Камни вечности

1790 год, близ Сандерленда зубах и отражался мрачным водоворотом. Я никогда не принадлежал этой стихии, никогда не умел управлять водой, но в ней я находил свое спокойствие. Я обуздал ее без всякой магии, пользуясь умом и упорством, любовью, которая оглушала страстью больше, чем в романах. Море было всем для моей уставшей души. Я завороженно провожал последние золотистые лучи уходящего за горизонт солнца, сменяющиеся призрачной синевой. Ветер начинал гулять все сильнее, обещая завтра шторм, а значит, мои гости останутся здесь на некоторое время. Я жил здесь, в тиши, когда становилось совсем невмоготу. Не слишком шумный городок с большими верфями и тишиной прибрежных долин, цветущими зелеными коврами холмов, уходящих так далеко, насколько хватало сил увидеть. Иван подошел ко мне тихо, сохраняя хрупкое молчание, видимо, так же любуясь отражением маленьких звездочек в водной глади. От нее шел холод, сводящий мышцы, но я был готов простоять так вечность. Не знаю, что привело его тогда ко мне. Может, устал от общества, может, хотел найти союзников для новой войны с Османской империей. — Здесь красиво, — нарушил тишину он на ломаном английском, который все еще не довел до идеала, хотя ему простительно. Слишком увлечен Францией, порой мне кажется, у них нечто большее. Вряд ли этому можно было удивиться. Мне было плевать тогда на странного парня с далекого Востока, где я пока не видел ничего полезного. — Здесь спокойно, — решил отчасти поддержать диалог я. Теплый камзол не согревал достаточно, хотя до зимы ещё три месяца. Сентябрь печально провожал меня к новому году густым туманом, оседающим в легких густым табачным дымом. Сущая гадость. — Тебе тут нравится? Из-за этого ты выбрал это место? — я с легкой улыбкой кивнул. Можно подумать, у стран есть выбор, где появится. Если б было можно, я бы ничего не стал исправлять. Я такой, потому что рождён здесь: среди соли и тумана. Не знаю, почему притащил его сюда. В нашей игре он совсем ребенок, привыкший опираться на глупую честь, но обладающий нужной жестокостью и умом. Да, я знаю, что он сделал с Золотой Ордой, даже если он и пытается это скрыть. — Я бы хотел показать тебе Сибирь, — я повернул голову в его сторону, наблюдая, как в аметистовых глазах плещется лживая детская наивность. Он понимал, что так ему будет проще выжить, но ещё не понимал, что я вижу это. Хотя где-то там я видел что-то, что не мог понять. Как будет ясно позже, это глубокие шрамы прошлого. — Я видел как-то ваши зимние леса, — я прибывал один раз в Архангельск, в этот весьма красивый порт в холодном море, полном льда. Он стал главным постом наших торговых отношений, которые даже мелкие конфликты не могли нарушать и единственные, имевшие смысл. — Мне не обязательно быть осязаемо где-то, — тогда ещё он боялся магии, начиная панически креститься каждый раз, когда мои руки творили очередное чудо. Франциск научил, надеясь ополчить на меня добрую половину мира. Мы занимались этим оба. Пожалуй, мы убили больше своих людей друг об друга, нежели каких-то дикарей с дальних земель. Мы играли в эти игры, но я был успешнее. Жаль, его ненавидели в тот момент больше. Каким бы империалистом я ни был, никогда не смел поднять руку на европейцев без причины. Это лишняя морока, да и мне было чем заняться. Мне нужен в Европе мир, пока это выгодно. В таких условиях проще торговать, когда все не мешаются под ногами своими мелкими геополитическими делёжками. Единственное, пожалуй, я могу влиться в крупные конфликты, если вижу в этом способ отомстить или забрать что-то. Надеюсь, Франциск от радости празднует свободу Его. Потому что теперь вся Америка свободна от Франции. — Тебе было больно? — Иван, наплевав на все рамки приличия, схватил меня за руку и положил ладонь на грудь, где билось мое сердце. — Когда тебя оставили? — я замер, потрясенно моргая, не зная, что делать: дать ему по щеке