только эта бесконечная попытка оправдать банальной фразой: тогда она была другой, тогда она была жива. Небеса ломают людские души, создавая из них совершенно иное — пустую оболочку, ведомую инстинктами и попыткой доказать: Непризнанные не сор под ногтями Ангелов и Демонов. Я бы и сама, после, не окажись в подобной ситуации, возможно, попыталась бы чего-то достичь. Да вот только какой смысл в этом был?..       Статуя равновесия привычным напоминанием взирала на меня со своего пьедестала. Я прислонилась к колонне спиной, вглядываясь в черты ангела и демона. «В чём же здесь равновесие?..» — почти с какой-то знакомой интонацией просвистело в голове. Всхлипнув, я сползла на землю и подтянула колени к груди. В груди была невосполнимая дыра. Пустая до того уровня, когда ты уже не понимаешь, чем её заткнуть, хотя бы, чтобы не было так больно.       В мыслях проносились воспоминания. Её руки, успокаивающие меня, поглаживающие горящий от температуры лоб тонкими пальчиками, губы, целующие меня на ночь, бессчетное количество прочитанных перед сном сказок. С ней я впервые взяла в пальцы кисти и стала рисовать. И где всё это теперь? Похоронено под сотнями тысяч других воспоминаний… Я всхлипнула, надеясь, что беседка рухнет на голову и погребёт меня под своими сводами, чтобы больше этого чувствовать не пришлось. Чтобы вовсе больше ничего не чувствовать. Хотя бы из чувства сохранения собственного рассудка.       И снова несущиеся ввысь журавлями мысли и память, которую я уже мечтала выдернуть из себя. Навсегда. Безвозвратно.       — Вики?..       Я вздрогнула, зарычав от разрывающих рыданий, и вскинула глаза. Фенцио с высоты своего роста взирал на меня, сжавшуюся в комок. «Что ему здесь надо?.. Мне сейчас только взбучку сверху и вообще только в петлю лезть…», — проскользнуло в сознании. Припечатав его злобным болезненным взглядом, я снова разревелась во всю мощь лёгких, опуская голову на колени. Как маленькая… и совершенно не стыдно было. Мне просто больно, и словами объяснять кому бы то ни было, до какой степени — я не могла.       Над головой прокатился тяжелый вздох.       Ангел медленно опустился рядом. Вот прямо так. В белом одеянии. На землю. Не смущаясь, ни грязи, ничего… Я икнула от неожиданности, выдав очередную трель воя.       — Я не собака, которую сбили… — всхлипнув, я отвернулась от него, — не надо меня жалеть!       Снова вздох. Привлекающее движение руки. Не нежное, а какое-то… я не знала, как это объяснить. Он не враг мне, не друг… эти весы даже не кренились в какую-то определённую сторону. Он просто был — то унижая, то подсказывая, давая какие-то советы. Словно… боже, да он же просто мне мстил за мать… Она ведь предала его, сбросила с предпоследней ступени, чтобы закрепиться у власти. И вот сейчас, он, то ли из какой-то солидарности, то ли из долга, пытается утешить дочь бывшей любовницы, лишившей его всего.       Лоб коснулся мужской груди, я застыла, не зная, как реагировать. Слёзы лились уже беззвучно, я только пыталась восстановить сбитое дыхание и не выть слишком уж громко. На затылок легла тяжелая ладонь, с далеко не аристократическими тонкими пальцами. Но как-то заботливо прошла по волосам, чуть зарываясь в них, поглаживая. Я всхлипнула, удивлённо подняв взгляд на сурового мужчину.       — Плачь еще… Это полезно. — произнёс он.       Словно приказал. И я подчинилась.       Снова тоскливый внутренний вой сквозь сжатые зубы. Пальцы непроизвольно вцепились в рукав его одеяния, сминая ткань, словно это могло хоть чем-то помочь. В голове стало предательски пусто. Просто очередная бездна, в которой гулял ветер. Отца мне видеть запрещено, мать давно перестала испытывать чувства. У меня не оставалось никого. Абсолютно. Только Фыр, только какой-то странный парень из башни, говорящий со мной через зеркало. И всё… Кому доверять?.. Боже, да мне ведь даже поделиться проблемами или радостью не с кем.       