Для печали нет причин

Он поднимался на этот треклятый холм, словно на каторгу шёл, — медленно, стараясь растянуть время как можно сильнее. Всё самое страшное, кажется, осталось позади: тот, кто оказался невиновен, мог с лёгким сердцем жить дальше; тот же, кого коснулись манипуляции — уже бывшего — Верховного заклинателя, — решать, как жить дальше, если доверчивое сердце так гнусно и бессовестно втоптали в грязь. Вэй Усяню было чуточку жаль Цзинь Гуанъяо: тому навсегда суждено быть запечатанным в гробу с самым жутким своим кошмаром без возможности на покаяние. Но не Вэй Усяню его судить. После всех деяний Старейшины Илина — намеренных или же нет, — не ему, и право это никогда ему не принадлежало. По сути, оно никому не принадлежит. Память о прошлом словно ножом по сердцу рубит, сжимает его в ржавые тиски и не отпускает. Прошлое останется в прошлом, и теперь остаётся лишь смотреть в будущее, твёрдо держась за настоящее. В этом самом настоящем лицо обдувает тёплый ветер, под подошвами сапог глухо хрустит свежая трава; шею неприятно, но терпимо пощипывает, а рядом, держа под уздцы неугомонного ослика, во всём своём великолепии ступает Ханьгуан-цзюнь. Вэй Ин не может простить себя за все грехи. Принять — да, но точно не простить. Особенно он не может простить себя за боль, которую причинил тем, кому был дорог.

