Не сегодня

Dimidium animae meae (лат. Половина моей души)

 — Когда ты перестанешь убегать, Саш? — серые глаза напротив беспомощно раскрылись еще шире, и он улыбнулся, наполняя стаканы. Алек был безумным, потерянным, невозможно сильным и невозможно одиноким. Алек был, просто был — и этого довольно. Наверное, когда-то он был другим, но Александру Ден не знал. Видел, чего уж скрывать, даже облизывался вместе со своими ребятами, наравне со всеми участвовал в увлекательнейших обсуждениях «ох уж эти летчики, к нам бы ее, мы б ей показали, что такое настоящие мужики», вместе со всеми смеялся и присвистывал вслед покачивающимся стройным бедрам в столовке, разглядывал в тренажерке тяжело вздымающуюся грудь. Все видел, во всем участвовал — но не знал. Знал ее мужа, до сих пор помнил хорошего, в общем-то, пацана, так и не ставшего мужчиной. А он пытался, пытался быть: и мужчиной, и солдатом — не срослось. Один снаряд, один шальной снаряд, попавший не туда. И от пацана остались только изуродованные останки, а он долго сочинял похоронку, которую, повинуясь странному наитию, не стал отправлять родителям, нет. Пошел и отдал жене. Саша тогда странно, криво улыбнулась — мешали швы и пластырь на щеке — забрала конверт, сухо поблагодарила и ушла, а он остался смотреть ей вслед. Впрочем, недолго он тогда о ней думал, бесконечные бои, редкие часы отдыха, снова бои. Потом летчиков увезли, а они остались. Потом он слушал сплетни в столовке, о погибших и выживших, и они всей частью поминали Алекса, поминали своих и чужих, отчаянно и безнадежно, чтобы кое-как проспаться и снова лезть на передовую. А потом летчики вернулись, и Саша уже перестала быть Сашей. Перестала быть. Где-то тогда же, может годом позже погиб Славик, его друг и брат Славик — не спасли. А еще спустя немного погиб он сам. Вот только не до конца. Алек был первым, кого он увидел после репликатора, тощий и сероглазый мальчишка, который орал на них благим матом и заставлял ходить, двигаться, жить. Который доказывал им, что жизнь не кончена, ничего не кончено — и они верили, что им оставалось-то? Ден много мнений слышал о модификации, но прислушивался только к собственному. Люди могли что угодно трепать, а он точно знал — это было спасение. Это была победа. Черт, это было единственное, благодаря чему они победили, хоть для кого-то — это он тоже знал точно — это изменение и стало проклятием. Он помнил, очень хорошо помнил Алека, рыдающего у него на груди. Помнил расчерченные скальпелем бледные руки, с которых еще капала кровь, помнил, как орал на него, в голос, не сдерживаясь, а потом держал, когда тот отбивался, плакал и пытался сбежать. После той истерики что-то неуловимо изменилось в них обоих. Алек делал вид, что все хорошо, и иронично улыбался. Ден делал вид, что ничего не знает, улыбался в ответ и не шел бить Скаю морду. Своего рода компромисс.  — Когда ты перестанешь убегать? — спросил он после парада, и Алек пожал плечами, глядя куда-то сквозь него.  — Хуй знает. Ден рассмеялся — емко, однако, — и потащил его за собой в сторону ближайшего знакомого бара. Форма — не лучшая форма одежды для пьянки, конечно, но и так сойдет. В ближайшем переулке он стащил с себя и Алека кители, тот ржал и отбивался, но в итоге даже помог завернуть в них маски, и они зашли в первый попавшийся магазин. Официально — за сигаретами и пивом, на деле — за пластиковым пакетом, в который и спрятались основные улики в виде темных свертков, медалями вовнутрь. Пиво выкинули в урну, сигареты рассовали по карманам. Он протащил Алека по доброй половине улиц в центре, а тот все нервно теребил пальцами рубашку и никак не верил, что прохожие не опознают форменные штаны, ремни и сапоги в отрыве от кителей и других деталей. Потом расслабился, успокоился, даже расстегнул верхние пуговицы и закатал рукава. Таким — криво улыбающимся и немного агрессивным, он был ближе и роднее. Таким он Дену и нравился. Ден улыбнулся шире и наконец потащил проклятого героя напиваться. Алек жадно смотрел по сторонам, будто пытался впитать в себя празднующий город, чужие улыбки и взгляды. Ден смеялся и спасал его от пытающихся познакомиться