Я затихла, продолжая дышать, словно от долгого бега. Пальцы продолжали поглаживать затылок, словно снимая тупую боль внутри. Я отстранилась, стряхивая с щёк слёзы. Благодарность… да, пожалуй, это и было где-то внутри.       — Спасибо… — хрипло проговорила я, вытянув чуть согнутые в коленях ноги, — это была неожиданная… поддержка. Но невероятно своевременная…       Фенцио с горьковатой насмешкой отвёл глаза:       — Теперь мы в равных условиях. К сожалению. Я не думал, что… с дочерью она поведёт себя так же…       — Вы наблюдали?..       Он кивнул:       — Я ждал, что Ребекка будет искать встречи с тобой. Не для того, чтобы выдать вас, да и чем бы это помогло… Просто думал, что, быть может, я прежде не заслужил её… но, очевидно, проблема в другом. — он сморщился.       — Власть. — я закончила его мысль, смахивая снова хлынувшие слёзы. — Что ж, мы в равных условиях… Только вот почему-то от этого ни на йоту не легче. Мне так уж точно… Это страшно. Это, боже, я даже не могу подобрать достойного эпитета эмоциям… которых нет, которые бесполезны…       Он насмешливо посмотрел в моё лицо:       — Пустое. Теперь это не имеет значения.       Фенцио поднялся на ноги, отряхивая полы одеяния. Протянутая ладонь, предлагающая помощь. Я нервно икнула, вкладывая в неё свои пальцы. Крепкая, сухая, чуть шершавая, теплая… Сказала бы, что как отцовская, но нет. Эти руки дали мне возможность успокоиться и выплеснуть скопившееся. Рывок, кажется, вздёрнул меня на ноги, словно я не весила и пол фунта. Равновесие после сидения в неудобной позе меня подвело, и я качнулась, пытаясь завалиться. Удержал… но как-то это было… не в его стиле. Только вот вышло так, что лица слишком близко.       Энергию я считала рефлекторно. Зной и скошенная трава. Если бы солнце имело запах, оно бы пахло именно так — засушливо и горячо, словно выжженное без огня поле. И при этом скошенная трава. Высокая, снопами стелющаяся к ногам. Я почти уткнулась носом в его грудь, почему-то было стыдно поднять глаза. Вообще это всё было как-то неправильно, ненормально, не укладывалось в голове. После всего, что он мне говорил прежде, почти на грани с унижением… и вдруг такая забота.       Узловатые жёсткие пальцы заправили мне за ухо выпавшую прядь. Я всё же вскинула глаза, встречаясь с ним взглядом. Сердце скользнуло вверх, ударившись в горло, да там и застряло. Неприлично долго глядя на полные губы ангела, я судорожно вздохнула, чувствуя, что куда-то проваливаюсь. Будто ступеньку пропустила и вот-вот сорвусь.       Он наклонился чуть ниже, и я, словно птенец, вытянула шею, приближаясь в ответ. Губы снова опалило, кажется, солнцем. Снова причудливый жар солнечной силы, трава, зной, тепло на грани с пеклом… Едва ощутимое, почти непонятное в своём порыве ощущение. «Что я делаю…» — последняя мысль, потонувшая в незнакомом поцелуе. Поначалу мягком, слишком быстро набирающем градус, слишком стремительно переходящем во что-то другое. Обжигающее, сводящее с ума. Жар прокатился по телу, оседая в конечностях. Руки рванулись вверх, стискивая в пригоршнях отвороты ангельского балахона, словно это была единственная поддержка, словно боялась, что оттолкнёт.       Движение — спина вжата в одну из колонн. Он вцепился пальцами в мрамор, продолжая терзать мои губы, опасаясь приблизиться, но полностью забываясь в поцелуе, растворяясь в нём. Удушливо проталкиваясь языком до самой моей глотки, выписывая просто невероятные чувственные движения, от которых почва под ногами уплывала куда-то далеко и… Фенцио отстранился. Глаза его потемнели. Пальцы скользнули по моей щеке. Снова перетекающая рванувшаяся наружу энергия. Словно он уронил какой-то внутренний контроль от переизбытка чувств.       