за подобное или дать ответ. — Почему я должен быть откровенен с тобой? — стало неприятно, больно. До сих пор. Было ли мне плохо? Я думал, что сдохну! Альфред был для меня единственным любимым человеком, моим единственным ребенком, сыном, которого у меня никогда не будет. Слова Российской Империи грубо залезли под ребра, разрывая старые раны, не давая им зарасти пучиной забвения. Да и как минимум, мы не в таких близких отношениях, чтобы я изливал ему душу! Я отвел взгляд под ноги, наблюдая, как маленький цветочек склонил свою пожухлую голову к земле, стараясь спрятаться от не проходящего ветра. Он запутывался в моих волосах, а мою руку все также сжимали мозолистые ладони большой страны. Иван замер сам, не понимая, что делает, но не отпуская руку, будто бы стоило сделать это и эта загадочная страна растает с предзакатными сумерками. — Прости, если побеспокоил старые раны, просто мне интересно, как другие избавляются от этой боли, — я вздохнул, прикусывая язык. Мне и не нужно было бы спрашивать, о ком шла речь, я и сам участвовал в их отношениях стороной совещательной. — Ничего, совершенно ничего, — я мягко высвободил свое запястье, бросая последний одинокий взгляд. Море совсем потемнело, как и небо над нами. Глубокое, бесконечно черно-синеватое, столь яркое и похожее на бархат, украшенный алмазами. Холод становился все сильнее, отчего меня слегка потряхивало. — Думаю, нам стоит идти. Опаздывать к ужину — верх неприличия, — Иван внимательно наблюдал за мной, я чувствовал пристальный взгляд спиной, но мне было совершенно безразлично. Он не опасен для меня, противный как страна, но не опасный. Не пойдет дальше, чем ему позволят. Он мне не враг, во всяком случае на данный момент. Но не сказать, что пакостить я стал меньше.

***

Декабрьское утро встречало меня головной болью и шумом внизу. Я тяжело поморщился, переваливаясь с бока на живот, немного раздосадовано приоткрывая глаза. Солнце больно ударило по роговице, чуть ли не обжигая своими ужасно яркими лучами, будто бы я чертов вампир. Занавески предательски сдвинулись от ветра, исходящего из приоткрытого окна. Свежий воздух приятно холодил кожу рук и шеи, хотя головная боль нисколько не угасла, не сработали даже таблетки, которые я примерно принял. Часы натужно стучали, напоминая о том, какой сегодня день. Рождественского настроения не было и в ближайших планах, спасибо моим агентам, которые быстренько нашли необходимые подарки, или мне пришлось бы делать вид, что главный подарочек тут я. С тяжестью поднимаясь, я взглянул в большое зеркало, украшенное серебряными вставками. Выглядел я так себе: с темными кругами под глазами, заметно исхудавший — неприятный след магии, которой мне пришлось себя окутать. Внизу царила радость и празднично украшенная гостиная, где весело бегал Ульям, а Скотт с нежностью смотрел на сына, уплетая печенье, приготовленные Уэльсом. Она предпочла праздновать с Ирландией, у них свои отношения, в которые я лезть и осуждать не стал. Да и меня бы там никто не послушал, так что смысл лезть? — Выглядишь скверно, — заметил мой дорогой брат, похлопав по дивану. Я уселся рядом, наблюдая, как Ульям с рогами оленя на голове прыгает вокруг большой пушистой ели, украшенной золотыми огонечками. К удивлению, но мы решили нарядить её в старинные игрушки, приблизив к природной эстетике, а Ульяму все равно, он только рад был, что можно докупить ещё больше рождественских украшений, а бонусом получил большого плюшевого медведя. Не сказать, что в доме не чувствовался праздник. Ковер под ногами был усыпан иголками, так что приходилось ходить осторожно, чтобы случайно самому не стать елкой. На камине стояли высокие щелкунчики, которые то и дело пытались упасть и отбить кому-то ногу или голову. Мы в этот раз решили украсить дом без магии и других помощников. Мне просто нужно было отвлечься, Скотту скучно, а Ульям был в восторге от всего, что мы