Камни вечности

Знаете, как бывает порой трудно существовать, дышать, осознавать хоть что-то. Я много думал о том, как же мы существуем, как живем и что мы увидим, прикоснувшись к тьме небытия. Я был магом, умелым могущественным магом, наиболее приблизившимся к силе выдуманных богов, хотя кто знает, мне так и не удалось увидеть лик тех, кто создал нас, наши народы и наши правила. Я часто задумывался над структурой мироздания, но все более меня удивляли камни. Сложно объяснить, чем они являлись: Равновесие держало этот мир и потоки магии в равном единстве; Жизнь создавала новых существ, освящала их своей милостью; Пространство позволяло проходить в иные миры и измерения, хотя иногда я встречался со своими версиями в Ином мире. Весьма печальное знание, если знать, что большинство из них мертвы. Сила давала нам могущество, возможность колдовать и создавать иные версии себя и камней. Душа отвечала за то, насколько едины будут души людей, примитивные вещи в виде любви и сострадания. Время позволяло проникать в прошлое и изменять будущее. Самое притягательное для многих, но практически неинтересная вещь для знающих, более того, один из самых слабых камней. Постепенно я начинал собирать разбросанный пазл по частям. Софье мог понадобиться камень Пространства или Жизни, которые бы могли вывести её из Преддверия, но мне оставалась непонятна цель. Даже если получится, то у Ивана не было никаких знаний о том, как управлять ими, никаких знаний не было и у неё. В их руках – это абсолютно бесполезные вещи, больше похожие на Камни Барензии из Скайрима. Вещь красивая, можно использовать как амулет, но без знаний и в разобранном виде не приносящие пользу. Во мне была мысль, что Русь была этаким сосудом для камня Души, который бы мог оказывать влияние на других, вплоть до одержимой любви. Тогда он мог оставить на Иване свой след, заставляя раз за разом искать тех, кому он может подарить свою заботу и любовь, но я больше склонялся к версии о больших психологических проблемах, которые вечно ставили его в плачевное положение. Конечно, вопрос существования этих артефактов всегда интересовал меня, но даже духи не знали, как и когда они появились, многие не видели даже их в глаза. Это не упрощало мою задачу, наоборот, проблем становилось на ступень больше. Если разрушить камень, то это отразится на мире, может даже спроецировать свою магию на другое измерение. Ну, допустим, вы разбили камень Равновесия, и кому-то другому передалась эта магия в совершенно другой мультивселенной. Звучит весьма безумно, но Иной мир один на всех, а значит, события, происходящие в нём, несут отражение на всем. Поэтому мы столь обеспокоены текущим состоянием наших дел, а дела ещё плачевнее, чем в тридцать девятом году. Мне хотелось банального понимания, и я бы быстро придумал. Но херовый же из меня детектив. У меня не было мотива, тела (того, кто был одержим Византией), только свидетельские показания, и то, я не мог быть уверен до конца, что Ивана тащит только одна страна. Может, у них там коллегиальная ответственность за пиздец. Хотя Рим никогда не был предрасположен к магии, а мой отец и подавно. Он предпочел не называть меня сыном, узнав, что мне передалась магия. Для него это было грязным, он уже принял христианство по католическому образу, и жалкие язычники. Он строил на моей земле свои храмы и аббатства, а я проводил вечера у древних дольменов и кромлехов, уча песнопения и чужих богов, уча заклинания, что уберегли бы меня от уничтожения души, правда, они не помогли мне, горящему на огне, спасти свою, мертвую в ту секунду, когда черные языки пламени кинулись на мои ноги. У меня был лишь один союзник, он стал мне братом, спутником на пустой дороге, где я был отвергнут всеми. Такой же как… Ещё живой, не покорённый Францией. Трудно сказать, чем он был, не викинг, но похожий, германец, когда-то рожденный на исходе века. Жестокий разбойник, совершавший набеги на морские границы франков, вечно с улыбкой, которая многим казалась кровожадной. Язычник, хоть народ его и не всегда разделял молитвы господину. Его величество, норманн, Рагнар, ещё до того, как погиб от мечей Франции, до того, как меня лишили ещё и сердца. Я не всегда был закрытым, и я не лгал Ивану. Мне было одиннадцать по меркам человека, но я любил его всей своей душой, как и он. Ничего выходящего за рамки, лишь клятвы, что он дождется, что я буду рядом всегда. Он учил меня осторожно, со всей строгостью и мудростью. Нельзя было отлынивать и не выполнять упражнения, но мне это было так интересно. Мой учитель, давший самые обширные знания в магии, мой возлюбленный, которого я так никогда и не поцеловал. Тот, с которым я так и не смог создать великое государство. Я ненавижу Франциска искренне, за Филиппа, за гибель Рагнара, которого он мог не убивать, оставив жить на правах вассальной страны, но он не пожелал оставить сильного противника, он все же поступил мудро, как мне ни было больно признавать это. И сейчас, стоя перед его склепом, я не мог найти силы войти внутрь и поговорить. Если мать я попросту видеть не хотел, то его я желал более всего, но осознание того, что я полюбил другого, било сильнее. Я веду себя как глупый подросток, но если б мир был так прост. Рука, что держала свечу, дрогнула при свете луны. Всегда страшно глядеть в глаза прошлого, когда передо мной стоял колдующий Иван, но иного выбора не было. Я переделал его, сделал похожим на нечто волшебное, эльфийское, как всегда любил он. Внутри царила привычная тишина для таких мест, хотя бы гулей не завелось, уже радостно, хотя я тщательно следил за всеми помещениями, разве что химчистку не устраивал. Он сидел на троне, уже понявший и принявший мой призыв. Все такой же, могучий викинг. Светлые волосы, собранные в длинную косу, выбритые