А может, так оно и было…?       Он отстранился, переводя дыхание, и я недоверчиво подняла глаза, чувствуя, что забыла как дышать. Оторвавшаяся от колонны беседки ладонь, прочертила линию от виска до подбородка, приподнимая голову чуть выше. Большой палец обвёл контур моих губ. Он, словно под гипнозом, вглядывался в каждую эмоцию от растерянности до какого-то неуёмного желания продолжить запретное сию секунду. Снова вернуться к прерванному. Ведь мне… понравилось.       — Ты всё еще слишком земная… — чуть хрипло проговорил он, впиваясь взглядом в мои глаза, — здесь ты едва ли сможешь выжить… и это пугает.       Я сглотнула:       — Мне казалось, что… — я осеклась, не зная, как сформулировать мысль, чтобы его не обидеть; уже даже страшно было от мысли, что я беспокоюсь о его чувствах, — что вам абсолютно плевать на меня, что наоборот… хотите выгнать…       Он чуть искривил губы:       — Я не хотел, чтобы ты испытала боль от встречи с Ребеккой. И, вероятно, выбрал для этого совершенно бесполезные действия…       Я сглотнула, вглядываясь в прежде обманчиво знакомые черты, которые на поверку оказались не такими сухими и бесчувственными, как мне хотелось думать. Только сейчас я обратила внимание, что всё еще сжимаю пальцами отвороты его одеяния. Сердце сбилось, и глаза снова скользнули по лицу ангела. Суровая, жёсткая мужская красота. Не та, слащавая, юношеская, с лёгким послевкусием карамели и мимолётного увлечения. Здесь горечь самого тёмного шоколада и кремневая воля, сквозящая во взгляде. Которая почему-то треснула, выпуская в меня другую, скрытую ангельскую часть. Зной и трава… трава и зной… энергия повторно перекатилась по губам, и я чуть подалась вперёд.       Снова прикосновение, выпущенное на волю, скрытое давно и удерживаемое в рамках стальной воли человека… ангела, полностью ушедшего в воспитание сына, в работу… Во что угодно, только бы удержать эмоции. Только бы не показаться слабым. Пальцы огибают мою шею, притягивая за затылок, прижимая крепче к губам, подавляющим волю к сопротивлению, которого он и без этого не получает. Я хочу и отдаю не меньше. Лишь не знаю, что он чувствует в ответ, как распознаёт это, как реагирует, но если… если не отталкивает, значит это не так болезненно.       — Нас могут увидеть. — он отстранился, делая шаг назад, переставая вжимать мои лопатки в холодный мрамор. — Этого нельзя допустить. Ты слышала, что сказал Кроули. Тебя отправят в Небытие…       Я разжала пальцы, отпуская отвороты его балахона, безуспешно пытаясь разгладить получившиеся неровные складки. Уродливые для идеального привычного образа строгого учителя факультета ангелов. «Небытие… может, это не так уж плохо, не так уж…», — я вздохнула, опустив голову. Так и осознаёшь свою слабость, свою беспомощность и бесполезность. Только ощутив рядом кого-то сильного. Слишком… сильного.       — Неожиданная забота… Да вот только мне плевать, — взгляд болезненно прошелся по его чертам лица, снова сурово нахмуренным бровям, — может, после всего это не страшно…       Он прикрыл глаза, словно взвешивая что-то. Словно отбрасывая остатки жёсткости, остатки прежнего самоконтроля и безграничной стали внутри себя.       — Рискну предположить, что нам найдётся, что обсудить. Ты знаешь, где моя комната. Лети туда. Я открою окно через десять минут. Если нет… я пойму. — Фенцио чуть кивнул, будто ставя точку, и направился к выходу из сада.       Я нервно просверлила глазами удаляющуюся спину с гордой осанкой. Крылья за спиной так же, будто уверенный вечный груз. Он с ними родился, а мои… мои я даже не заслужила. И всё же, я словила себя на мысли, что мне действительно стоило бы… поговорить? Но о чём? Зачем? Пара отверженных? Отброшенных от одной жадной до славы приближенной к Создателю женщины волной презрения и отказа от суетных слабостей?       