делаем. — Это все ночь, из-за магии кошмаров стало больше, — я скривился, разминая шею. Позвонки захрустели, а я ощутил себя максимально старым. Да уж, годков мне предостаточно. Так и развалиться не долго. Скотт усмехнулся, потирая поясницу. Собрание дома пенсионеров просто. Скоро начнем жаловаться, что никто не хочет делать мази под нужды стран. — Я просто рад, что эта хрень обошла меня и малого стороной. Не представляю, если б он ещё унаследовал нашу семейную приебнутость, — брат кивнул на довольного Ульяма. — Магия кельтов наследует из поколения в поколение. У тебя должна была быть магия, чтобы её получил он, — подметил я. Один из замечательных плюсов наследственности. — Во сколько нас Альфред звал? — Да мы хоть утром можем туда заявиться, хотя нахер мы ему там сдались? Там заседание клуба «Восточная Европа». Людвига с гаремом там тоже не наблюдается. А с каких пор мы породнились со славянами я не понял, — возмущался Скотт. — Они ж все нудные такие, мне бухать не с кем. Раньше хоть Гилберта с собой брали, а тот и Людвига напоит, и Испанию. Могли и Феличиано напоить, тогда особенно весело. Можно делать ставки, какую хрень он вытворит, — пожалуй, да. Здесь я мог согласится с ним. Были времена, когда мы праздновали вообще все вместе, и обычно это заканчивалось грандиозной попойкой. — Попробуем провести Рождество без диагноза от нарколога, — предложил я, прикладывая к голове холодную бутылку минералки. — Тем более я не в том состоянии, чтобы устраивать Вальпургиеву ночь. — Там повеселее будет, — мечтательно проговорил брат. — Такие ведьмочки под час бывают, загляденье. Но я все никак не могу застать оргии. — Ты же в курсе, что они не всегда есть, — Ульям, уставший от устраивания хаоса, мирно уселся перед телевизором, на котором как раз начиналась первая часть «Гарри Поттера», обещая, как минимум полтора часа спокойного времени. — Это минус вашей практики, требую ввести новые правила для собраний. — Никто не будет исправить правила из-за твоего желания посмотреть на голых девушек, — понизил голос я. Рано Ульяму познавать такие прелести магии. — Там ведь не только девушки. — Неа, — я усмехнулся. — Я ещё не выжил из ума, чтобы смущать своих ведьм мужским присутствием. В эту ночь они вольны быть такими, какими хотят, а не объектами сексуализации. — Ей! Я что, не мужчина? — Ты не считаешься, ты страна, — мы оба без особой радости глянули на часы, как вдруг мой телефон оповестил о новом сообщении. От Ивана. Скотт, сделав вид, что ему глубоко похуй на тайну переписки, с интересом стал всматриваться в экран. Я же, в глубине души надеясь, что там не что-то неприличное, не видел ничего плохого в этом, открыл смс. Я лег на спинку дивана, демонстрируя крайнюю степень усталости от жизни и морально просил Скотта выполнить роль матери, сказав, что он запрещает мне куда-то идти. Мы так-то формально равноправные правители. Однако к моему разочарованию и он, и Уильям отреагировали на это весьма радостно. Предатели. Я мог бы запретить это, но потом пришлось бы сложнее. — Отлично, хоть в Новый год будет весело, а пока нужно вытерпеть занудное заседание с твоими приемными детьми и всяким дурдомом, который шел к ним в придачу. — Спасибо за поддержку, дорогой братец, — поблагодарил я, поднимаясь и собираясь пойти собирать вещи. Уильям, к счастью, был самым ответственным среди нас, отчего собрал свой чемодан ещё с вечера. Мне не хотелось праздновать, я хотел как можно скорее пообщаться с Сербией. Почему-то он казался важным в этой цепочке, хотя никакой магии в малыше тогда увидеть я не смог. Или же не захотел. Наверно, правда, стоило взять всю ответственность за него на себя, забрать под протекторат, но тогда бы возникли вопросы. Вопросы, на которые я бы не смог дать ответы и подставить под угрозу безопасность ребенка Византии. А в память о нем я не мог это забыть. Скажем так, долг ещё со времен Крестовых походов.