***

Они уже давно дошли до вершины и теперь застыли в окутавшем обоих неловком молчании. Вэй Ин непривычно тих: то переступает с ноги на ногу, то дёргает раз за разом несчастную кисточку Чэньцин. Лань Ванцзи же, со своей извечно прямой осанкой, спокойно стоит. Ждёт. Великолепен, как всегда. Вэй Ин, в отличие от своего друга, всегда был не прочь почесать языком. За присущую ему болтливость он часто получал от Цзян Чэна и Госпожи Юй, но это всё равно не мешало разнообразным байкам и шуткам литься неконтролируемым потоком. Он болтал, когда было весело, горестно, и даже когда смерть протягивала свои костлявые руки и тихо дышала в затылок. Сейчас же язык будто к нёбу присох, а ладони слегка вспотели. Боже. — Вэй Ин. Глаза цвета холодной стали встречаются с расплавленным на солнце золотом. — Лань Чжань… — он резко выдыхает, в груди будто что-то стремительно ухает вниз. На глазах начинают выступать непрошеные слёзы, и Вэй Ин пару раз быстро моргает, молясь, чтобы секундная слабость скрылась от зоркого взгляда Ханьгуан-цзюня. — Что такое, Лань Чжань? — Слишком много думаешь. Заметил всё-таки. — Правда? — он нервно смеётся, потупив взгляд куда-то вдаль. Совсем не хочется выглядеть непомерно слабым и сломленным перед этим замечательным, бесконечно прекрасным и идеальным во всём человеком. — Не смотри на меня так, Лань Чжань, — просит Вэй Ин, замечая на себе испытующий взгляд, — знаешь, когда ты так на меня смотришь, я готов рассказать тебе всё на свете, но я… Рядом резко и недовольно фыркают: ослик, обделённый вниманием, бьёт копытцем землю. Ванцзи от неприятного звука едва заметно хмурится, сводя брови к переносице, а после достаёт из рукава ханьфу красное яблоко. Голодное животное тут же хватает с раскрытой ладони своё лакомство и начинает довольно хрустеть, судя по звукам, наверняка сладким плодом. «И откуда он только это яблоко достал, — удивляется Вэй Усянь. — Рукава, что ли, бездонные?» Он сдавленно смеётся от своих мыслей в кулак и опирается локтём о седло, потрепав неугомонное животное по холке. — Ай-яй, Яблочко, какой же ты вымогатель! — Осёл повторно фыркает и мотает мордой, отчего Вэй Ин, не ждавший подвоха, чуть не летит плашмя на землю. — Эй! Предатель! Лань Чжань, не балуй это чудовище, иначе потом не отвяжется! — Вэй Ин, пожалуйста. Что ж. Прикрыв на секунду глаза, мужчина обречённо вздыхает, с неохотой принимая поражение: Лань Чжань, как и всегда, видит его насквозь. Вэй Ин почёсывает кончик носа. Достаёт из-за пояса флейту — чтобы хоть чем-то занять трясущиеся руки — и прокручивает её несколько раз, будто в трансе следя за тем, как вращается по кривой орбите подвеска. — И когда ты стал таким упёртым, а, Лань Чжань? — недовольно сетует тёмный заклинатель. — Как же плохо я на тебя влияю! Твой дядя бы не оценил… Хорошо, хорошо, я расскажу, только не смотри так!.. Я не могу не думать, Лань Чжань, не могу… Точно! Что сделал бы на моём месте непревзойдённый Второй Нефрит? Чэньцин в последний раз делает оборот. Подвеска, резко вскинувшись и сделав в воздухе размашистый круг, повисает вдоль корпуса. — Я бы жил дальше, — отвечает Ванцзи, будто уже давно ждал этого вопроса. — Дальше? — Вэй Ин улыбается, но улыбка, несмотря на попытку выглядеть непринуждённо, выходит слишком натянутой. — Сычжуй ушёл с Вэнь Нином почтить память предков, а Цзян Чэн… Цзян Чэн меня вряд ли простит, что бы он там ни говорил. Ты ведь знаешь, какой он упёртый, да? Он правда, правда хочет остановиться, хочет перестать нести эту ненужную околесицу, но невысказанные мысли, долго и упорно преследующие разум, легко, на одном дыхании, обличаются в слова: — Отныне весь мир — мой дом, а звёздное небо — крыша над головой. Буду идти, куда захочу, оставаться там, где приглянётся. Странствующий заклинатель — неплохая перспектива, между прочим!.. — И ему приходится замолчать, когда воздух в горящих огнём лёгких неприлично быстро заканчивается. Вэй Усянь с силой прикусывает губу — боится снова наговорить лишнего. Неловко переступает с пятки на носок и обратно; с трудом пытается отдышаться, тихо цедя сквозь сжатые зубы воздух. Начинает с заинтересованным видом разглядывать примятые травинки под ногами. А ещё отчаянно старается не поднимать взгляда, иначе пропадёт. Полностью и окончательно. Яблочко в очередной раз недовольно дёргается и Вэй Ин, немного помешкав, отпускает надоедливого осла восвояси. Ванцзи же хмурится: меж бровей появляется маленькая морщинка. Ему самому хочется сказать многое, но липкий страх сковывает по рукам и ногам. Лань Ванцзи боится. И боится он не за себя. Я потерял тебя на долгие шестнадцать лет. Пожалуйста, не бери на себя слишком много. Ты заслуживаешь счастья. Ты заслуживаешь всего на свете. Не пытайся спрятать свою боль за беспечной улыбкой. Эгоистичное желание забрать этого неугомонного, абсолютно бесстыжего и слепяще-яркого человека в Гусу всё ещё настойчиво преследует разум и бьётся суматошно под рёбрами. Вэй Ин — сосредоточие всего возмутительно-правильного, шумного и такого желанного, что иногда хочется отпустить своих внутренних демонов и поддаться. Отдать всё, чего ни попросят, ведь его сердце уже давно и не его вовсе. Но Вэй Ин не попросит. Лань Ванцзи знает, что не попросит, и от этого понимания всё внутри будто в бараний рог скручивают и перекрывают доступ к кислороду. Он без него, Вэй Ина, и правда дышать не в силе. Сейчас в любимых глазах снова мелькает мутная пелена, а хрупкую фигуру, облачённую в чёрно-красное, трясёт и шатает. Лань Чжань с ужасом понимает: как и тогда, шестнадцать лет назад. «Так я смогу защитить тебя», — думает Ванцзи. «Так ты не будешь свободным», — осознаёт он спустя мгновение. Ещё одну мучительно-долгую минуту оба молчат: никто не решается прервать мерзкую тишину. Пространство замирает, а воздух тяжелеет, наливается свинцом и начинает оседать тяжким грузом на плечи. Ветер усиливается, играет с лентами в волосах, свистит и мечется между ветвей деревьев. За эту мучительную минуту Лань Ванцзи решается, кивая самому себе, и говорит едва ли не шёпотом: — Останься со мной в Гусу. Слова, подхваченные воздушным потоком, легко долетают до цели. Вэй Ин, как заторможенный, вскидывает голову, смотря ошалелыми глазами на мужчину напротив. Понимает здесь и сейчас, что пропал он уже давно и бесповоротно. К горлу подступает ком, и Вэй Усянь быстро сглатывает вязкую слюну. Боится, что ослышался, что ему померещилось, и больной разум решил вновь сыграть злую шутку. — Ахах, Лань Чжань, что ты… — На время, на сколько захочешь, — перебивает его Ванцзи. У самого вид такой же ошарашенный, а голос предательски, неподобающе, дрожит. Будто это не он только что переступил через страх вновь потерять и больше никогда не вернуть. Сказанных слов назад не воротишь, но невыносимая тяжесть на плечах теперь не чувствуется вовсе. Лань Ванцзи разом разбивает тяжелые цепи и скидывает оковы, которые терзали всё его нутро долгие годы и не позволяли дышать полной грудью. «Будь, что будет», — думает он. Говорит: — Уйдёшь, если сам посчитаешь нужным. Вэй Ин на его слова моргает, смотрит так, будто эти самые глаза на него заклятие оцепенения наложили. Он с ужасом и щемящей болью у сердца замечает в них и тихую мольбу, и робкую надежду, и — душа словно в пятки уходит — отчаяние. До него медленно, но верно начинает доходить, что всё это — не мираж, не шутка и уж тем более не треклятая судьбоносная насмешка. Вэй Ин не понимает, что плачет. А когда понимает, взор уже заволакивает непроглядной дымкой, а на холодных щеках обжигающим контрастом ощущается горячая влага. Его запястья невесомым жестом касается тёплая рука в попытке расцепить крепко стиснутые пальцы: бамбуковая флейта жалобно трещит от сильной хватки. — Лань Чжань, я… — он не слышит, каким сиплым становится собственный голос. Тщетно и неумело пытается стереть постыдные слёзы, но они и вовсе не желают останавливаться. Всё пространство застилают тёмные пятна, а когда Ванцзи, не выдержав, резко притягивает его к себе, Вэй Ин начинает уже рыдать в голос и остервенело глотать ртом воздух. Он чувствует, как его нежно гладят по волосам, осторожно прижимают ближе за талию и что-то шепчут в макушку. «Дыши, Вэй Ин», — мягкий голос слышен сквозь мерзкий звон в ушах. Он сильнее зарывается носом в складки белых одежд, стискивает тесёмки ханьфу и послушно дышит — глубоко и размеренно, вдыхая давно ставший родным запах сандала и потрёпанных временем книг. Успокаивается, водя кончиком носа по шее. Не осознаёт, как повторяет «да» раз за разом, а голос окончательно срывается до хрипоты. Ему наконец-то спокойно и тепло. Сейчас, в объятиях Лань Чжаня, он наконец-то дома.