Кто. Мы. Для. Неё? И самое главное — кто друг для друга теперь?..       Я со вздохом снова посмотрела на статую равновесия. Строгий взгляд, словно она с ответным вздохом воззрилась сверху, отмахиваясь в моих мыслях: «Я устала, делайте, что хотите…». Я вышла из беседки и развернула крылья.       Порыв ветра, наполнивший раскрывшиеся перья, привычно вытряхнул из головы всё лишнее. Летать… об этом я мечтала, будучи человеком, а после, боялась, став Непризнанной. И сейчас мне предстояло вломиться в окно спальни ангела. Я протёрла лицо ладонями, с трудом осознавая всю нелепость ситуации. Всю зашкаливающую тяжесть наваливающихся забот, которым теперь оправдания не будет. Взмах и земля отдаляется. Я не чувствую страха, но всё же какое-то чувство неловкости присутствует. Неловкости в управлении крыльями… я не тренировалась, а стоило бы. И я лечу… в комнату Фенцио… вот тут невероятная неловкость. Космическая прямо-таки.       Башня приближается, и в голове отбивается, что стоит повернуть назад. Но… вдруг ему есть, что… сказать? Да к отцу Люцифера все слова. У меня более человеческие, более низменные желания. Даже если небытие последует за тем, что нас ждёт. Меня ждёт. Ведь его просто… сошлют на землю. А я… да наплевать мне. После всего, что сегодня произошло.       Я внезапно поняла, что знаю где его комната только внутри. А вот снаружи… снаружи было совершенно не понятно. Круг «почёта» вокруг башни не дал ничего. Я нервно зависла на потоках восходящего воздуха, пытаясь сообразить, что делать дальше. «Передумал?..», — встревоженно метнулось в мозгу. Солнечный зайчик от открытого этажом ниже окна мазнул по лицу. Солнце садилось, и свет меня почти ослепил, больно резанув по глазам, опухшим от пролитых слёз.       Спланировав, я ступила ногами на подоконник и ухватилась пальцами за раму. Крылья сложились за спиной, перестав быть поддерживающей силой. Скорее наоборот своим весом почти вынудили меня вывалиться. Прежде, он, скорее всего, схватил бы меня за руку и просто без церемоний втащил бы в помещение. Но сейчас, кажется, что-то переменилось. Плавно обернувшаяся вокруг талии рука, мягкое перемещение в комнату.       Я снова качнулась, костеря себя за расхлябанность и неловкость движений. Снова под пальцами его плечи. Снова зной… трава… губы. Слишком близко, слишком… нужно. Солнечная энергия вспыхнула, оседая на коже. Порывистое привлекающее движение. Переплетающиеся сущности. Губы выплясывают безумный танец, болезненно сжимая, разрывая о зубы кожу внутри. Слишком порывисто, безумно. Так, как нужно, как требуется в эту самую секунду. Двоим.       Широкая, чуть шершавая ладонь прочерчивает от затылка по шее длинную волну жара, увлекая бретельку платья. Не чувствует сопротивления. Повтор с другой стороны, верх платья опадает. Пальцы чертят линию по спине, груди. Дыхание сбивается, и я выдыхаю в его губы что-то нечленораздельное. Нет насмешки, нет жёсткости, непреклонности. Всё происходит так, как надо. Я чуть дёрнулась вперёд. Белая ткань балахона скользнула по отвердевшим соскам, снова сбившееся дыхание. Пальцы пытаются справиться с какими-то мудрёными карабинами пояса, перехватывающего одеяние ангела. Слишком суетливо, как мне чудится. Ему на это нужна микросекунда. Щелчок. Пояс падает, и балахон после разрыва поцелуя улетает куда-то в сторону.       Белые брюки, белая исподняя рубашка на шнуровке, старого образца, будто из какого-то другого века. Свободная. Чуть покрытая складками там, где её под балахоном перехватывал пояс. Я нервно провела пальцами по груди Фенцио, чувствуя, как тот дрогнул. Кажется, он начал соображать. Зной поубавился в разы и эта солнечная жара, заполнявшая комнату прежде, резко пошла на спад.       — Отвратительная была идея. — процедил он, отступая на шаг, убирая руки с моего тела, сжимая их в кулаки, словно пытаясь себя унять. — Ступай… Это не стоит того.       «Нет уж…».       — В чём дело?..       Ангел сморщился, еще шаг от меня назад, недоверчивый взгляд скользнул по моей полураздетой фигуре:       — Есть стыд и то, что не стоит показывать никому. Уходи.       Я замотала головой, делая шаг вперёд:       — Обьясни… объяснитесь… черт, — я зажала рот рукой, неуместно выдавив ругательство, — прости…те, я запуталась…       Он чуть гневно вперился в свой стол позади меня, понимая, что гнева я сейчас не заслуживаю, а объясниться стоит хотя бы из вежливости:       — Первая часть наказания, перед тем, как меня понизили до должности школьного учителя — десятилетие в тюрьме ада. — он поджал губы, подбирая с пола отброшенный в порыве балахон. — Последствия того заточения я не стану показывать никому. Уходи.       Он отвернулся, просовывая руки в рукава одеяния и собираясь снова одеться. Не знаю, что мной двигало, но преодолев разделяющие шаги, я неторопливо провела пальцами между крыльев. Замер, опустив голову. Неуверенность, опасение, что прогонит. И всё равно: «будь что будет…». Снова прочерчиваю ту же линию до талии. Обхватываю за пояс, чувствуя, как гнев улетучивается, зной готов сорваться обратно, но его удушает стыд. Бесполезный, бессмысленный стыд. Вжимаясь лбом в мужские лопатки, я чуть скользнула пальцами под подол рубашки. Мелкие шрамы. Десятки, сотни, тысячи. Будто от разорвавшейся шрапнели. Мелкой, как металлическая стружка, засевшей там, под горячей кожей.       — Не страшно, понимаешь?.. — я произнесла это тихо, а в звенящей тишине, кажется, слова прозвучали криком.       — Нет. Не понимаю… — ангел обернулся, слегка мазнув крылом по моему лицу, словно пощёчину отвесил, — не понимаю почему, зачем, для чего мы продолжаем… то, что тебя уничтожит наверняка, если всё всплывёт.       Я чуть насмешливо шагнула вперёд, заглядывая в его глаза:       — Один раз я уже умерла. Думаю, финальный аккорд не будет столь уж фееричным. Без аварии и тела под простынёй. Я — Непризнанная. И это хуже, чем быть человеком, судя по местной иерархии…       Вздох, привлекающее движение руки, снова убийственный поцелуй, зной, рванувшийся наружу, опалил лёгкие. Нервное движение и рубашка ангела улетела в сторону. Шрамов невероятно много. Словно он занимался… сваркой? Без защитной одежды… Однако я была в адской тюрьме. Несколько десятков минут, но и этого хватило с лихвой. Там можно заработать и не такие увечья.       Я только сейчас отметила, что почему-то он казался мне… стариком?.. Обманчивое суждение. Тело крепкое, жесткое, поджарое. Не оставляет какой-то десятой доли жиру или чему-то лишнему. И его невероятно хочется касаться до покалывания в пальцах, до чешущихся ладоней. И я касаюсь… без какого-то сопротивления. Неровности, рельеф россыпи шрамов, малая часть гладкой кожи, только у самой шеи, словно волосы спасли или… я вспомнила, колодки, которые видела в казематах. Я со злостью стёрла выступившие слёзы, начиная безумно ненавидеть мать.       — Мерзко, верю… — тихо проговорил Фенцио, рассматривая отголоски моей всколыхнувшейся энергии с почти несдерживаемой насмешкой.       — Не мерзко… — я скользнула руками за спину, расстёгивая удерживающие на талии платье пуговицы.       