виски, шрамы и чуть кривой нос. Рубаха из домотканой ткани из шерсти с толстым поясом, штаны из сукна, руки, покрытые порезами от сражений, усталый, но пронзительный взгляд голубых глаз. Он казался одновременно самым ужасным противником и самым близким мне существом, знающим все мои плюсы и минусы, знающим меня настоящего. Я сделал шаг вперед, выходя из сумрака. Свеча полыхнула зеленым, и я отставил её на круглый каменный столик. — Арториус, — он буквально пропел мое имя, вставая. Теперь глаза светились бесконечной нежностью ко мне и той светлой любовью, которую я теперь видел в других глазах, и что пугало меня сильнее, чем самая открытая ненависть. — Здравствуй, добрый друг, — я бросился в объятия, вдыхая запах моря, трав, металла, крови. Даже после смерти он пах так ярко, знакомо. — Я так скучал по тебе. — Не нужно, мой мальчик, — он сжал меня крепко, но бережно, прекрасно помня, как однажды своими руками случайно сломал мне одно ребро и долго ещё извинялся, таская лукошки с ягодами. — Я знаю, ты занят. Ты великая держава, пусть вы и считаете бои глупостью, — он, как и многие, были недовольны таким послаблением режима. Раньше войны считались очищением. Слабые не были достойны жизни, слабые народы считались не способными создавать что-то великое, а только разрушали все вокруг себя. Жуткие нравы древности, хотя есть моменты, с которыми я бы мог согласиться. — Мне нужен твой совет и твой взгляд на ситуацию, мне нужна помощь, — он вздохнул, по-учительски глядя на меня, усаживая на трон, который занимал ранее. — Как давно ты видел Византию? — Уже давно, — задумчиво проговорил Рагнар, пытаясь вспомнить, вертя в руках кинжал. — Мы стараемся держаться рядом друг с другом, хотя есть и те, кто предпочитают не видеть остальных. Сам знаешь, многие так и не могут смириться со смертью, некоторые не смогут никогда. Но Софья спокойнее всех отнеслась к кончине. — Значит, тот шанс, что она сама может влиять на кого-то с целью выйти из Преддверия, мал? — Расскажи мне всё, и тогда я смогу дать тебе чуть более дельный совет, — и я рассказал. Всё, только умолчал про чувства, просто не сумел сказать это ему в глаза. Никогда не смогу, тем более я вроде собирался их не развивать. Рагнар молчал добрых минут пятнадцать, а может, и больше, к сожалению, часов здесь не было. Было видно, как ему не нравится вся ситуация, но как-то успокоить его я не мог, сам находился в панике. — Смотри, как дела обстоят, — начал он. — Я не могу помочь тебе с тем, какую цель преследует она, и точно ли эта цель её, но я могу помочь тебе с возможной и, скорей всего, вероятной причиной, — я замер на месте, стараясь внимательно слушать. — Скажи мне, что бывает, когда маг заключает с кем-то сделку. — Он заключает контракт. Он может быть письменным, устным или совсем не иметь формулировки, даже обычная просьба может сойти за договор сделки, отчего магу нужно быть внимательнее. — Верно, — кивнул Рагнар, направляя кинжал на меня. — Византия обратилась к тебе с просьбой: ребенок в обмен на магию. По условию договора о передаче сил через дитя, ты должен был подвергнуть его жестокой смерти: сожжению, сдиранию кожи и так далее, смотря на то, какой именно ритуал, — я поморщился, вспоминая, каким чудесным малышом был Вук до того, как алкоголизм и нрав отца завели его на дорожку агрессивной псины. – Ты принял младенца, отнял его от материнской груди, но жить оставил. Ты не выполнил договор, Артур. — Хочешь сказать, она пришла совсем не за Иваном, а за мной? — сердце пропустило удар. Какой я болван! Боги, как я сам до такого не додумался, это же было на поверхности, и не нужно было строить лишних предположений, опираясь на банальную ревность или желание выйти из мира мертвых. — Она могла прийти за тобой, за своим ребенком, за твоим ребенком, — стал перечислять Рагнар. — Перед тобой не злобный демон, а обманутая страна. Не думаю, что она ненавидела так своего малыша, особенно если он был рожден от любимого мужчины. Она была в отчаянии, она видела лишь единственный выход, мы не в праве судить её, а должны помочь. Поговори с ней, она откликнется на твой зов, но только сделай это седьмого января или когда там у православных рождество? Они очень восприимчивы к своей религии, так что пока отдохни. — Думаешь, она скажет мне, что хочет? — Они всегда хотят быть услышанными, иначе бы просто взяли то, что хотят. Тебе пока стоит побеспокоиться за себя. Ты всё ещё единственный, кто знает, как управлять Камнями. Достань их и перевези туда, где никто, особенно ты, не найдешь. Попроси сделать это тех, кому доверяешь. Но сам ты знать не должен, одержимость может произойти с тобой, ты не настолько пока неуязвимый, поэтому пока сохраняй спокойствие и здравый рассудок. Не пей ничего, не пытайся принимать травы, которые бы поменяли твое восприятие. — Я вроде это и так делаю, — фыркнул я. Видимо, мой премьер-министр имел с ним ментальную связь. Рагнар только мягко посмотрел на меня, потрепав по волосам, как делал всегда, когда я говорил, по его мнению, какую-нибудь забавную вещь. — Годы идут, а ты все такой же чудной ребенок, — он слегка подвинул меня, усаживаясь на трон. – Но я чувствую в тебе нечто иное, ты будто бы влюблен. — Глупости, — слишком резко ответил я. – Нет ничего такого, это просто нервы. — Артур, послушай, я мертв, — он осторожно взял мое лицо в ладони, целуя в кончик носа. — Ты не должен оставлять свою жизнь где-то за горизонтом, свое право любить и быть любимым, свою возможность иметь семью. Ты ещё молод, ты ещё дышишь и будешь жить долго, она у тебя будет длинной. А я буду рад, зная, что в этом мире есть тот, кто позаботиться о тебе, кто даст тебе то, что не смог дать я. Пусть ты будешь принадлежать кому-то в мире живых, но моим ты будешь в мире мертвых, а если попадешь