***

Византийская Империя, Константинополь, 1243 Я улыбнулся, рассматривая, как красив Константинополь в золотых лучах солнца. К сожалению, последний раз я тут был, когда приносил свои извинения за действия вольных рыцарей, решившихся вторгнуться в политические дела. Алексей Ангел пообещал слишком многое, а Англия всегда требует долги. Сейчас же, в попытках отдохнуть от непрекращающейся войны, я решил отправится к ней в поисках доброго совета и минутного отдыха. Она, пожалуй, переживала свое перерождение, сумев взять ситуацию в руки. Солнце нещадно обжигало мою бледную кожу, отчего приходилось закрываться нежным шелковым плащом с золотой фибулой. Дворец Софии располагался на берегу Мраморного моря, так похожий на уже заброшенный Вуколеон. Череда белых колонн уходила далеко за пределы видимости чудесными галереями, украшенными лепниной. От мощной пристани вела мраморная лестница, с которой мрачно и торжественно взирали львы и орлы. Казалось, будто бы сам рай сошел на землю. Меня встретили и провели дальше, в сады. Они были роскошными, каменные дорожки из плотно сложенного кирпича вели к внутренним помещениям и верандам с роскошными мозаиками, изображающими буйные краски лета, красивых павлинов, бродящих по зеленому полю с яркими цветами. София в длинной тунике-далматике из плотной парчи цвета пурпура, золотые лозы шли вверх по разрезу на ноге, уходя в тонкий пояс. Волосы покрыты мафорием, шея украшена драгоценными ожерельями из изумрудов и рубинов, перстни с изображением орлов сидели на тонких изящных пальцах. Она была самим воплощением красоты и величества, хоть и немного пошатнувшегося. Я поклонился, присаживаясь на массивные мраморные кресла, которые остались нетронутыми долгими разрухами. Дворец Софии был сохранен в первозданном виде ещё со времен Рима, оттого здесь хранилось что-то древнее, по-своему очаровательное. — Добрый день, Арториус, — она любила звать меня так, как звал Рагнар. По правде говоря, оно было моим настоящим, но сократилось до Артура. Не сказать, что мне не нравилось. Милая служанка налила в кубок крепкое красное вино, вежливо кланяясь и отходя к другим девушкам. София умиротворенно прикрыла глаза, наслаждаясь щебетом птиц и запахом цветов. Над нашей головой раскинулось лимонное дерево. — Угощайся, — она кивнула на сладкие пирожные. — Я так давно никого не принимала, хотя послов было много. Все нынче заняты, да и ты, мой друг, вечно в войнах. — Иногда нужно воевать, а учитывая произошедшее между нами — война вещь необходимая, — к еде я так и не притронулся. Не знаю, но почему-то внутри все кричало, что есть тут нельзя. Возможно, подозревал что-то уже тогда. — Ты вновь стала матерью. — Мне уже показали, что жизнь коротка, а свое наследие я оставить хочу. Ты не помнишь, наверно, как умирал Рим, но, поверь, помнить ты бы этого не пожелал. — Ты все также прекрасна, но я стал реже видеть тебя у нас. Дела со славянами? — тогда они были странными, хотя со временем это и не изменилось. Мы часто видели западников, иногда даже они особо активно мешали. Та же Византия часто конфликтовала со Стефаном, который представлял загадочных сербов. — Они весьма очаровательны в своей невинности, правда, одни мои знакомые оказались в сложном положении из-за кочевников. Дикие народы, которые не достойны ходить по земле. Лучше б крестовые походы отправили против них, давно стоило проредить ряды недостойных. — Тебе больше не стоит бояться их, — пообещал я. — Тевтонский Орден уже переброшен давно в Прибалтику, дабы нести просвещение, — она скривилась от упоминания орденов. Я мог понять, все же мы были далеко не православными, да и там она пыталась распространить свое влияние через какие-то другие племена. — Я и не боюсь. Моим друзьям они не шибко понравились, но для них это хорошая тренировка, — я не знал точно, о каких друзьях шла речь. На Западе было достаточно проблем, чтобы рассматривать земли восточнее. Больше интереса приносили те же сельджуки и Египет. — Как ты себя чувствуешь? — я с беспокойством стал осматривать её. Все же, последняя хранительница Рима. Женщина только прикрыла глаза, укладывая голову на подушку. — Не так плохо, меня волнует, что я не смогу передать свое наследство детям. Император говорит, что они бастарды и не смогут занять мое место. — Тогда тебе стоило бы подумать о замужестве, — предложил я. — У тебя множество поклонников, каждый из них будет рад стать твоим мужем. Он также сможет наследовать твое дело. — Очередной Рим, — засмеялась она так светло, задорно. — Сколько будет ещё Римов, каждый хочет стать новым претендентом на уничтожение. Когда же они поймут, что это ничего не дает. Рим так и не оставил наследника, не назвал имя и корона его утеряна. — Он оставил нам пророчество, — напомнил я. — Которому многие верят. — Даже ты? — она с интересом посмотрела на меня. — Я не наивный ребенок, чтобы верить в призрачные слова. Их можно подставить под что угодно.