Шелест упавшей материи. Тело прижимается к его телу, напитываясь этим разрывным контрастом пережитой боли и потребности в утраченной нежности. Слёзы уже не останавливаются. Как и пальцы, сжимающие кожу, как и руки, скользящие по моей спине, задевая пока еще болезненные места соединения крыльев с лопатками. После старых обмороженных еще не всё пришло в норму. Я со вздохом проваливаюсь в солнечную энергию, позволяя ему вести. Бельё падает к ногам, срываясь к платью. Когда он успел обнажиться, я даже не заметила. Только возбуждение вжалось в живот до тесноты, когда уже не понимаешь ничерта, кроме собственных, вот таких низменных желаний.       Постель узкая, жёсткая. И прелюдии нет вовсе. Просто рывок в тело, заставивший меня изогнуться и вскрикнуть. Выдох в шею снова жаром, зноем, скошенная трава ударяет по обонянию. Стон в волосы. Тяжелое перемещение. Снова толчок в тело. Слишком болезненно и глубоко. До самого предела. Я не до такой степени возбуждена, чтобы это было в большей мере приятным. Фенцио уткнулся лицом в мои волосы, почти не вслушиваясь в вялый болезненный протест. Движения на грани с помешательством. Грубо, беспрекословно. Слишком… в гневе, который раскалённым металлом проскальзывает в зное, который мне так понравился.       «Мстит. Матери через меня…», — проносится в сознании под аккомпанемент очередного собственного крика, — «Если бы той еще было хоть какое-то дело до меня…».       — Посмотри на меня… — я в очередной раз дёрнулась от слишком резкого толчка: — пожалуйста, посмотри…       Реакции ноль. Только дрожь по мужскому телу от погладивших неожиданно спину пальцев. Только резко распахнувшиеся над постелью белые крылья. Словно впервые раскрывшиеся, сбившие со столиков стопки книг. Движения замедлились. Покрывшийся испариной лоб вжался в изгиб моей шеи. Пальцы непроизвольно нырнули в пепельно-белые волосы ангела, чуть поглаживая кожу головы.       Упругие толчки становятся чем-то для начала терпимым, и от прижавшихся к ключице губ становится еще легче. Горячее дыхание опаляет кожу. Зной, скошенная трава, металл исчезает. Только он, только его чувства на воле, только желания. Без ненависти. Я чуть подалась бёдрами навстречу, призывая продолжить. Ангел ускорился, сжимая пальцами грудь, чуть перекатывая, массируя ими сосок, заострившийся до боли, отдающейся до самого мозга.       От ускорения я снова изогнулась, поджимая пальцы на ногах, выкрикивая его имя в висок, чувствуя, что накрывает плавная, лёгкая, после такого напора разрядка. Двинувшись еще несколько раз, он замер, тяжело дыша в мою шею. Внутри разлился жар. Я дрогнула, понимая, что теперь назад пути действительно нет. Слишком глубоко под кожу, слишком резко в мысли. Заполнил. Не оставил в голове ничего кроме себя. И едва ли впредь я буду видеть в нём только непреклонного и сурового ангела-учителя. По венам разлился, по нервам и затуманенным оргазмом мозгам. Всем своим существом.       Он откатился, чуть подрагивая, садясь на край постели. Крылья свернулись за спиной, чуть погладив мои колени, которые я мгновенно сжала, едва он вышел из тела. Широкие ладони устало потёрли лицо. Маска холодного безразличия сорвалась, разбиваясь у ног, оставляя просто уставшего долгой, сломанной предательством жизнью мужчину. Я на дрожащих руках приподнялась в постели, прислоняясь спиной к изголовью. Зрелище завораживало. Столько сдерживаемой мощи. И если бы не Ребекка Уокер… Кем бы он стал?..       Взгляд невольно прошёлся по спине мужчины. И стало понятно, почему я никогда прежде не видела, чтобы он летал. Продолговатые шрамы от плеч до самой поясницы. Из которых, как из кусков покорёженной плоти, пробивались два белоснежных крыла. Крылья у него были… Но пользоваться ими с такой травмой, очевидно, было почти невозможным, слишком болезненно. Снова.       Я подалась вперёд, скользнув пальцами по краю шрама на пояснице, проводя выше, чувствуя, как под подушечками прошлась волна жара, и пошли мурашки на широкой спине:       — Откуда это?..       