с ним, то кто отменял гаремы, — я пихнул его локтем, чувствуя, как начинаю краснеть. Гаремы, ага. Представляю себя султаном в окружении огромных мужиков под два метра с желанием меня подъебать. Вкус у меня, конечно, тот ещё. Светловолосые шкафы с магией. Просто кошмар. Да, мне стоило подумать о своих вкусах раньше, но ведь их уже не исправить. — Ну что ты? – он довольно улыбнулся. Нет, правда, они же похожи. Только вот Рагнар умный, а вот Иван больше на меня смахивает в нашей паре: нихуя не знаю, не умею, только вот мне было одиннадцать, а он уже за пенсионный возраст перевалил. — Я не собираюсь заводить отношения, — заметил я, наблюдая, как пламя опускается все ниже. – От них только одни проблемы и нервы, не лучшее время сейчас. — А когда оно было легким? – поинтересовался Рагнар. — Когда жгли толпами, когда страна убивала страну, вырывая ей сердце? Когда Рим захлебывался в крови или, когда он же сжигал Древнюю Грецию за измену на глаза собственного сына? Когда каждый день была новая война и новый блестящий набег варваров? Никогда нам не легко жить, потому что нами правим не мы, а люди, а они по сути своей жестокие. Им не важно, за что убивать. Раньше делали за веру или внешность, теперь бьют тех, кто не согласен с общими догматами и правилами. Люди никогда не будут жить в мире, им это не нужно. Тогда у них пропадет интерес, тогда политика станет сама по себе вещью не нужной. Зачем защищать государство и отстаивать его интересы, если мы все живем мирно? Люди хотят убивать, большинство из них, они хотят быть выше других только по тому, что имеют над собой другого господина. Рабство меняется, но всегда остается в своих проявлениях. У вас никогда не будет времени на отдых, всегда что-то где-то будет гореть или взрываться. Если нужен мир, нужны одинаковые люди, а сделать это невозможно, поэтому живи одним днем. — Долго писал мне лекцию? — поинтересовался я, укладывая голову ему на плечо. — Я знаю это все без тебя, не первый год живу, но жить легче от этого не становиться. Не всегда нежелание делать правильно обусловлено незнанием. Порой это только попытка избежать тех последствий, которые могут за ними пойти. Да и что значит правильный выбор? Любой выбор будет правильным, потому что никто из нас не знает, как будет верно. — Верность определяют множество факторов: общество и его сознание, твои собственные мотивы, желания, воспитание. Не всегда та вещь, что будет правильной для одного, будет таким же правильным и для другого. Иногда нужно об этом помнить, — шептал Рагнар, нежно перебирая мои волосы пальцами, а я только ощущал мертвецкий холод, который даже призрачные иллюзии не могли развеять. — Пламя все ниже уходит, вскоре нам вновь придется проститься, — зеленый огонь жадно облизывал нижнюю часть свечи, поглощая её полностью. Вавилонские свечи — такая редкость, их приходится долго мастерить, хотя ранее было сложно такое даже себе представить. Когда Ишкибаль познавал миры астрономии, именно ему принадлежала заслуга создания гороскопов, он научился создавать свечи, разные по своим магическим свойствам, но близкие к сферам. Но были одни, что изготавливались из человеческих жертв, крови и смерти, способные соединять живых и мертвых. Пахли они темнотой и немного мятой, последнее было нововведением сугубо мной, ведь когда варишь на кладбище мыло пять лет подряд, может стать немного скучно. Увидел бы Вавилон такое кощунство, то тут же шибанул бы посохом. Я отошел от практики магии с носителями: посохи, шары, волшебные палочки – все весьма небезопасное, да и зависеть от них не хочется, я ведь уже не начинающий. — Нам нужно прощаться, — Рагнар встает и идет к своей гробнице. — Постарайся не сотворить больших дел, Арториус, я не хочу видеть тебя раньше времени там. Иной мир весьма скучен в границах мертвых, даже карт никто не принес. Может, в следующий раз просить будущих покойников вместо драхм. — Я не знаю, приду ли я к тебе после своей смерти, — это было правдой. Я прошел дальше, чем остальные. Я не мог занять положение рядом с ними, как бы не хотел увидеть вновь мертвых друзей, прошлых товарищей, тех, кто оказался слишком слабым перед изменением времени. — Нас всегда будет ждать одна вечность, — улыбнулся Рагнар. – Не важно, какой она будет перед твоим взором, — свеча погасла, оставляя меня в кромешной тьме могильников. Я остался сидеть на холодном камне, дрожа от произошедшего. Я трачу много сил на подобное, до этого меня уже покалечил Иван. Однако было ещё что-то, будто кто-то сидел в самом дальнем углу, мерзко улыбаясь. Моя фантазия буквально рисовала образ этого существа: длинное, с огромной пастью, растянутой в натяжной улыбке, глаза, смотрящие в одну точку, не мигая. Подобие человека, слишком изуродованное магией. Отчего-то накатил страх. Но это были только мои фантазии, не имеющие реальности. Ведь так?

Иной мир.

Иной мир – разный. Он может быть вашей самой заветной фантазией, а может предстать скучным, серым нечто. В большинстве своём это зависит от воображения, колдующего или призывающего. В конце концов, быть может, именно мы придаём этому миру его облик, его цвет и форму. Голос, которым он говорит с нами. Никогда ведь не поймёшь: правда или нет, или мы всего лишь один долгий сон, который когда-то закончится и спящий в изумлении откроет глаза. Я бы хотел быть чьим-то сном, быть бессмысленным планом. Пожалуй, тогда бы моя жизнь имела смысл. Пожалуй, тогда многое стало бы яснее. Я вот только сам себе не ясен. — Рагнар! — голос плыл, пока Иной мир дышал совсем другим. Мёртвым, неправильным, особенным воздухом, который и воздухом-то назвать преступление. Меви не любила его, но когда ты мёртв, приходится привыкать. Меви считает его слишком непостоянным, требовательным. На её щеке зияет шрам, оставленный