***

У меня было много времени на то, чтобы всё обдумать, но я не заметил, как быстро оно пролетело. Мне стало казаться, что весь мир вокруг меня ускорился, а я так и остался на месте, замерев, как в янтаре. Всё вокруг меня жило, а я умирал. Мне ничего не хотелось, всё стало каким-то серым. Зима в Англии встретила меня жестокой реальностью, а даты на календаре удручали всё сильнее. Я любил Йоль, но всё же основные праздники у нас были другие. Ульяма я пока брал только на них, решив, что так будет лучше. Не то, чтобы Бельтайн или Самайн были бы менее опасны, но не стоило его перегружать событиями. Скотт не хотел, чтобы малыш так рано знакомился с магией. Ивана я тоже звать не решился. В этом году празднование выпало на двадцать второе число, и все бы успели приехать, но я просто не хотел кого-то рядом. — Ты уверен, что тебе не нужна помощь? — в такие моменты обычно рядом со мной был Скотт. Он всё же больше кельт, чем я, если можно так выразиться. Ему эти ритуалы родные и знакомые без магии. Но в этот раз я знал, что должен быть один. — Нет, — я слабо улыбнулся, закидывая сумку на плечо, а на голову натягивая простую зеленую шапку. Мои волосы несколько отросли, и они упали на мои глаза, так что пришлось раздвигать их и прятать под шапку. — Проследи, чтобы Ульям не засиживался поздно и не смотрел страшные фильмы. Он боится призраков, — это последнее, что я сказал ему, закрывая дверь. Мой бедный Ульям, он даже не знал, насколько реальны были его опасения. Насколько рядом с ним находятся объекты его ночных кошмаров. Поэтому я никому не пытался рассказать о своих кошмарах, о своих видениях. Сначала пытался, но получал только смех и гордое звание «чудак». Йоль — праздник Дикой Охоты. Праздник самой длинной ночи. Я помню пророчество. Ну, если это можно назвать пророчеством. Как таковых их не существует, скорее сбор видений, которые не собраны в красивые заумные слова, нуждающиеся в разборе. Видения всегда чётки. Для многих это праздник радости. Я смотрю, как дети ходят по домам с корзинками, где лежат яблоки с корицей, где слышатся песни в остатках деревень. Я так хочу, чтобы моя страна осталась где-то там душой, в мире, где горят костры на полях и воздух наполняет запах омелы. Прогресс нельзя винить, но Англия всегда чтила традиции. Это определяет нас. Это определяет меня. Я шёл в лес, ломая под ногами опавшие ветви. Как же ночью зимой здесь неприятно, хотя сам я предпочитал темноту. Мрак обнимал меня со всех сторон, разгоняемый лишь луной и светом фонарика. Да, не очень по-магически, зато достаточно практично, чтобы не заблудиться. Небольшие бугорки снега помогали разогнать тьму, отражая слабый голубоватый огонь. Пусть остальные наслаждаются, а мне нужно узнать, убедиться. У меня есть моё маленькое уютное место — мрачные остатки древнего строения. В этот раз мы не просто так остались в Балморе. Это было мое желание быть ближе к остаткам шотландских строений. Моя королевская семья прибудет сюда чуть позже, если получится. В последнее время у них сложный этап в жизни. Здесь всё так… Всё привычно. Я рад, что хоть что-то нормальное. Я зашёл в руины через ворота, хотя стены были так сильно разрушены, что смысла в них уже не было, но это было бы невежливо. Духи не любят, когда гости приходят так варварски. Я прошёл в центральный зал. Это место сильно отличалось от английских, но в первую очередь своей магией. Скотт её чувствовал, я знаю. Несмотря на всю его нелюбовь к ней, он был также восприимчив. Я занял своё место в центре, подгибая под себя ноги. Камень холодный, что всё тело прошибло. Хорошо, что моя физическая оболочка лучше, чем у людей, и способна переносить большие нагрузки. Я не мог зажечь огонь или принести с собой что-то теплое. Они не любят тепло и свет. Моё удобство здесь имеет меньше всего значения. Свечи возгораются синим пламенем, но не дают света. Они не для этого. Я начал на распев читать одному мне понятные слова. Это даже не слова, а смешение плача и воя горнов. Дикая Охота предстаёт по-разному, в зависимости