девушек, вел за собой за ручку по узким переулкам, пока они не уперлись в массивную дверь. Любимый бар, единственный, в который он возвращался раз за разом, и до войны, и после. Алек оглядывался, украдкой трогал потрескавшуюся кожаную сидушку, водил пальцами по царапинам на темном дереве стола. Со своими большими глазами, растрепанными волосами, приоткрытыми влажными губами и растерянным лицом он выглядел почти как ребенок и вызывал странное, иррациональное желание обнять и затискать. Ден улыбнулся, потер ладонью штаны и заказал водки. Бутылку для начала. Разлил, выпили, не чокаясь, а потом он повторил свой вопрос: — Когда ты перестанешь убегать, Саш? — серые глаза напротив беспомощно раскрылись еще шире, и он снова улыбнулся, наполняя стаканы еще раз. Алек торопливо схватился за свой, выпил снова. Ден смотрел, как стремительно намокают ресницы, как собираются тяжелые капли в уголках глаз, и как Алек стирает их ребром ладони. Смотрел и молчал, а потом все-таки подался вперед и притянул ебнутого алого лидера к себе, заставляя уткнуться носом куда-то в грудь и сцепляя руки у него на спине. Алек уперся ладонями в живот, толкнул раз-другой, неуверенно и как-то не всерьез, а потом вцепился в его рубашку и разрыдался. Почему-то каждая их встреча наедине включала в себя эту опцию. Ден улыбнулся, погладил его по трясущейся спине и прижал крепче, не позволяя ни вырваться, ни отстраниться. Сколько уже раз они сидели также, менялись только декорации, а Алек по-прежнему держался до последнего, а потом рыдал, отчаянно, безысходно, пытаясь выплеснуть хоть часть того, что сводило его с ума. Безуспешно, но пытался. В первый или второй раз, еще в медчасти — после Ская и еще раз Ская — Ден даже верил, что у него получится, потом — понял, что это невозможно. Алек ломал себя, сам, упорно, усердно. Алек хотел жить. Алеку было больно. А Ден смотрел на него, видел Славку и только крепче держал, когда это напряжение прорывалось слезами.  — Никогда, — наконец хрипло шепнул Алый в безнадежно мокрую рубашку. — Никогда не перестану. Не хочу их видеть, Ден. Не могу. Его боль, его ненависть, его отчаяние казались почти осязаемыми. Если бы он мог хоть чем-то помочь, хотя бы разделить эти чувства на двоих, чтобы не было так жутко и так одиноко. Ден улыбнулся.  — Что ты знаешь о «не могу», щеночек?  — Слышь! — в голос наконец-то вернулась жизнь, и он улыбнулся шире. Алек улыбался и пил, как не в себя. Они вместе ходили курить, смеялись над, наверное, только им и понятными шутками, а Ден все вспоминал прошлые разы, такие же болезненные, такие же отчаянные и такие же безбашенно веселые в конце. Начала никто и никогда не видел, никто кроме него не знал, как колотило в истерике Алого после допроса вражеского генерала, как его выворачивало за ангарами, пока Ден держал его за плечи, как он рыдал и сам себе твердил, что это было необходимо. Ден не спорил, никогда не спорил, просто был рядом и подставлял плечо. Официально, никто не знал имя летчика, наносившего ядерные удары. Неофициально — это он спаивал свежеиспеченного героя до состояния, когда тот снова смог хотя бы дышать и плакать. Официально, Александра Киреева умерла под Гродно. Или над Гродно, он никогда не задумывался, как правильно. Неофициально… неофициально и негласно, он разбил морду Блэку, когда узнал, что Алеку отказали в возможности лечь в репликатор после войны. Драил потом полы в части, лишился одного из гипотетических орденов — да и похуй. Заслужил. Жаль, право, жаль, что его не было рядом после самого первого парада, жаль, что до морды Ская руки так и не дошли. Жаль, что ему стало его жаль. Слишком много слова «жаль». Ден улыбнулся, разливая по стаканам остатки первой бутылки, Алек пьяно улыбался напротив, облизывал губы и смотрел шалым, расфокусированным взглядом. Бармен вопросительно посмотрел на бутылку, но Ден не успел даже кивнуть:  — Шам-пан-ско-го! — по слогам крикнуло поддатое чудище, а потом улеглось грудью на стол, почти сшибая стакан и заглянуло прямо в глаза, насмешливо, но и неожиданно серьезно. — Ты выпьешь со мной, любимый?  — Пьянь голубая, — вздохнул Ден и потащил его курить, пока согнувшийся от смеха бармен искал затребованную шипучку.  — Пьянь, — подтвердил Алек уже на улице, с трудом справившись с зажигалкой и прислонившись куда-то между стеной и самим Деном, опираясь и на то, и на другое. — Голубая. На мужиков тянет, Дениска, — он рассмеялся, но смех был невеселым, слишком надрывным. — А низяяя…  — Слишком глубокая мысль, Саш. Потерпи до шампанского, — он улыбнулся и окончательно растрепал Алому волосы. Тот захихикал уже по-настоящему, прижимаясь щекой к плечу и цепляя пальцами рубашку.  — Потерплю — и что? Дашь? Ден попробовал многообещающе посмотреть в ответ, но не выдержал и непристойно заржал. Алек держался, как мог, кусая губы. Хватило на пару секунд — дальше хохотали вместе. Когда отсмеялись, Ден обнял свое чудовище и проклятие за талию и потащил обратно. К шампанскому. Отчего бы и не выпить? Уже под утро, когда они расползались по домам, Алек вдруг повис на шее, привстал на цыпочки и шепнул в самое ухо:  — Никогда, Ден. Я никогда не перестану от них убегать. И никогда не убегу. Это проклятье какое-то…  — Не снимаемое? — спросил он, обнимая Сашу за талию и пытаясь найти хоть какую-то точку опоры для двух пьяных тел.  — Как в сказках, — тот хихикнул, — знаешь, только поцелуй прекрасного принца… Ден ему не ответил. Ден уже целовал. Глубоко, жадно — так, как давно хотелось, с тех еще времен, когда сероглазый мальчишка страдал по Скаю. В принципе, он ждал, что Алек оттолкнет, сбежит, но он отвечал. Не менее жадно, всхлипывая и прижимаясь так тесно, что было почти невозможно дышать. Ден чуть не рухнул на землю вместе с ним, кое-как устоял на ногах и решительно отодвинул от себя дрожащее тело. Алек устоял тоже, только смотрел болезненно и странно.  — Извини, — хрипло сказал он абсолютно трезвым голосом и развернулся. Уйти ему Ден не дал. ***  — И как ее зовут? — голос Иришки был совершенно спокойным и ровным. Впрочем, он и не ожидал ни ревности, ни истерики. Вот уж, воистину, муж и жена — одна Сатана. Что Славка, что она — одинаковые до ужаса, до жути. Иногда, он закрывал глаза, когда они разговаривали, и ему казалось, что голос Иры опускается на пару тонов, становится мужским, более грубым, немного хрипловатым. Иногда, ему казалось, что Славик жив. Жаль, что лишь казалось.  — А… — он запнулся на миг. — Саша. Ира улыбнулась, иронично вздернув бровь. Стояла в дверях ванной и разглядывала засосы на шее, следы укусов на груди. Ден почти смутился. Да уж, увлеклись. Что за бес вселился в Алого, в него самого. Что за черти толкнули их друг к другу. В теле была приятная усталость, а в голове звенящая легкость.  — Бабник, — Ира улыбнулась.  — Мне извиниться? Она засмеялась и замотала головой.  — Шел бы ты спать, а то Станни придет спрашивать, что за монстр напал на ее любимого дядю Дена…  — Ну придумаю страшного сероглазого волка, — он улыбнулся, вытираясь.  — Ага. Значит сероглазая! — Ира злорадно захохотала, он замахнулся полотенцем на нее, и она сбежала, напоследок показав язык. Они поженились сразу, как он вернулся. Ни любви, ни влюбленности — никаких чувств. Просто она была женой Славы, и он не мог оставить их с дочерью одних. Просто она его понимала и не задавала вопросов. Никаких. Наверное, он мог бы даже поправить ее сейчас — Ден растянулся на диване и закрыл глаза, — мог бы сказать «сероглазый». Наверное, она бы поняла. Но он помнил о Славике. Помнил о том, что она была его женой. И промолчал. Есть вещи, которые просто не должны вылезать на свет. Он и Слава — грубоватые пять минут ласки украдкой и крепкая мужская дружба напоказ. Он и Алек… Воображение пасовало. В голову лезли отдельные кадры прошлой ночи: прижатая к груди напряженная спина, какой-то неверящий взгляд.  — Ты не можешь… — сказал Алый, когда он обхватил его удерживая.  — Я все могу, — ответил Ден. И, может быть, дело было именно в том, что он верил в свои слова, но Алек не стал убегать. Они целовались на улице, это было почти странно, но много ли прохожих можно найти в безлюдном парке ближе к пяти утра? Они ехали на такси к Алеку домой, и, якобы спящий у него на плече, Алый украдкой кусался и прикасался к шее горячими губами, а Ден с нажимом, медленно гладил обтянутую рубашкой спину. Хуй знает, что подумал водитель, на чай они ему оставили достаточно, чтобы мыслительный аппарат отключился напрочь. Как у них в лифте, когда в какой-то момент он просто очнулся и понял, что прижал Алека к зеркалу, отражающему почти закатившиеся серые глаза, порванную к хуям рубашку, бледную грудь и его слишком темные руки на ней, спускающиеся к ширинке руки. Ему потребовалось все самообладание, чтобы не нажать кнопку «стоп», а отпустить, позволить хрипло смеющемуся Алому привалиться к стенке, выравнивая дыхание, а самому засунуть руки в карманы и не смотреть, не смотреть, не смотреть — чтобы не наброситься снова. Такое сумасшествие, охуеть просто…  — Дядя Ден! — звонкий, детский, картавящий еще голос.  — Тише милая, дядя спит.  — А поче… Он улыбнулся сквозь сон, переворачиваясь на живот и обнимая подушку. *** Алек улыбается, легко, немного безумно. На нем только штаны, как последний рубеж обороны, которые предательски топорщатся на самом интересном месте, наглядно демонстрируя, что крепость, в общем-то, уже пала. Ден смеется, разглядывая разворот плеч, линию шеи, перекатывающиеся под бледной кожей мышцы. В одежде Алек выглядит хуже, чем без нее, более уязвимым, менее сильным. Даже в форме.  — Так, а дальше что? — с любопытством естествоиспытателя спрашивает Алек. Ден кидает в него подушкой, Алек рефлекторно ловит, а он, пользуясь моментом, опрокидывает его на спину.  — Дальше? Ммм… — заглядывает в серые глаза, которые сейчас почти черные от темноты и расширенных, дальше некуда, зрачков. — Дальше трахать тебя буду, знаешь, что это такое?  — Это когда пися в писю дяденька? — пищит Алек и отпускает подушку, обнимая его за шею. Прижимается, тесно-тесно и как-то слишком доверчиво.  — Это когда пися в попу, солнышко, — грубовато шутит он и затыкает фонтан ответных шуток поцелуем. Алек стонет, выгибается, отвечает. Он хрупкий и сильный одновременно, чувствительный — и будто отлитый из металла. Ден скользит ладонями по совершенному телу, разглядывает, гладит, вылизывает каждый сантиметр. Алек вскрикивает, всхлипывает, подается навстречу. Ресницы дрожат, он то жмурится, то широко открывает глаза. Откидывает голову, открывая горло, и тут же наклоняется, тянется за очередным поцелуем. И Ден целует, теряя голову, целует, ласкает, раздевает его и раздевается сам, потому что одежда уже определенно лишняя на этом диване.  — Смазка. Есть? — шепчет в затылок, прикусывая шею, а ебанутый алый лидер стонет и ржет одновременно.  — Оружейная, техническая, оливковое масло, массажное разогревающее, для непристойностей? — вполоборота, вздергивая бровь, уточняет он.  — Разогревающую, блядь. Горящую жопу сам остужать будешь! Алек хохочет, и он хохочет вместе с ним, утирая выступающие слезы, и быстро облизывая губы, когда тот на четвереньках ползет к краю дивана и свешивается, копаясь в тумбочке.  — Какой вид… — восхищенно тянет Ден и ловит его, не давая распрямится. Прижимается грудью к спине, тянется и отбирает холодный тюбик. Щедро льет на пальцы, скользит по коже, размазывая, заставляя Алека стонать, кусать губы, прогибаться и пытаться ускользнуть от его рук. Он хочет, чтобы Алек перестал шутить. Он хочет, чтобы Алек перестал думать. И у него получается. Пальцы скользят, Алек насаживается на них, абсолютно блядски, приоткрыв рот, с глухими прерывистыми стонами. Он что-то говорит, но сбивчивое дыхание крадет звуки, и получается что-то невнятное: не то мычание, не то его собственное, растянутое во времени имя. Когда сдерживаться и держаться больше нет сил, Ден вталкивается в него, медленно, мучительно медленно — и это сводит с ума. Алек стонет, кричит, шепчет. Он двигается в только ему понятном рваном ритме, Алек выгибается пытаясь одновременно прижаться и к его груди, и к его руке, всхлипывает, когда не получается — и Ден окончательно сходит с ума, отчаянно вбивая его в диван. Потом они долго лежат, не шевелясь и пытаясь восстановить сбитое дыхание, а Алек счастливо смеется, сглатывает, пытается что-то сказать. Но Ден точно знает, что любые слова будут лишними, и затыкает ему рот поцелуем. Не сегодня.