ножами викингов, как напоминание о том, что она продала своего сына. Может, она и жалела, что так поступила с Артуром, обрекая его на ужасную судьбу, а с другой – быть может, гордилась тем, каким он стал. Оправдает ли это её предательство, нелюбовь к собственному ребёнку? Вряд ли. К её чести, она не пыталась его найти. — Ты чего-то хотела? — они парили в чем-то безразмерном, нечто среднее между густым туманом и темной материей космоса. Трудно стоять, когда у тебя нет тела в обыденном понимании. Мёртвым физическая оболочка не нужна, но в этом есть своя радость: исчезает боль. Не всем нравится страдать вечность, это только кочевники считают слабостью, но что они? Они скачут на своих конях где-то там, за пределами мёртвых городов, и им радостно. Рагнар бы хотел коснуться своих кораблей и ощутить в волосах морской солёный ветер. — Мой сын звал тебя, я хочу просто узнать зачем. Он редко прибегает к связи с нами, — Меви смотрит требовательно. Этот взгляд унаследовал Артур в полной мере. И гордые речи. Она статная, высокая, с рыжими мелкими кудрями, похожими на непослушную гриву дикой кобылы. Она и сама была дикой, как и её рыжеволосые дети, а Артур остался маленьким светлым кроликом. Тело её гибкой, плавное. Глаза тёмные, поросшие вековым мхом, только уродливый огненный шрам портил идеальную красоту. Ей не была интересна сложная политика, она мало кому интересна. Важной была честь и связь со своим прошлым, что в наследство получил уже Скотт, как старший ребёнок. Кельты были равнодушными к царям, они принимали только магию и её силу. Артур так ненавидел свою мать, что опирался на знания и политику, он стал серым кардиналом, не забывая про силу меча и магии, но не ставя их во главу. Артур ненавидел, но ненависть его была здравой, холодной и утихающей. Он мог её понять, но простить было выше его сил. — Его беспокоит происходящее, ты и сама, быть может, ощущаешь, — как же Рагнару хотелось в реальный мир. Хотелось обнять Артура, увидеть вновь Скотта, который был столь забавен в своей ярости. —Мне будет легче, если ты укажешь мне на причины, — она выглядела обеспокоенной, явно напуганной происходящим. Она всё же любила своих чудных детей. Рагнар вздохнул, теряясь. — Он заключил сделку на передачу магии через ребенка, но не выполнил. Пощадил ребенка, и его мать умерла, — Рагнар мог бы поругать Артура, но он так гордился им. Его мальчик всё сделал правильно, пусть и навлёк на себя гнев. — Вот дурак, —с болью в голосе проговорила женщина, опускаясь на колени. – Он всегда был таким, делал все, что мог, наперекор. Его ненависть заставляет его совершать глупые поступки, и вот он, один из них, — конечно, говорила она это не от злобы в сердце, а от тревоги, которая поселилась в сердце матери. — Объясни мне, — попросил Рагнар, опускаясь рядом. — Ты единственная, кто знал все аспекты этого таинства. И мне нужно знать, чтобы как-то помочь ему, — многие ритуалы были тайными. — Этот ритуал всегда заточен, что тот, кто берет обещание, приносит жертву. Не важно, кто это будет: ребенок или сам маг. Нельзя отказать, когда ты уже дал своё согласие. Иной мир не простит такое пренебрежение. —Значит, вот зачем она пришла? За душой Артура в качестве уплаты долга? — да, пожалуй, всё стало намного хуже. —Нужно задаться вопросом, кто мог призвать, — бормотала под нос Меви. — Мои дети в опасности. Погибнет Артур, и погибнет надежда на сохранность Камней. Умрут и мои остальные дети. Мы не должны допустить этого. —Боюсь, мы не совсем в состоянии подействовать на него. Он наверняка наложит на себя максимальное количество заклинаний для защиты своего сознания, так что мы не сможем проникнуть в его сны, — Рагнар не сомневался, что Артур – мальчик не глупый. Он понимает всю опасность ситуации, в которую завёл себя по собственной же доброте. — Но мы можем заставить того, кто любит его, действовать, — Меви резко вскочила, чуть не ударяясь лбом. — Ты можешь явиться ему во снах, принести образ погибшей Византии, — мужчину это позабавило. Можно подумать он только что с ним не говорил. Зачем ещё проникать в его сны и мешать ему? Иногда лучше дать пространство для манёвра. — Около него сила камней, она не дает мне пробиться сквозь нее, — Рагнар тяжело вздохнул, опуская руку на плечо женщины. — Мы не можем избежать того, что предначертано. Таково предназначение. Оно рано или поздно находит всех. От него не сбежать, не скрыться, не обмануть его. Артур должен совершить то, что начертано, даже если судьба уготовила ему смерть. Ты отправила его на этот путь, но не тебе менять его направление, — может, он слишком эгоистичен, но как бы ему хотелось увидеть его рядом с собой, иметь возможность прикоснутся и ощутить, но ведь то будет не живое тепло. Он хочет, чтобы Артур остался тёплой искрой жизнью. — Я много раз молилась о прощении, — сдерживая слезы, говорила Бретани. — Я молилась, чтобы боги вернули мне моего ребенка, что давно утерян и вынужден блуждать в тени до конца веков, но они немы к моим просьбам, — она закрыла глаза, отворачиваясь. — Я виновна в том, что не смогла полюбить ребёнка, который не имел на себе вины. Он не был виноват в том, как был зачат. Не был виноват в том, что родился похожим на отца. Я не имела права взваливать эту ответственность на его плечи. — Боги никогда не отвечают на зов. Боюсь, им слишком безразличны наши судьбы. Тебе ли это не знать? — Есть ли они или мы покинуты? Я думала, Иной мир сможет дать нам ответ, но он также молчит. — Он никогда не отвечает прямо. Зима – вещь незабываемая на моих землях. Гилберт ворчит, что русская зима – самое нелогичное явление во всём мире. Ну, ну, это он так ворчит, потому что из-за неё в большинстве и проигрывал. Она приходит, когда пожелает, обычно внезапно для моих служб, вызывая маленький апокалипсис