от того, как близка Зима. Я слышу вой их гончих. Я провёл кинжалом по руке, не открывая глаз и не отрываясь от своих песен. У скандинавов и славян представление о пиздеце обычно разнится. Дикую Охоту можно вызвать несколькими способами, и для каждого региона она своя. По моей ладони текла кровь, окрашивая тонкий слой снега под ногами. Я выдохнул облачко пара, освобождаясь от собственных чар. Теперь нужно только ждать. Холод такой, что зуб на зуб не попадает. Я стал панически осматриваться вокруг, стараясь заметить облики. — И вновь, — прошелестел ветер совсем рядом, или же это был мёртвый голос. Он летал вокруг меня, взбирался на деревья, замирал на… — Любое твоё решение приведёт к гибели, — шептали мне голоса со всех сторон. — Любой выбор — к Хладу, — от них отделился другой, что я прежде никогда не слышал. — Он идёт! — возвестил он. — Ты слышишь стук копыт? Ты слышишь вой волков? Ты чувствуешь вечный холод? Три года или три столетия? Когда Хлад грянет на твои земли и люди будут замерзать в собственных домах? Когда ты взмолишься, но молитв уже никто не услышит? Мы идём, и звон нашего оружия скоро оглушит смертных!

***

Та ночь повлияла на меня сильно. Теперь каждую ночь мне снились кошмары, и я просыпался с немым криком. Хорошо, хоть дома никого не будил. Я сходил с ума от ощущения беспомощности. Если миру пора умереть, я уже ничего не сделаю. В день, когда мы должны были поехать к Альфреду. Новогодний дом Альфреда встречал нас сотней огней. Двухэтажный дом был полностью увешан гирляндами, ровные елочки и пихты были украшены разнообразными игрушками, а рядом с ними паслись светящиеся олени с ветвистыми рогами. Слышался веселый шум и разговоры: всё буквально дышало жизнью и счастьем. На улице начинался снег, мелкими комками падая нам на головы. Ульям послушно натянул шапку с помпоном обратно, хотя и считал себя достаточно взрослым. Не самая радушная погода, так что пришлось посильнее закутаться в пальто. Скотту было чуточку лучше, он отбросил праздничную одежду, оставаясь в черной толстовке. Ульям радостно побежал к двери, бренча оленьими рожками, которые не так давно выпросил у нас в очередном магазине безделушек, а мы просто не сумели отказать. Мы со Скоттом чуть менее радостно последовали за ним. Меня все еще мучила тошнота, головная боль, которая не угасала даже после мощных отваров, что было впервые. Обычно удавалось купировать подобные приступы достаточно быстро. Чувствовал я себя просто омерзительно, так что за мной то и дело приглядывал старший брат. Внутри многолюдно: множество католических стран собрались здесь, дабы отпраздновать такой яркий праздник, так что, отпустив Ульяма на попечение Феликса, который пообещал, что ребенок нигде не пропадет и не утонет, увел его к другим прибалтам. Оставалось надеяться, что ребенок не пропадет, а Скотт не уничтожит здесь все за то время, что я ищу своих дорогих товарищей. Все мышцы ныли, идти было достаточно сложно, и я бы с радостью провел это время дома. Я прошел в главный зал, где о чем-то переговаривались Альфред и Франциск. Заметив меня, они резко замолчали, а я поставил мысленно заметку все же активизировать жучки здесь. Мне не нравился их тандем, а после моих приключений с магией, я стал настоящим параноиком. Альфред ослепительно улыбнулся мне в своём любимом свитере со снеговиком, раскидывая руки в стороны, намереваясь обнять. Однако, заметив мою бледность, он замер. — Артур! — Альфред светился как новогодний фонарик. На нём были оленьи рога с колокольчиками, которые звенели при каждом движении. — Привет, — я постарался улыбнутся, чтобы выглядеть живым. — Что с тобой? — он беспокойно стал осматривать меня под вопросительный взгляд Франциска. Я только поморщился от прикосновений к коже. Почему-то становилось неприятно, как при высокой температуре. Я всегда отличался особой заботой к личным границам, но не настолько. Я немного поморщился, отходя на шаг назад. Он вопросительно замер на месте, стараясь не сделать мне хуже. — Магия, — махнул я, присаживаясь в