Снова насмешка с ведром горечи сверху:       — Ты еще не проходила иерархию ангелов и демонов более детально, верно? — я помотала головой, и он продолжил: — Цепочка у света предельно проста: от Непризнанных, низшие ангелы, ангелы, ангелы Власти и Силы, ангелы Престола и Господства, Херувимы и Серафимы. Выше только Шепфа и Непостижимые Сферы. Как ты обратила внимание, цепочка снова раздваивается. Есть воины, есть… правители? Пожалуй, самое верное слово. Законодатели и вещающие волю Всевышнего. Я был Престолом — воином. Им нужны более… мощные крылья. Сильные, жёсткие. Для боя и быстрого полёта. Их расположение ты и ощущаешь пальцами.       Я сглотнула. Кажется, вся моя прежняя боль и каждое последующее отращивание крыльев стало детским смехом по сравнению с этим. Рваные узловатые шрамы, бугрящиеся, словно мне самой содрали со спины кожу, порезали на ленточки и криво пришили на место, махнув рукой: как-то само прилепится. Я переползла за его спину, чувствуя непреодолимую тягу видеть всё целиком. Зрелище пугало и завораживало одновременно. Но больше всего было почти осязаемой боли. Но не отталкивало нисколько. И теперь становилась понятна его первая дрожь, когда я коснулась пальцами этих повреждённых участков, пусть и через рубашку. Их никто не касался…       Сегодня мною двигала спонтанность, очевидно… Пальцы огладили нижнюю часть шрамов, грудь прижалась к белым перьям. Я потёрлась лицом о верхний край рубцов, целуя грубую узловатую кожу, обнимая ангела за пояс. Он вздрогнул, зашипев сквозь зубы:       — Больно?..       Я попыталась отстраниться, но он удержал мои руки, прижав к своему животу. Невольно улыбнувшись, я приблизилась снова. По комнате знакомо потёк зной. Видимо, так для него выглядело… доверие? Удовольствие? Вожделение? Я не знала… но чувствовала, что почему-то невероятно хочу восполнить нехватку того, что вызывало этот зной в его жизни прежде. Кошачья привычка. Щёки чуть царапали рубцы, но губы… губы чувствовали эту перенесённую не так давно боль, которую без остатка хотелось забрать и растворить в себе.       — Раньше они даже не разворачивались… — глухо, чуть срывающимся голосом проговорил ангел.       Я замерла, вспомнив белый купол над головой.Просто стечение обстоятельств?.. Пальцы пробежались по верхней части крыла, по самому ребру, чуть надавливая, вынуждая выпрямить… нет реакции, словно мышцы снова не слушаются. По нижней части, задевая переплетение маховых перьев, пытаясь уловить хоть какую-то отдачу… Ничего… Я сглотнула, прижавшись губами к коже, в которую уходило основание крыла. Лёгкая отдача в ладонь вызвала непроизвольную улыбку.       — Раньше их не лю… не касались… — я поднырнула под крыло, перебрасывая ногу и усаживаясь на его бёдра, чуть удерживаясь за плечи, чтобы не полететь на пол. — Должно быть, это выглядит так странно…? Оплот морали всей школы, Непризнанная…       Фенцио усмехнулся, придерживая меня за поясницу:       — Ты слишком много говоришь, Вики… Уокер… — последнее слово он словно выплюнул, и мне было сложно его винить.       Я чуть отвела глаза:       — Пожалуйста, не равняй меня с ней… Это… не справедливо…       Мягкое движение пальцев от виска к подбородку. В ответ усмешка. Не та, что прежде. Не добрая и не злая… Настоящая?..       — Я допустил ошибку сравнивая изначально. Это было глупо… — брови снова нахмурились, — и причинил тебе боль, прости…       Я чуть дёрнула уголком губ, чувствуя, что внутри что-то ломается и перемалывается. Мы были похожи прежде. Теперь это стало слишком… явным? Нас объединила боль, причинённая одним единственным человеком… Серафимом. Во мне она была свежа, а в нём выдержана годами. Той самой раскалённой сталью, что вклинилась в энергию, когда всё лишь началось.       