Не сегодня

Deos manes placari victimis humanis (лат. Тени умерших требуют умилостивления богов человеческими жертвами)

— Что ты делаешь сегодня вечером, душа моя? Ден поперхнулся зубной пастой, сплюнул, откашлялся. Алек был в своем духе, восхитителен и внезапен. Позвонить ни с того ни с сего спустя полгода с закрытого номера, и вот так вот.  — Спиваюсь с тобой? — он улыбнулся, отчего-то четко представляя себе раскинувшуюся на диване фигуру, накручивающую на палец прядку волос.  — Правильный ответ, — короткие гудки. Долбоеб. Феерический. Ден выругался себе под нос и пошел одеваться. Ни Иры, ни дочки дома не было — жена поехала в консультацию и взяла ребенка с собой. Его только никуда не брали, лишнее звено в этой пищевой цепочке. Он поймал такси, назвал адрес — тот же бар, в котором они тогда сидели. Странный и извращенный вечер воспоминаний, даже бармен был тем же, а вот Алека, когда тот пришел, Ден не сразу узнал. И дело было не в паре пива, а в угольно-черных перистых прядях, обрамляющих как всегда слишком бледное лицо.  — Милая, ты покрасилась? Алек рассмеялся в ответ, опустился на стул и задумчиво провел пальцами по царапинам на столе.  — Еще и постриглась, милый, — кокетливо протянул он, жеманно улыбаясь. — Тебе нравится? Ден одним глотком допил пиво и показал большой палец. Алек лег на стол, укладывая голову на сложенные руки. Что-то было не так: слишком неживая улыбка, слишком пустой взгляд.  — Что случилось, Саш?  — Прогулялся. Налей, а? Нажраться хочу, — он вздохнул, отобрав у медлящего Дена бутылку, и разлил водку по стаканам. Свой сразу же и опустошил. — Чувствовал себя третьим лишним когда-нибудь?  — Не без этого, — Ден пожал плечами. Алек смотрел в стену и его взгляд был все таким же болезненно-пустым.  — Решил вот сменить имидж, погулял. Нахрена мы выжили, Денис? — голос сорвался, упал до хриплого шепота. — Нахрена мы выжили…  — Чтобы жить, — он пожал плечами, глотнул, водка обожгла горло. — И живем же, Саш.  — Хреново как-то живем. Всем хорошо, все счастливы. А мы тут на кой?  — Тебе надо к психологу, а не ко мне. Алек улыбнулся, прикоснулся своим стаканом к его.  — Сдохнуть мне надо. Сдохнуть. Извини, — он выпил до дна и налил себе снова. — Как ты? Ден пожал плечами, толком не зная, что рассказывать. Почему-то боль и отчаяние Алека он всегда чувствовал, как свои. Остро и прямо в душу. Его всегда хотелось спасать, дать ему выплакаться, успокоить. Жаль, никогда не получалось.  — Живу. Жена беременна. Не от меня.  — Ебать, — Алек нервно засмеялся. — Брат, я нихуя не понимаю в ваших высоких отношениях. Ты счастлив? Ден пожал плечами, выпивая и наливая. Полбутылки куда-то испарились, он сам не понимал куда. Он ничего не понимал.  — Наверное. Всегда хотел много детей. Особенно сына.  — За тебя, — Алек улыбнулся, поднимая стакан. Ден улыбнулся в ответ, послушно чокнулся и выпил. Они долго говорили, приканчивая все новые и новые порции. Ден рассказывал про дочь, про жену, про пинающегося ночами сына и работу — работа была по-настоящему светлым пятном. Потом заговорил Алек — и боль выплеснулась. Он говорил о людях на улицах, о жизни, в которой ему не было места. О своей работе, мерзкой и некрасивой местами, о Блэке, увлеченно вычеркивающем модов из числа людей, о Юки, порхающей на крыльях любви. Только Ская не упомянул ни разу, и когда они в очередной раз курили на улице, Ден не выдержал.  — А Влад? Алек улыбнулся, немного грустно.  — Понятия не имею, Дениска. Я устал. Крутилось на языке, а он был слишком пьян, чтобы остановиться. Еще обижен. Немного. Наверное. Полгода, сука, полгода, неужели это было так плохо?  — Я удивился, что ты тогда ни разу не назвал меня его именем. Алек криво ухмыльнулся, вздернул бровь.  — Я удивился, что ты ни разу не назвал по имени меня. Туше. Ден дернул уголком губ в ответ и выкинул недокуренную сигарету. Хотел уйти, но Алек поймал за руку и остановил. От чужих пальцев тянуло прохладой, болью, усталостью. Он резко дернул его на себя и поймал, крепко сжал в объятьях, привычно прижимая чужую голову к своей груди. Только в этот раз Алек не плакал. Разучился? Зато и отталкивать не пытался, вцепился в футболку на спине так сильно, что Ден почти слышал треск ткани; прижался и дышал, сипло, прерывисто.  — Я не хочу. Больше. Ни в кого. Влюбляться, — четко и раздельно произнес Алек, и он чувствовал каждое слово кожей, прямо над сердцем. Горячее дыхание и вибрация звука.  — А это обязательно? Алек поднял голову, непонимающе моргнул, раз, другой. А потом рассмеялся и впился в губы жадным поцелуем. *** Он не собирался возвращаться. Правда, не собирался. Просто, допивая очередной стакан, шалея от влажных и долгих поцелуев со вкусом водки, кофе и табака, проверил комм и увидел пропущенный от Иры. Некстати проснулась совесть, Алек то ли увидел, то ли почувствовал — и запихнул его в такси.  — Сегодня, позже, — сказал Ден ему, прежде чем уехать. Алек кивнул и остался на тротуаре смотреть ему вслед. Он не собирался возвращаться. Именно это он твердил себе, стоя на пороге гостиной и глядя, как его — Славика — жену обнимает чужой мужчина. Как он гладит ее по животу, а она сладко-радостно улыбается, ойкает, сдвигает его руку левее и ниже. Он не собирался возвращаться. Он не должен был это видеть. Ему стоило позвонить, а не мчаться домой.  — Ира, господи, я так счастлив, — прошептал мужик.  — Я тоже, — ответила Ира. Ден почти решил выйти из тени, но посмотрел на них и остался в кухне, за дверью. Почти не дышал даже, чтобы не портить вечер еще и им. Если бы Славка не умер… Если бы.  — А где моя девочка? — спросил мужчина, и Ден замер.  — Она спит, спит уже. Господи, ну едь ты, милый, завтра все. Они прощались, целовались. Они шептали признания в любви, а он стоял все там же за дверью, безмолвной статуей, и пытался справиться с собой, с отчаянной болью, поднимающейся откуда-то изнутри, со звериной яростью. Его девочка. Его. Славка…  — Почему? — спросил он негромко, когда она осталась одна. Глухо ударился и покатился по столу стакан, она схватилась за сердце. Еще вчера он бы подошел к ней, обнял, помог опуститься в кресла. Еще вчера он бы волновался и бегал вокруг, как курица наседка. Еще вчера. Не сегодня.  — Денис, ты меня напугал…  — Почему? — перебил он, подходя вплотную, нависая над ней, глядя прямо в глаза. И только Бог знает, что она увидела — в его. Но улыбка исчезла с ее лица, а взгляд потух. Она молчала, смотрела и молчала. Долго, так невозможно долго, а сердце стучало в горле, с перебоями, то останавливаясь — то вновь начиная свой бег. У любви цвет розовых лепестков. У боли — серая хмарь. У ненависти — насыщенный алый.  — Вас здесь не было! — взвизгнула она неожиданно яростно. — Я не была ему нужна, никто не был нужен! Вы воевали!  — Он приезжал, — сказал Ден, скользя взглядом следом за алыми тенями. Алый Алек, алое звено, алая кровь капает на пол, на землю, на руки. Хрипит Славик, один глаз вытек, второй щурится и смотрит на него со страхом и обманчивой смелостью. Не довезут…  — На день, на два! Мне жить хотелось, мне было страшно! Им тоже, Господи, как же им было страшно… Серые остановившиеся глаза мальчишки, который никогда не станет мужчиной. Светло-карие, слишком сухие, слишком мертвые. Серо-стальные, полные боли и непролитых слез. Ярко-зеленые, остановившиеся навсегда. Единственный карий глаз. Еще живой, припорошенный копотью. Хриплый шепот.  — Ирка. Об Ирке позаботьтесь. И о дочке… Последний стон. Рука сжалась на чужом горле, он смотрел как жизнь уходит из ее глаз и ничего не чувствовал. Совсем. Она была еще жива, когда он швырнул ее на пол, когда тонкая шея переломилась с пронзительным хрустом, а из рассеченного столиком лба брызнула на светлый ковер кровь. Он сел рядом с ее телом и закурил, остро сожалея лишь об одном: сегодня у них с Алеком уже ничего не получится. Не сегодня. Никогда. Жаль.