из транспорта и людей. Приходит либо в середине ноября, либо в конце декабря и длится до самого апреля. У моего отца весьма ужасные понятия о прекрасном времени года, сильно извращенные, но жить приходится. Она оставляет на мне большой след, как и вся моя земля. Порой в декабре мне хочется сбежать в глушь, в Сибирь, где кроме вековых елей и пары заблудших медведей, пугающих гостей, ничего и не будет. Я вдохнул морозный воздух, осматривая свою заброшенную резиденцию где-то в ебенях. Не подумайте, я бы мог поселиться где-то поближе: около Екатеринбурга, Норильска или Красноярска, например, однако какая разница, где дышать воздухом с примесью смерти и запахов заводов? Мне даже интересно, как бы выглядели воплощения этих городов: с сигаретой в руках, с уничтоженными легкими? Очень интересный вопрос, ведь города больше всего зависимы от состояния своего места. Города вообще тема интересная, учитывая, что ни у кого их нет. Страна может «родить» в своём понимании город и радоваться, но никто особо не стремился это делать. Или заводили, но это были страны? Кто знает? Двадцатый век – век «угадай, что выкину». Там каждый день что-то новое, какой-то новый передел или очередное погибшее герцогство. Если разбираться с разобранной Германией, так вообще нихера не понятно, кто из них кому кем приходится. Ну да ладно, я мысленно отвлекал себя лишними рассуждениями, оттягивая момент уборки. Когда я был моложе, то часто праздновал Новый год здесь, в этом уютном охотничьем домике. Мы устраивали набеги на соседние магазины в двухстах километрах от нашего пункта, охоту на пушных зверей, когда это ещё считалось элитарным. Сейчас же это весьма заброшенное место, где придется долго наводить порядок. Из своего основного дома меня вежливо попросил уйти Штефан, объясняя это тем, что доставать Камни Вечности будет он и не при мне, так как он не Артур, у него нет девяти жизней, а меня может переклинить. Видимо, Артур не стал скрывать произошедшее. По логике я бы должен был возмутиться, что такой артефакт забирают, но по той же логике использовать я их не мог, нихера о них не знаю, а ещё они плохо на меня влияют. Пока больше походило на созданный мною самогон, который делался просто сам, без понятных технологий, с молитвою. На последней у меня, к слову, держалось все государство, образование, экономика, ибо без божьей помощи тут не разобраться. Есть возможность, что Бог бы попросил не приплетать его сюда, но пока никаких возмущений мне не поступало. Гилберт стоял рядом, возмущенно утопая в сугробах. Я надеялся, что он утонет настолько, что не сможет подъебывать меня насчет Артура, ведь я с дурости рассказал про свои попытки, за что был поднят на смех и мне зачитали огромную лекцию, которую я, естественно, не слушал. Гилберт всё же попытался поддержать меня, сообщив, что Артур ломает голову и в обычной жизни, не говоря про отношения. Если хочешь понять Британию, то ты должен сломать себе мозг и пытаться думать на сорок шагов вперед. Дом был двухэтажный, из плотно сложенных бревен, с большими окнами, переживший множество перестроек, но все также сохранивший свой уют. Я редко заезжал сюда, полностью доверив его правительству. Не хотелось будоражить те воспоминания, которые я уже и забыл. Правда, дорога к нему была не прочищена годами, отчего снега накопилось предостаточно. Я поднял руку, пытаясь придумать способ убрать это магией. — Ты уверен, что это разумно? – раздался голос Гилберта сзади. Он тяжелее переживал мою магию, убирая её последствия. – Я имею в виду, в прошлый раз, когда ты решил остудить чай, у нас на столе появился айсберг. Я не против, что ты решил улучшить свои боевые способности, но я беспокоюсь за нашу безопасность. Не хочется случайно умереть от взрыва. — Если я не буду тренироваться, то я никогда и не научусь, — я маг, мне все можно. А ещё мне хотелось тоже завести дракона, которые в обилии тусуются у Артура. — Или тебе просто лень, да? — Ну конечно, — хмыкнул я, складывая руки перед грудью. —Может, ты все же возьмешь лопату? — сделал последнюю попытку Гил, но я уже его не слушал. Взмахнув рукой, я осторожно поднял над землей слой снега до самой земли. В этот раз тяжести или усталости не было, что я воспринял как добрый знак. Видимо, долгие практики давали свое, а Штефан сказал, что я весьма успешный ученик в плане практики, но бездарь по теории. Я действительно путал призраков и не знал руны, зелья и языки, зато я мог махать рукой, создавая апокалипсис из снега. — Выпендрежник, — фыркнул Гилберт, недовольно отряхивая волосы, на которые нападали снежинки. — Если б ты так мог, ты бы делал это каждую секунду своей жизни, — он бросил на меня возмущенный взгляд, потопав к входной двери. Да, наверное, не лучшее сравнение. Всё же Гил иногда ловил нервный тик при воспоминании действий своего брата. — Если б у меня была магия, ты бы первым пошел сваливать все свои косяки на меня. — Я никогда так не делал, — запротестовал я. — Большинство своих проблем ты находил сам. — Я весьма самостоятельный мальчик, — Гил с трудом открыл дверь и грустно осмотрел помещение. — Если б тут было меньше света, я подумал, что это склеп. Хотя даже склепы у Артура более ухожены, чем твой дом, — я зашел следом, с грустью признавая правоту моего товарища. Везде огромный слой пыли, паутина. Интересно, как пауки тут вообще выжили? В воздухе стоял запах старины, хотя вроде, я тут был в году так десятом, все ремонтировал, ведь нельзя же совсем забрасывать. — Мы здесь будем полгода убираться, — вздохнул я. Да, я совсем обленился, теперь можно понять, почему Кузя так меня ругает. — А ты взмахни рукой, и все уберется само собой, — предложил Гилберт, вешая свое пальто на крючок, боясь, видимо, запачкаться. Я со страданием в душе и природной ленью сделал то