Потянувшись к его губам, я прижалась теснее, погладила пальцами лицо, зарываясь в волосы:       — Как ты видишь меня? Как чувствуешь?.. — я провела языком по чуть припухшим от поцелуев мужским губам. — Мне никто не говорил, какая у меня визуализация энергии… а мне любопытно.       Он задумался, поглаживая мою спину пальцами:       — Воздух на рассвете… когда мир еще спит и даже в городе запах совсем иной и под ним зелёные яблоки… не зрелые, кисловатые,— он выдохнул в мои губы, чуть сжимая ладонями мои ягодицы, — свежесть с кислинкой.       Я улыбнулась, поглаживая плечи ангела. Бёдра скользнули ближе к его паху. Губы прочерчивают на моей шее долгие влажные поцелуи. Дыхание снова сбивается, как и мысли. Остаются только голые чувства, словно скрипка, вынутая из футляра — чьи пальцы возьмут смычок? Какая музыка сорвётся с инструмента?.. Предстоит узнать.       Изначально нежное вхождение. Он пытается задавать ритм, но я чуть качнула головой, перехватывая ладони и двигаясь в нужном ритме. Пальцы переплетаются, как и тела. Снова губы путешествуют на грани трепета, знакомства: подбородок, шея, ключицы, плечи… охватывают поочерёдно предельно твёрдые вишенки сосков, иначе, чем в первый раз. Всё совершенно иначе.       Бёдра опускаются медленнее, рассоединившиеся ладони поглаживают тела, исступлённо исследуя подушечками пальцев каждую неровность, каждую шероховатость. Предел ощущения. Я вздрагиваю от теплой волны энергии, проходящей вдоль позвоночника вниз, собирающейся внизу живота. Узелок незримо затягивается. Мысли путаются. Хочется передать, показать, что мне хорошо, что я счастлива. Приоткрытые мужские губы, хриплое дыхание. Мягкое движение, удерживающее его лицо в одном положении, я умею это плохо, не научилась пока. Мыслепоток рванулся из сознания в сознание. Всё… от беседки до этой минуты, перекатывающийся по нервам зной, прикосновение губ, которые я прежде не желала и в самых бредовых мыслях, но тех, которые вынудили меня… отпустить ситуацию.       Неуверенная улыбка, скорость нарастает, он входит чуть глубже, продолжая поглаживать уже иначе. Не как временное утешение, поймавшее его волну боли. Нет, не возлюбленная. Пока между. Пальцы проскальзывают по маршруту силы, от шеи до поясницы, чуть задевая перья моих крыльев. Ранки еще не затянулись, доставляют боль и дискомфорт. Но он отступает быстро. Он прочерчивает дорожку поцелуев от середины моей груди, накрывая поцелуем губы.       Снова взгляд. Срывающий барьеры удар чужих мыслей влетает в сознание. С самого начала. С появления в школе. Ненависть, забота, снова ненависть, страх, отвращение, принятие, снова забота, страх от вида меня плачущей, острые лезвия жалости и отторжения. Плачет дочь предательницы. Такая же преданная. И он сделал шаг на встречу. И тоже самое, по кругу: свежесть, кислинка, лёгкий ветерок на рассвете, колышущий… скошенную траву, который переходит… в зной всего через пару часов…       Я качнулась от неожиданности, когда поток оборвался на его ощущениях от прикосновения моих губ к шрамам от крыльев Престола. Если бы не удержал, наверняка упала бы. Пальцы пробежались по верхней части шрамов… сейчас… Крылья ураганом развернулись за его спиной. Я улыбнулась от снова посыпавшихся на пол вещей. Снова приоткрытые губы, в суровом взгляде нежность, которая бьёт по мне тараном. Заставляет ускориться максимально. Опять ощущение упругого глубокого вбивающегося тела. Хриплые стоны в шею, пальцы путаются в пепельных волосах.       Разрядка белой вспышкой заставляет меня обмякнуть. Снова жар, разливающийся по телу. И взгляд, обещающий, что так начинается история двух отвергнутых, нашедших друг друга…       — Ты мне нужна. — мягкий поцелуй в висок…