Сегодня ночью ты засыпаешь один

Все было готово. На столе творилось пиршество. Кай не поскупился на угощения - обещал же, что Тоша с ним не поголодает. Утка с яблоками торжественно возлежала на своем блюде, царственно затмевая остальные кулинарные изыски, соленья, соусы, канапе, сервированную нарезку и прочее, прочее. Все сладкое схоронилось на кухне - чтобы Акула не добрался раньше времени. Хотя надкусанные пирожные явно на что-то намекали. Две тарелки. Аккуратно расставленные приборы и бокалы. На этот раз для сока. "Вином" служил брусничный компот, а "взрослое" заменяло детское шампанское. Лестница. Ее держит Кай. На ней стоит Тоша. Вешает последнее украшение рождественской ели - красивую золотистую звезду на верхушку. Под елью несколько разбитых шариков. - Кааай - Тоша, умудрившийся повесить звезду, ни разу не уронив ее, все таки чуть не упал на саму ель, сильно перегнувшись через край стремянки. Ель была не такая большая, все дело в том, что мальчишка забрался только на третью ступеньку и тянулся оттуда. Он слишком гордился своим ростом, чтобы забираться выше. Кай ловко поймал его, обхватив со спины за талию. - Испугались за меня? - спросил мальчишка то ли с хитрым, то ли с извиняющимся выражением лица. - А я звезду повесил. Сам. - он гордо посмотрел и наклонил голову с какой-то непостижимой грациозностью. - Еще как испугался. - низкий голос дал хрипотцу. Кай, так и не убрав руки с талии хитреца, чуть сильнее сжал пальцы. - Вы гордитесь мной? - не унимался Акула, вертясь в руках Кита. - Горжусь. Слезай. - Точно гордитесь? Честно-честно? - в голосе - сама наивность. В глазах - чистый плут. Тоша сильнее выгибается, чтобы лучше видеть Кая. - Точно. Честно-честно. Аккуратнее, упадешь сейча-а.. Грохот. Тоша удобно устроился в самом на данный момент неудобном месте Кая. Невинно смотрит через плечо: "Все хорошо, Кай?". Улыбается, наглец. Самой очаровательной улыбкой. Кай ерошит его волосы, любуясь ею. После голова Акулы резко откидывается назад. Теперь любоваться можно шеей. Кай рычит французской r' и щекочет эту Великолепную Шею своим дыханием. - Хорошо, малыш. Да только тесновато с помощью некоторых. - Кого? - Хитрость льется из уст, затопляя комнату. Даже в таком положении дразнит. Ведь боится, тигренок, а все равно дразнит. Правая рука Кая по-хозяйски устроилась на тигрином животе, поглаживая и чуть почесывая. Аккуратный укус в шейку. Укус. Укус-поцелуй. И красивый красный след, постепенно становящийся фиолетово-желтым. Тоша дрожит. Вжался в Кая. боится. На активных действиях тяжело дышал и хрипло попискивал. Кай почти на грани срыва. Тоша сам не понимает, как действует. Положение их тел. Запах Тошиной кожи, ее тепло. Близость. Настроение момента. Кай снова зарычал. Сдерживается. С трудом отрывается от столь приятного изучения Шеи. Слегка отодвигает Тошу от опасного контакта с Тоже Очень Заинтересовавшейся Им Персоны, давящей в штаны. Стискивает зубы и шумно выдыхает. - Не ушибся? - уводя тему - Мягко ты упал, малыш - сдавленный смешок. Персона не желает обрывать Интересный Момент на середине. [Утка остынет. Мандарины нужно почистить. Котенок не умеет чистить цитрусы. И апельсины нужно. У нас, вроде, был еще грейпфрут. Один или два? Какая же у тебя задница. Один, кажется. Большой такой. С ладонь. Ох уж эти твои длинные пальцы]. Тоша чуть расслабляется, но пока молчит. Еще напуган. Кай мягко целует его за ушком, а потом в щеку: "Давай вставать. Уберем осколки, кажется, ты пока летал на самоорганизованном самолете, задел еще парочку шариков. Но они все равно мне не нравились. Теперь мне не придется загромождать ими ёлку. А потом сядем кушать. Уже совсем скоро Новый год, а мы еще старый не помянули" - Пока Кай забалтывал мальчишку, он успел уже встать и даже почти поднял самого Тошу. Тот совсем засмущался, покраснел и смотрел на Кая такими детскими глазами, что тот даже осекся, потеряв мысль: "Идем, в общем" - не особо понимая, о чем говорит и утопая в синеве родных глаз проговорил Кай. Час спустя они уже во всю уплетали праздничный ужин, не дождавшись двенадцати. Вторая тарелка не понадобилась - одной вполне хватило. Как и вилки. Держал ее Кай, но кормил он больше Тошу, чем себя самого. Тоша возмущался, когда замечал это, но быстро умолкал, стоило Киту поцеловать его в щеку или умело вложить в открытый рот новую порцию еды. Но в этом случае Акула возмущался взглядом не менее эмоционально и пытался что-то мычать, усердно пережевывая пищу. За минуту до "ровно двенадцать", когда Тоша громко отсчитывал время вместе с курантами и смеялся, сидя на диване, Кай, стоя рядом, мог думать только о припухлых губах, произносящих цифры. Восемь. Девять. Кай облизнулся. Десять. Наклонился ближе. Одиннадцать. Тоша взглянул на него. О Боги, этот взгляд. Двенадцать. Эту цифру куранты пробили в одиночестве. Кай впился губами в губы Тоши, аккуратно лаская то верхнюю, то нижнюю губу. Тоша до этого ни разу не целовался. Тоша до этого не знал, как это делается. Тоша стал понемногу отвечать. Салюты сегодня били не только за окном. Они били в груди, в голове, в каждой клеточке тела двоих, встречающих этот Новый Год вместе. В мыслях Кая был только Тоша. В мыслях Тоши был только Кай. Потеряв равновесие, Тоша упал назад. Кай уперся ладонями по бокам его головы и, отжимаясь на руках, продолжил целовать свое счастье, углубив поцелуй языком. В этот момент мир рухнул и перестал существовать. В этот миг в космических просторах рухнувшей вселенной существовали только двое: Тоша и Кай. Кай и Тоша. Нет. Существовало одно. Одна душа на двоих. Это была любовь, связанная прочной лентой незаметно бегущего времени.