же самое, готовясь к увлекательному времяпровождению. — Кстати, — вдруг начал Гилберт, кидая мне тряпки и моющие средства. — Я у тебя там пару томов по магии спиздил. Ну, ты язык-то не знаешь, а я только так могу почитать что-то интересное. Так вот, там была интереснейшая глава «Про хлад Белый и мертво говорящих». Вещь очень прикольная, особенно после твоих рассказов о прогулке к твоему отцу. — И что же ты там нашел? — поинтересовался я, разбирая коробки, которые громоздились на столе. Здесь была хрустальная посуда, которая обычно долгие века стоит в серванте для особого случая, елочные игрушки, которые я отложил ближе к камину, гирлянды, постельное белье и вазы, всякие мелкие вещи декора, как свечи, подсвечники, рамки. Я детально вычистил здесь все, прекрасно понимая, что сюда приеду не скоро. — Ты говорил, что сам Артур упоминал, что может взаимодействовать с мертвыми, — начал он. — Так вот, я полистал эту книжку размером с чертов чемодан Елизаветы, когда она на неделю уезжает куда-то, потому что ей точно понадобится та плойка и десять пар туфель. В главе «Истории мертвых» я узнал пару вещей: первое – этим обладали те маги, кто имел кельтскую кровь, а ещё был убит жестоким образом в детстве. Второе – они по сути мертвы. То есть их проблематично убить, в плане, там нужен особый ритуал, а ещё они могут добровольно уйти в Пустоту или Иной мир, оставив себе путь отхода в виде рун. А потом там идет перечисление сотни видов рун, которые мне знать не за чем, а вот тебе да. — Хочешь сказать, Артур мертвый? — я замер с глупым лицом, протирая тарелку. — Хочу сказать, что это даже меня не удивит, — пожал плечами Гилберт, снимая со шкафа другие коробки. – Суть другая. Они очень восприимчивы к Камням. Судя по всему, либо Вавилон, либо Шумеры были первыми «мертвыми», и они создали камни, как сосуды для великой магии, чтобы она не утерялась, и повелели спрятать их в том месте, где Хлад живет. По мифам, это загрань, там, где начнется апокалипсис. А они, видимо, не поняли, о чем бормотали ебнутые правители, и решили зарыть их где-то на твоих территориях, где из живых были только фантазии. — Земли моей матери так похожи на край мира? Я не то, чтобы умный, но разве уже тогда не был известен Китай и Индия? Они явно подальше скромных славян, которые тусовались-то недалеко от греческих колоний. — Давай эти вопросы будешь задавать не мне, а тем, кто определял эту грань. Я просто говорю, что Камни, по идеи, все должны быть зарыты у тебя. — Отлично, интересно, как мой отец не отрыл их раньше? — хмыкнул я. Не сказать, что меня пугал тот факт, что страна, которая мне нравится, мертва. Вроде второй раз это сделать проблематично, да и я вроде достаточно проклят для подобного. Артур всегда как-то отличался от других: один взгляд его говорил о том, что он на три уровня выше нас всех. Помню, как Испания в ужасе причитал, что на его корабли напал дьявол с множеством щупалец из темной дыры, а Артур парил над своим флотом с черными глазами. Мы думали, что он просто напился, думали, что сошел с ума, но он был трезвее всех нас. Он ревел и рвал волосы, бормоча про дьявола. Потом Франциск каждый раз после визита к Англии рекомендовал сходить мне в церковь, дабы очиститься. — Короче, есть такая штука —Белый Хлад. Это предвещание, что весь мир покроет лед и будет только мертвая пустыня. Возможно, поэтому их всех и напугал твой всплеск магии. Они уже решили, что пришел апокалипсис и даже не удивились, что именно от тебя. Белый Хлад идет с Востока и Севера, покрывая всё смертью и ледяными призраками, блуждающими по земле вместо людей. — Отлично, не дня без нового конца света, — вздохнул я. Ещё пару таких лет, и я сам ебнусь. Теперь я отчасти понимаю приебнутость наших магических друзей, которые годами вывозили весь этот треш. Я б уже спился, если б не был алкоголиком со стажем. — Эй, в этот раз его будешь устраивать ты, — попытался приободрить Гилберт. — Будет хоть какое-то разнообразие, а то что всё дети Германии. Нужно передавать наше первенство в этом деле. — Спасибо, и я тоже рад, — я закатил глаза, доставая коробку с посудой. — Всегда в восторге от вашей поддержки. — От нашей? — Гилберт нервно обернулся. — Ты видишь здесь кого-то, кроме нас? Иван, давай, кто тут есть ещё? — Идиот, — вздохнул я. — Да, я вижу здесь тебя и твою тупость. Она, кстати, не говорила, когда собирается нас покинуть? — Сразу после твоих навыков пикапа, которые больше похожи на причину подать заявление в полицию. — Кто бы говорил про навыки пикапа! — Между прочим, Людвиг не против приехать к нам на Новый год. Католики свою главную попойку отметят двадцать пятого числа, так что мы спокойно отдохнем, и они придут к нам с новыми силами. Эх, Рождество все же пиздатый праздник. Все такие радостные, словно к каждом Иисус персонально пришел. Интересно, они всегда такие счастливые или где-то репетируют эти улыбки? Мне бы посмотреть, как Артурова королевская семья свои праздники отмечают. Я уже и забыл, что значит быть с монархией. Монархии — особое для нас. В первую очередь, вы всегда привяжетесь к людям, которые с вами на протяжении нескольких поколений. Когда вы держите на руках их детей и держите уже их руки, когда приходит последний час. Они как родные дети для стран, с чьей смертностью мы миримся. Некоторые тяжело переживают их гибель, некоторые просто берут себя в руки, ведь все люди смертны. Отношения Артура со своей монархией — это гиперопекающий отец, который всегда беспокоится за семью и готов самолично отправить всех, кто может им угрожать, в бездну ада. — Интересно, что сейчас делает Штефан? – я тяжело вздохнул, задумываясь над тем, что сейчас творилось у моего родного дома. Мне очень бы хотелось увидеть, какие они, источники всех моих проблем, ну или хотя бы части.