кресло. — Она порой сильно вредит организму, а в теперешнем случае мне еще и контроль надо накидывать. — Это ужасно, — вздохнул Альфред, протягивая какао, но я отказался. — Эй, ну ты чего, это же Рождество, попробуй отдохнуть хотя бы сейчас! — Боюсь, меня быстрее стошнит, чем я получу наслаждение, — я прикусил губу, чувствую новый удар по своей черепной коробке. Да что так плохо то? Альфред смотрел на меня с огромной жалостью, от которой тошнило сильнее чем от еды. Не нужно было это говорить. Я всегда старался скрыть свою слабость, а теперь что? Жалуюсь всем вокруг! Позор один. — Как дела идут на Востоке? — поинтересовался Франциск, беря в руки бокал с шампанским. — Нас сегодня поменьше, я так вижу. Куда подевалось все немецкое население? — На Востоке как всегда много странного, а немцы решили встретить семьей, — последнее я честно не знал, но надеялся, что Гилберт не увел их к Ивану, иначе при всплытии факта у меня возникнут проблемы. — Как мило с их стороны, — Франциск отвёл глаза. Знаю, ему хотелось тоже быть частью какой-то семьи, но он был чем-то средним между южанами и германцами. Я стал внимательно рассматривать Альфреда — он стал чуть менее расслабленным, под глазами залегли тени, и глаза как бы потускнели. Я молча посмотрел на Франциска, прося его выйти. Тот, закатив глаза, опустил фужер, поднимаясь: — Пойду проверю, как там блюда, — я же помолился, чтобы они со Скоттом не устроили очередной скандал. В такие моменты я правда был ему благодарен за такое понимание меня. Многих это удивляло, но если ты проводишь много времени с кем-то, ты интуитивно начинаешь его читать. Мы с Франциском могли сколько угодно не любить друг друга, но при этом мы были готовы оказать помощь. Когда дверь закрылась, Альфред стал вести себя чуточку нервно, будто бы ему не хотелось находиться со мной наедине. Он отошел к камину, заламывая руки. — Что-то случилось? — я поднялся со своего место, кутаясь все сильнее в украденный у Уэльса вязаный шарф. Он неловко, будто через силу, улыбнулся. — Носишь шарфы? — Мне холодно теперь постоянно, — спокойно ответил я, подходя ближе к трескучим поленьям. От них шел приятный жар, которого я уже давно не чувствовал. Поразительное воздействие магии на тело, хотя я был весьма опытным. — Это из-за него? — мне хотелось убежать к чертям. Неужели все это произошло от его ревности, из-за того, что я долгое время находился с Иваном. В его голосе слышалось что-то, похожее на недовольство. — Только не говори, что ревнуешь, — попросил я, протягивая ладони к огню. — Это глупость, я магическая страна, у меня свой устав. Мы не можем заводить отношения, — «даже если он хочет» остаётся несказанным. — Как и у него теперь, — значит, и впрямь ревность. Глубокая. Намного сильнее, чем я думал. Альфред смотрел на меня так печально, что становилось неприятно. Из-за себя. — Я виноват перед тобой. Я не дал тебе нужного внимания, не дал ту заботу и любовь, которую ты теперь ищешь в других, — это была правда. Я винил Византию в том, что она была ужасна как мать, но сам отвратительно вел по отношению к своим приемным детям. Альфред опустился около меня, обнимая за плечи и прижимая к себе. — Артур, ты не виноват! — Альфред подошёл ближе, беря меня за руку. — Я благодарен тебе за всё, что ты сделал для меня. Я не злюсь на тебя, я понимаю, что тогда у тебя не было выбора, — он уткнулся в мое плечо, а я уткнулся носом в светлые волосы с запахом корицы. Над нами протянулись длинные ряды гирлянд, мигающих в разных ритмах, елочные ветви висели по стенам, отдавая хвойный запах, смешиваясь с шоколадом и апельсином от свеч. Я ласково стал поглаживать его. Порой я забывал, что по нашим меркам он еще так юн. Ещё один мой маленький мальчик, которого я должен защищать. Которого я пообещал защищать. Почему всё стало так сложно, Альфи? — Просто я не знаю, понимаешь, меня что-то тянет к нему. Возможно, в начале я просто хотел позлить тебя такими отношениями. Мне хотелось, чтобы ты сменил свое равнодушие ко мне. Все ведь проходили это. Я перестал