Сказочный принц и зомби

Don't pretend that I'm the instigator You were the one, but you were born to say «Goodbye». Kissed me half a decade later, That same perfume, those same sad eyes. FINNEAS — Break my heart again

      Я лежала в темноте, к которой никак не могли привыкнуть глаза. В комнате пахло лавандой и сожженным карри: Даён лучше не пускать на кухню, если она собирается задержаться там дольше, чем на пятнадцать минут. Отчего-то мне было тяжело дышать: будто я готовилась сдавать самый важный экзамен в жизни и отчаянно боялась забыть то, что зубрила целый месяц без передышки. Но ведь я лежала в своей комнате. Почему мне было так страшно?       Кто-то чутко откликнулся на мой немой вопрос и постучался в окно. Паника надавила на горло и тут же отпустила: только один-единственный полоумный мог залезть ко мне по пожарной лестнице и попытаться разбудить, не зная, что я лежу с открытыми глазами. Мы проворачивали этот трюк бесчисленное количество раз и ни разу не выдали себя.       Я поднялась с кровати, чувствуя себя донельзя странно, и в два шага дошла до окна. Моя комнатушка была ужасно маленькой, но никогда не давила на меня хотя бы потому, что я не делила её с братом и, самое главное, с сестрой. Дёрнув шторы в разные стороны, я тут же поймала взгляд насмешливых, таких родных глаз.       — Какого хера, Минхо? — бездумно прошипела я и едва удержалась на ногах.       Вот почему мне было так страшно, хотя я и была в своей наизусть знакомой комнатке, где повсюду были распиханы лавандовые саше. В комнатке дома… в Тэгу.       Страшно, потому что я носила любимую пижаму с пингвинятами. Страшно, потому что мне только что исполнилось семнадцать лет.       — Ты пустишь меня или как, плакса? — недовольно поднял бровь мой друг, поведя узким плечом. Его слова мне удавалось прочесть только по лениво двигавшимся губам. — Я замёрз.       Я попыталась включить настольную лампу, но у меня ни черта не вышло. Дрожа всем телом, я открыла окно и отошла в сторону. Обеими руками Минхо схватился за раму и, подтянувшись, тихо залез на подоконник. Он поправил очки, скривившиеся на переносице, глухо кашлянул и быстро снял свои потёртые некогда чёрные, а теперь грязно-серые «найки». Я не видела их цвета, но знала их наизусть. Как и свою комнату. Как и человека, в чье лицо я жадно вглядывалась в полутьме. Внезапно вспомнив, что он назвал меня плаксой, я провела рукой по лицу и размазала по щеке быстрые тихие слёзы.       Минхо осторожно поставил кроссовки рядом с моим единственным цветком в горшке — фикусом, который продолжал зеленеть лишь мне назло, явно из глубокой неприязни, — и мягко спрыгнул на пол. Он всё ещё выше меня.       Всё ещё, Дахе?..       — Извини, что я без подарка, Хейз, — Минхо улыбнулся до ненавистных ему ямочек на щеках. Я не понимала, какие силы держали меня в сознании.       — Но… ты же подарил его утром, — я попыталась сделать вид, что всё в порядке. Может, мы и вправду расстались лишь пару часов назад? Может, всё хорошо? Может, мне просто приснился весь этот кошмар? Но улыбка Минхо из солнечной тут же стала пасмурной, и моё сердце будто бы снова развалилось на миллион кусков, названных в его честь.       — Ты так думаешь, Хейз… — он любит задавать вопросы без соответствующей интонации: просто бросает фразы и буквально говорит «Ну, вы и так всё понимаете, зачем мне тратить на вас силы и лишнюю секунду?». Люди вокруг бесились, а больше всех — его собственная семья. Суровый работящий отец, истеричная болезненная мать и старшая сестра-погодка, прямо в прощальном зале заоравшая «Убийца!», стоило ей меня увидеть. Я обожала странную, уникальную манеру речи Минхо… и я действительно забыла, что он задает вопросы именно так.       Силы покинули меня или, скорее, превратились в чувство неописуемой вины перед лучшим человеком, которого я ничем не заслужила. Я думала, что расплачусь так, что вырву душу, если обниму его. Или что он исчезнет. Но Минхо крепко обнял меня в ответ, сцепив руки в замок за моей спиной. Он всегда так обнимался. А я не верила, что снова вдыхаю запах его мятного геля для душа. Не ядреного ментолового, который любил во времена первой молодости Дэхён, а именно мятного. Этот лёгкий, свежий запах навсегда связан с Минхо, как и все списки в мире, щербинки между зубами и книги с потёртыми переплётами…       Слёзы, наверное, продолжали течь, но я всё так же их не замечала. Как можно думать хоть о чем-то, если ты снова нашёл меня?       — Почему ты пришел? — я знала, что нужно было спросить что-то другое, более важное для нас обоих. Но задать то самое почему я ни за что бы не смогла. А всё остальное… так ли это всё-таки нужно знать, а?       — Ну, во-первых, — начало списка, сказанное голосом моего самого лучшего друга, звучало музыкой, — у тебя день рождения, и я очень хотел тебя поздравить. А во-вторых, я ведь волнуюсь за тебя, Хейз.       Если бы он сказал это в любой другой день, я не стала бы недоумевать. Но сегодня?.. Ведь у меня в кои-то веки всё действительно хорошо.       — Почему? — спросила я, и это было не то самое почему, которое выжигало мне лёгкие сигаретным дымом, пока я не бросила курить в первый раз. Это самое почему преследовало меня в алкогольном угаре, в каждом тяжёлом отходняке после полуслучайных отношений, в словах, которые я чаще всего писала в дневнике: «Он просил меня не ненавидеть себя».       Минхо медленно поцеловал меня в висок. Это было так не похоже на него, ехидного, ядовитого, скупого на ласковые слова и действия… но только тогда я на сто процентов поняла, что меня обнимал действительно Чон Минхо, а не кто-то или что-то, перенявшее его облик. В этом целомудренном поцелуе было столько любви, жалости и вины, что я просто не могла сомневаться.       — Ты очень сильная, Хейз. Но если он тоже уйдет от тебя, я боюсь, что ты не справишься.       Что-то холодное и злое снова сжало мне горло стальной хваткой. Раньше рядом с Минхо я не боялась ни одного из моих чёртовых демонов. Раньше… их было не так много.       Если он тоже уйдет от меня…

***

      — Дахе, Дахе… ДАХЕ, пожалуйста, проснись, ты слышишь меня?!       Я хватала ртом воздух, но всё равно задыхалась, пока Хёнджин не поднял меня с подушек и не встряхнул так резко, что я наконец-то смогла сфокусировать взгляд на его красивом перепуганном лице, пусть и ненадолго.       Я оказалась уже в другой комнате, можно сказать, в почти не знакомом месте. Здесь было настежь открыто окно, поэтому почти ничем не пахло — разве что совсем немного нашим по́том, так терпко-сладко, что я успокоилась бы мигом, если бы не голос Минхо, всё ещё звучавший у меня в голове. Из-за него я не слышала ни одного слова Хёнджина. Он быстро включил светильники, висевшие над его диваном, и крепко обхватил мое лицо обеими руками.       — Дахе, смотри на меня, — только слегка повысив голос, Хёнджин смог перекричать неразговорчивого Минхо. — Это был сон. Сон, просто сон.       Он попытался улыбнуться, но, видимо, вид у меня был тот ещё: улыбка просто не ложилась на слегка припухшие губы. Я быстро обхватила его запястья. Не исчезает. Но ведь и Минхо никуда не делся, когда я дотронулась до него…       Я ни за что не поверю, что это был просто сон.       Не дождавшись от меня ни единого слова, Хёнджин сгрёб меня в объятия и прижал мою голову к груди, закрывая собой от всех видимых и невидимых врагов. Я обняла его и разразилась такими рыданиями, что все враги разбежались бы от меня безо всякой помощи со стороны. Они просто испугались бы этого нечеловеческого воя, который звучал во мне столько лет и набирал обертоны боли с того самого дня, когда Хёнджин впервые зашёл в нашу кофейню, потому что, Минхо, ты чертовски прав. Если он тоже уйдёт от меня, я просто не справлюсь.       Я цеплялась за голую спину Хёнджина, не замечая, как пальцы касались чуть горячих, совсем свежих царапин на его лопатках, и в рыданиях что-то долго до изнеможения говорила ему. Я путано рассказывала сон, зачем-то приплела к этому последнюю записку Минхо и то, что безумно боялась потерять и Хёнджина. Он ни на секунду не ослабил объятие и, даже если продолжал бояться за меня, больше ничем это не выдал. Когда я замолчала, Хёнджин невероятно спокойно спросил меня:       — Хочешь воды? Давай принесу тебе…       — НЕТ! — воскликнула я, поднимая на него — уверена — безумные глаза. Как так вышло, что ещё днём я боялась сказать своему сказочному принцу лишнее или неправильное слово, а уже ночью расплакалась в его кровати так отчаянно, как не плакала при Ди и Дэхёне? Хёнджин, наверное, знал ответ лучше меня.       — Да никуда я не денусь, девочка моя. Но если ты во мне сомневаешься… — Хёнджин осторожно отстранился, сполз с дивана и, прежде чем я хоть что-то поняла, набросил мне на плечи легкое одеяло и так ловко подхватил меня на руки, что я даже сдавленно охнула. — Тогда пойдём на кухню вместе.       Я льнула к Хёнджину и чувствовала, как у меня под рукой беспокойно билось его сердце. Я не знала, чего ему стоило его напускное спокойствие, но была уверена: только Хёнджин сможет подобрать слова для того, чтобы успокоить меня… кажется, я поняла это ровно в ту же минуту, когда решила рассказать ему историю моего второго имени.       Я всё это знала, но мне по-прежнему было страшно и невыносимо от одной мысли, что Минхо мог оказаться прав.       Хёнджин донёс меня до своей небольшой чистой кухни и осторожно усадил меня на стол, поправив одеяло так, чтобы я села на него, а не на столешницу. Луна светила прямо в окно, и блондин не стал включать свет. Я смотрела на него, быстро достающего бутылку минеральной воды из холодильника, а стакан — из посудомоечной машины. Только его суетливые движения да стук сердца, который я слушала до этого, и выдавали то, что Джинни всё-таки нервничал. Если бы не это, я бы даже назвала его бесстыдником, не стесняющимся наготы.       Он протянул мне воду и встал прямо передо мной, внимательно заглядывая мне в глаза. Я тут же опустошила бокал и закрыла лицо руками.       — Прости меня… прости, я такая дура.       Удивительно, но Хёнджин тихо и с явным облегчением засмеялся.       — Если ты просишь прощения там, где не должна извиняться, кажется, ты приходишь в норму, Дахе-я. Ну-ка…       Он снова крепко обнял меня, не позволив мне выпутаться из одеяла, чтобы обнять его в ответ.       — Ты… ты его друг, Дахе, — внезапно сказал Хёнджин чуть изменившимся голосом. Я ловила каждое его слово, как сколько-то там минут назад — воздух. — Конечно, он будет переживать за тебя и, конечно же, не будет доверять сопляку, который трётся около тебя. Но я приехал сегодня не для того, чтобы оставить тебя. Ты же понимаешь это, Дахе?       Я-я-я даже на секунду не могла представить, что это правда случилось со мной. Почему я заикаюсь в мыслях?       — Чон Минхо-хён, — я так давно не слышала это имя, но мне, кажется, с лихвой хватило потрясений, и я не лишилась из-за этого чувств. — Если ты меня слышал, то я говорил предельно серьёзно. И… если вдруг у тебя есть какие-то опасения, обращайся с ними ко мне, а не к Хейз. Ей и так слишком много от нас досталось, как ты считаешь?       Хёнджин говорил так невозмутимо, будто Минхо действительно стоял около окна и равнодушно смотрел на луну, делая вид, что его ни капли не волнует белоголовый голый сопляк, обнимающий его зареванную растрепанную лучшую подругу. В моей голове крутилось то, что ни один мужчина, с которым я хоть на ночь делила постель (или где я только не уединялась с ними), ни за что не понял бы мою боль. Но только не Хёнджин. Я была права, и мысли о моей правоте переплетались с тем, что прежде о записке Минхо знала только я. Теперь я потеряла свое одиночество. Нав-сег-да.       «Хейз, ты не обязана прощать меня. Ты была лучшей частью каждого моего дня. Ты сделала всё, чтобы этого не случилось. Ты ни в чем не виновата. Я знаю, что ты меня не забудешь.       Я люблю тебя, Хейз, даже если ты уже не веришь моим словам.       Минхо.       Помни о том, что обещала мне».       Никогда не забуду, Минхо. Обещание, данное тебе, держало меня на плаву очень долго... ты ведь не будешь против, если ему кое-кто поможет? Ты только не ревнуй: мою любовь к тебе не сможет забрать даже сказочный принц. А если уж мы говорим об этом...       — Я люблю тебя, Хван Хёнджин.       Хёнджин поцеловал меня в висок, и ничто не обрушилось на меня страшной болью от этого явного совпадения. Возможно, глупо… но мне показалось, что кто-то хмыкнул совсем рядом с нами. Кто стал бы хмыкать, когда тебе признаются в любви?..       — Я тоже люблю тебя, Чан Дахе.       Счастье, сумасшедшее, не верящее, но такое доверчивое, накрыло меня с головой так же стремительно, как и истерика, и куда лучше напомнило о том, что я больше не сплю.