***Артур***

Мы со Штефаном стояли у кромки воды, выдыхая белые клубки пара из своих ртов. Время не самое радужное, однако снега не было, и можно было легко вскрыть лед, хотя температура та ещё. Ветра тоже не было, только холодное солнце, которое ярко освещало белый ковер перед нами. Было весьма неприятно в тонком пальто, однако это задание потребовало незамедлительного рассмотрения, так что времени выбирать одежду для нового климата не было. Штефан был чуточку сильнее закутан в огромный пуховик и широкий шарф, имея определенны опыт жизни в России. Мне оставалось надеяться, что я ничего себе не отморожу. — Они там? Ты уверен? — я кивнул, пробивая толщу льда магией, оставляя прорубь. Лезть за ними в воду было весьма опасно, да и бессмысленно. Где я найду того идиота, который полезет в ледяную воду за артефактами, которые хер знает, как себя поведут? Тем более, артефакт мог начать влиять на организм, а вечно тонуть никто не захочет. Штефан заметно нервничал, впервые работая с такой магией, но более подготовленных людей у меня не имелось. Выбор невелик. — Я чувствую их силу, их желание быть найденными, — пробормотал он, переминаясь с ноги на ногу. — Камни не могут желать, у них нет души, — запротестовал я. – Быть может, кто-то хотел, чтобы мы сюда явились, — не сказать, что от такого предположения становилось лучше. Мне не нравилось любое из них. Я хотел знать точно. — Слишком много желающих в последнее время, — усмехнулся Штефан. — Можно устраивать аукцион за право разрушить этот мир. — Я бы предпочёл обойтись без этого, — выдохнул я. — Если Вавилон решил, что эти Камни опасны, то они точно принесут нам только одни проблемы, — старый добрый Вавилон всегда отличался любовью к всяким «неприятностям», достигавших размером с небольшой взрыв звезды. Он окунался с головой в самые темные и древние знания, напитываясь ими. Что интересно, позже подобное отношение я увижу у ацтеков и индейцев, что проживали в Северной Америки. — Я  с ним лично не знаком, — я усмехнулся с этого. — Можно подумать, я с ним чай пил. — Ещё раз, напомни, что ты именно от меня хочешь? — Ты вампир, а не маг, оттого демоны, души и остальной шабаш не может вселиться в тебя, сделать одержимым. Камни нужно хранить максимально осторожно и безопасно, чтобы никто не посмел их активировать. Я не могу сделать это, я довольно сильно привязан к Иному миру, оттого прошу тебя забрать и спрятать так, чтобы я не сумел их найти, — конечно, часть меня алчно хотела завладеть ими, спрятаться у себя, но здравомыслие побеждало. Я ещё контролирую себя. — Да, ситуация конечно, — он почесал голову, нервно поглядывая на прорубь, из которой трое человек осторожно доставали что-то. Простым людям было не опасно находится рядом с артефактом, для них это были бесполезные камушки, а вот у магов крыша могла поехать. Мне было трудно объяснить, зачем мне несколько работников химической защиты на территории России, но благо все поняли и приняли. А может помнили, что мне бесполезно задавать вопросы, касающиеся магии. — Почему они именно тут оказались? — спросил Штефан. — Возможно, кто-то из бывших магов решил отнести их сюда, ведь во время первого собрания славян тут ещё не было. Может, надеялись, что в безлюдных пустошах их никто не найдет, — я предполагал, что Вавилон или кто-то из древних решил отнести их на север, но отчего-то не дошёл. — А потом пришли славяне и проблем стало больше, я-то знаю, сам их иногда создаю, — засмеялся Штефан, поглядывая на небо. — Единственный плюс, у них в декабре не так солнечно. Или нам повезло. — Скорее тебе повезло, обычно здесь весьма ярко, — да, Артур, ты уже мастер в вопросах, касающихся русской зимы. — Хорошо, я спрячу их, — согласился Штефан. — Надеюсь, за это меня пока не убьют. Кстати, —он будто что-то вспомнил. — Что тебе то Марья говорила? —Ничего вразумительного, только что Византия кого-то заберет, — отмахнулся я, стараясь не вспоминать то, что происходило ещё неделю назад. Не все воспоминания могут приносить хорошие ассоциации. Я только относительно рассматривал её слова, предпочитая не доверять призракам. Они в нашем мире лишь отголоски прошлого, а воспоминания могут разниться. Она могла отразить чьи-то слова или мысли, а могла и свои. В любом случае, мне стоило принимать это после тщательного анализа. — Забей, — хлопнул меня по плечу вампир. – Мне точности не нужно, только то, что тебя пришьют где-нибудь на дружеской пьянке. Сам подумай, стали бы тебя предупреждать, если б это было не что-то серьезное? Я ведь переживаю за тебя, никто из нас не хочет брать то, что несешь ты. Подумай об осторожности. Ты у нас единственный маг, который может контролировать остальных. — Ты думаешь и впрямь кто-то одержим ею? — Я не думаю, что Русь тебе бы соврала. Сам подумай, ты спас её сына, присматриваешь за остальными. Даже особо на территорию их не вторгался, а твоя мать и вовсе учила её. Зачем ей обманывать, если ты будешь намного полезнее, когда ты жив и поддерживаешь её. — Духи могут преследовать свои мотивы, да и нет гарантии, что это она. Вдруг кто-то принял её облик, дабы настроить меня против, — предположил я. — Ты сам то в это веришь? Ты бы отличил за секунду: мимик перед тобой или нет. Да и они никогда ничего серьезного не творят, так развлекаются. Артур, я знаю твоё мастерство, но не могу понять, почему ты вечно пытаешься себя принизить. — Зачем тогда ей было помогать нам отыскать камни? — я нахмурился, отворачиваясь в сторону леса. Меня преследовало ощущение, что за мной кто-то пристально следил из чащи жадными голодными глазами, словно готовясь напасть из засады. Это могла быть моя фантазия, но меня учили чувствовать интуицию. Я невольно вздрогнул, проводя руками по плечам, холод плотно окутывал меня с ног до головы, забираясь все глубже. Но ему нечего там морозить. У меня и сердца то не было, давно отдано оно, как дань Иному миру. Чтобы я вернулся в этот мир, нужно было что-то оставить в другом, вещь, по которой меня всегда бы могли отследить и потребовать уйти туда уже навсегда. Многие оставляют его там. После смерти страны всегда придут туда, а так уже с повышением. Честно, иногда весьма скучно без него, хотя многим и кажется, что внутри что-то бьется. Я – Англия, страна жестокая и ужасная, без души и сердца, как сказал однажды Франциск. И я был бы рад, если последняя часть была правдой. Без души, знаете ли, проще жить. Никто тебя не уничтожит, ничто не совратит, не уведет. — А вдруг у них с Византией договор? — предположил Штефан, а я словил приступ кашля. Вампир покосился на меня, однако не стал задавать вопросов. Простудиться здесь весьма просто, да только на ладони моей расцвело красное пятно. Небольшое, размером с след упавшей горошины, но кровь. Яркая на фоне снега, в этом есть своя эстетика. Рука невольно зачерпнула холодный пух с ветки стоящего рядом клена, размазывая пятно, смешивая