быть ребенком, но я не хотел перестать быть тебе братом, — его голос звучал тихо, но он разрывал мое сердце на куски. Все же я причинил ему столько боли, пусть и вторым ролями. Я бережно укутал его в шарф, прижимая к себе. — Ты никогда не перестанешь быть моим братом, даже если уничтожишь этот мир. Я воспитал тебя, дал тебе большинство знаний и идей, за которые тебе приходиться нести ответственность. Но тебе не стоит терзать себя, — кто бы говорил, Артур. — Чувства к нему не проходят, я пытался забыться, но каждый раз он приходил снова. Мы встречались и просто спали друг с другом, он даже и не пытался их прекратить. То есть, он мог бы просто отказать, но соглашался каждый раз, даже вот этой осенью, — внутри меня что-то замерло и с треском полетело вниз, обрываясь. Не то, чтоб Иван мне что-то обещал, у нас не было отношений, да я был против них, но проблема была в другом. Он обещал, клялся, что хочет прекратить эти отношения, что ему они не нужны. А до этого сам не силился отказать. Альфред смотрел на меня голубыми усталыми глазами. Я просто обнял его покрепче, пытаясь разобраться. Они оба были для меня важны, но кого бы я ни выбрал, каждый посчитает это оскорблением, предательством. Во мне закипала ненависть к нему. Он не любил, как сам утверждает, не хотел продолжать отношения, но отказать в сексе не мог. Неужели для него важно было просто удовлетворить обычное плотское желание, чем все закончить? После этого мне хотелось лишь врезать ему, достаточно точно описав все мои ощущения. — Давай ты постараешься занять себя другими вещами, — я выдавил из себя улыбку. — И не будешь зацикливаться на всяком. — Я в порядке, скоро точно буду, — пообещал Альфред, с детской нежностью смотря на меня. — Начал ходить к психологу. Я смогу, я ведь супергерой, а он должен преодолевать трудности, — я кивнул, поднимая его с колен. — Давай пойдем за стол к остальным. Нам пора праздновать, — разговор и пару пощечин для одного мага я решил оставить на потом. Мне нужно было хотя бы сейчас расслабиться от проблем и насладиться возможностью провести один вечер, как обычный человек. За столом собрались уже все. Ральф лучезарно тискал Ульяма за щеки. Из всех троих он отличался сильнее. Каштановые волосы, зеленые глаза и вечный пластырь на носу, который, по его мнению, делал его милее. Фактически мой настоящий ребенок, которому я также уделял мало времени. Да, чувствую, книги по воспитанию детей я не напишу. Я занял свое место между Алом и Скоттом, который без особой радости смотрел на празднично накрытый стол. Франциск в этот раз постарался превзойти себя: жареный гусь с яблоками, несколько видов ветчины, рисовый пудинг с вишневым джемом, устрицы, который Франциск просто обожал, как и копченый окорок, пару тарелок сыра, индейка с каштанами. Правда, единственное, что показалось мне странным, Альфред довольно равнодушно смотрел на еду. Он поднялся, держа в руках бокал с вином, готовясь сказать праздничное слово и начать ужин. Я вдруг понял, насколько сильно он похудел. Быть может, у него пищевое расстройство на фоне подобного стресса? — Я рад, что сегодня мы все собрались здесь, — я прислонил руку ко лбу, ощущая новый приступ боли. — Мы отмечаем праздник, который собирает нас вместе не первый год. Я благодарю Бога за свою семью и приемных родителей. Благодарю за знания прошлого и будущее, за те чувства, что я познал, и за тьму, что была от меня отвержена, — я слышал его голос, но слова были не его. Альфред говорил словно заученный текст, который для чего-то был нужен. — Артур, скажешь теперь ты? Я с вымученной улыбкой поднялся, тошнота вновь подняла голову, так что мне пришлось облизать губы. — Я не могу благодарить Бога, — как минимум, потому что все их боги были давно мертвы или представляли собой могущественных колдунов. — Но я поблагодарю магию. За мир, которая она нам дала, за равновесие, которое нас связывает. За любовь, которая нам дана, — мысли вернулись к Ивану само собой. — И которая никогда не бывает такой, какой мы хотим её видеть.