с кристальной белизной. Вот так и я, осквернял все, к чему прикасался. Уродовал его, подстраивал под себя. Можно ли меня ненавидеть? Думаю, что да. Можно ли осуждать? За попытку спасти свой народ, когда не было конституций, прав человека, всеобщей дружбы и любви, которой нет даже сейчас. Всегда и во все времена правда будет одна: слабые умирают. Так было во всяком случае до этого века. Если ты не способен бороться, побеждать, убивать, ты умираешь. Я помню вкус крови на своих губах, помню звон мечей и гул рогов. Эту бесконечную завороженную пляску воинов, напоминающих волшебный танец смерти, когда сталь была главной судьей и только она забирала с собой. Когда люди шли за идеалы, пусть и навязанные, за веру, за любовь и честь, за право быть сильнейшим. Война всегда была неотъемлемой частью мира и всегда будет, потому что мирно люди не умеют. Не умеют и не любят. — Господин, мы достали, — я вздрогнул, выныривая из размышлений, чувствуя, как по ладони бежит розоватая вода растающего снега. — Хорошо, можете быть свободны, — мой взгляд перешел на небольшой сундучок, украшенный рунами, написанными ещё рукой далекого Вавилона. Сиреневые, яркие, непонятные порой и нам. Штефан с опаской стал приближаться. Мы должны проверить, что все они на месте, хотя почему-то я предполагал, что там не все. Было глупо прятать. Штефан присел на корточки, осторожно отстегивая ремешки и не заржавевший замок. — Здесь три, — он обернулся, одними глазами спрашивая меня, нормально ли это или нет. — Все в порядке, я и не ожидал, что они будут все вместе, остальные тоже должны вскоре объявиться, главное спрячь их, — остальные я передам уже Лукасу. Тогда никто из нашей троицы не будет знать, где все они находятся. Самое разумное, что я знаю. — Но если мы их нашли уже раз, то могут и найти снова. Может проще их уничтожить? — ах, если бы всё было так просто! Камни были энергией, чьё высвобождение привело бы мир в жуткий хаос. Если вы выпустите ядерную энергию из-под контроля, обратно уже не запихнете. — В них заключается энергия, которая должна присутствовать в нашем мире: сила, разум и жизнь. У тебя эти камни. Красный, синий, белый. Символично достаточно, — усмехнулся я. — Каждый из них хранит гигантскую силу, то, что не может вместить в себя ни один маг. Если их уничтожить, вся эта энергия выйдет из-под контроля и может разорвать материю, а это может привести к соединению мультивселенных, а вещь это небезопасная и дикая. — Отлично, надеюсь, где-то есть вселенная, где я — милый аниме-парень, — хмыкнул Штефан, прижимая ларец к себе. — Я спрячу его, а ты пока помоги найти остальные, их тоже заныкаем так, что лучшие спецагенты не сумеют найти. Можем забросить их куда-нибудь в черную дыру и радоваться жизни. —Спасибо, — улыбнулся я через силу, чувствуя, как дрожу всем телом. Может, это простуда? Или воспаление легких после произошедшего? Не все же списывать на магическую заразу. Я вполне мог схлопотать переохлаждение после побегушек по лесу. — Вы как, Рождество все вместе будете? – поинтересовался Штефан. — Мы вот восточными католиками решили у себя собраться. Могли бы и Балканами собраться, но некоторые любят вспомнить, что мать наша православная, а мы предатели, — если есть в Европе какое-то жаркое место, то это Балканы, где каждый год раньше было «угадай, что произойдёт». — Альфред, как обычно, снял уже особняк и всем приглашения разослал, — улыбнулся я, нервно проводя языком по губе, слизывая привкус крови. — А Новый год пока не знаю где, — я не особо планировал приезжать к Ивану, однако Гилберт уже наверняка подбивал Скотта на это, а отправлять его с ребенком одного – край безумия. — Весело, радует, что скоро праздники. Хоть отдохнем наконец, — да, отдохнем. Я очень хотел напиться в хлам, до потери чувств и всякого разума, чтобы перестать думать. Ненавижу, когда моя душа выходит из-под моего контроля, оставляя меня наедине с тяжелыми мыслями, которые я, явно, не собирался обдумывать. Мы попрощались достаточно скоро. Мне отчего-то становилось хуже, и Штефан, заметив это, предложил мне как можно скорее отправиться домой лечиться. Дома царила тишина, нарушаемая звуком телевизора, на котором крутились "Звездные войны", да хрустом печенья. Скотт и Ульям сидели, укутанные в теплые одеяла, и поедали печеньяе с шоколадом, довольные таким снежным днем. А день и впрямь был славным: легкие серые тучки медленно плыли по небу, а небольшой слой снега уже укутал пригород колючим одеялом. Кое-где уже мигали новогодние гирлянды, магазины вовсю обновили ассортимент и приглашали людей ближе к витринам. Я страдальчески хлопнул себя по лбу, представляя тот объем подарков, что ещё нужно придумать. Тихо раздевшись в прихожей, я прошел наверх, не желая беспокоить домочадцев своим приходом. Меня трясло, будто бы я на улице в летних шортах прошелся. Не снимая одежду, я забрался под одеяло, которое даже не удосужился убрать с утра. Мороз будто жег мою кожу, градусник запищал, показывая температуру в тридцать девять. Видимо, все же заболел. Это отчасти радовало, ведь от гриппа избавиться проще, чем от магического передоза. В дверь вошел обеспокоенный Скотт, который смерил меня хмурым взглядом. — Ты чего в постели? — он присел на край кровати, прикасаясь тыльной стороной ладони ко лбу, проверяя температуру. — Заболел? — я вздрогнул от очередной волны холода, кивая. — Думаю, когда помогал Ивану с приступом, — он промолчал. Он ненавидел магию настолько, насколько можно ненавидеть что-то. С детства не одаренный, ему приходилось видеть и ощущать ужас магических ритуалов, не видя их смысла. Магия забрала у него когда-то маму. Я знаю, он долго винил меня в этом, винил, что выжил я, а не она. Он был всего лишь ребенком, не знал, как может быть. А в один из дней у меня случился приступ магии при нем. Думаю, тогда он впервые порадовался, что эта грязь обошла его. О том, что сделала наша мама, я рассказал только во времена Второй Мировой, почему-то хотелось сохранить её светлый облик в его мыслях, но перед смертью мне хотелось бы открыть ему правду. — Я тебе принесу аптечку, — наши разговоры все ещё были неловкими, но мы учились. Для всего нужно время, просто так ничего никогда не падает. Даже если вопрос стоит отношений внутри семьи. — Как приятно видеть тебя таким, — хмыкнул я, переворачиваясь на спину. Ульям вбежал в комнату, укладываясь рядом, обнимая меня маленькими ручками. Я прижал его к себе ближе, прикрывая глаза и вдыхая аромат детского шампуня со сливой от его волос. Он сам мне напоминал маленькое солнышко с небольшими веснушками на щеках и голубыми ясными глазами. Одно из немногих светлых существ. — Лежи молча, — градусник запищал, показывая высокую температуру. — Ульям, слезай давай, иначе задавишь своего дядю. — Пусть, мне не тяжело. — Я принесу тебе таблетки, чтобы сбить, — Скотт одарил нас мягкой улыбкой, выходя из комнаты.