Больше не один

Этот мир был плох. Объективно плох. В нём было ужасно абсолютно всё: начиная от вечно протекающей крыши дождливыми вечерами, заканчивая мерзким трамвайным депо, которое Герману приходилось проходить чуть ли не каждый день, чтобы попасть в больницу. С его заболеванием бороться было бессмысленно, но, всё же, жизнь хоть и подложила мужчине счастливый билет в виде синдрома Ваарденбурга, выигрыш составил не очень много – седые волосы с юного возраста. Большего и не нужно: живи себе спокойно да прокапывайся пару раз в неделю, как раз и однушка на окраине города досталась в наследство от деда. Не самое уютное место в мире, конечно, почти чердачное помещение, но Герман не был особенно прихотлив. Родителей своих он не знал. Отец бросил его еще до рождения, а мать сдала впоследствии деду в деревню, так как не хотела возиться с больным ребёнком. Так что к самостоятельности он привык с детства и после смерти единственного опекуна в его жизни не очень многое изменилось. Впрочем, мужчина был благодарен деду за то, что тот не выкинул его в канаву, а оставил за душой комнатку в хрущёвке и скромный дом в деревне, в который Герману совсем не хотелось возвращаться. Ритм города, пусть и не самого крупного, радовал его в значительно большей степени. В нём было намного проще спрятаться. Герман привык к одиночеству и был не самым компанейским человеком. В школьные годы его часто называли «приблудой» или «мутантом» и всячески сторонились. Мальчик даже не мог завести себе кошку, потому что у него была на них аллергия. Поэтому, в подростковом возрасте он всегда проводил время наедине с собой: либо в спортзале, либо дома за компьютером в поиске каких-нибудь интересных статеек. По итогу такой жизни он вырос хоть и замкнутым, но довольно крепким и начитанным. В университетское время уже никто не смел отпускать едкие комментарии в его сторону, потому что все вокруг прекрасно понимали, что Германа лучше не злить. В целом, мужчина не был конфликтным человеком. С собственным дедом он поругался всего однажды, когда в пятнадцать проколол себе ухо обыкновенной булавкой. И то, это была не ругань, а, скорее, разговор в стиле «проблема отцов и детей». Булавку он, кстати, носить в ухе не перестал. Дед в итоге смирился с юношеским самовыражением и попросил только тщательно обрабатывать место прокола и саму импровизированную серьгу. Помимо седины в двадцать пять лет, особенностью, что отличала Германа от многих людей, являлись шрамы на его руках. Они были абсолютно разные по форме, глубине и, если можно так сказать по отношению к шрамам, свежести. Старые раны затягивались, но вскоре за ними как будто из неоткуда возникали новые, поблёскивая на бледной коже. Герман привык, что люди в большинстве своём абсолютно нетактичны, поэтому просто отмалчивался в ответ на все вопросы об их возникновении. Впрочем, как отмалчивался от всего вообще. Единственным лучом света в его жизни являлся старый мотоцикл, с починкой которого мужчина мог возиться сутками. Ему безумно нравилось ковыряться в различных деталях и по кусочкам собирать паззл под названием «транспортное средство». Он успешно сдал на права пару лет назад и в механике разбирался неплохо, так что это занятие действительно доставляло ему удовольствие. Жаль только, что ездить на нём было негде. Город, в котором жил Герман, был довольно маленький, всюду спальные районы да парки. Мешать звуком мотора он никому не хотел, поэтому просто жил в надежде однажды перебраться ближе к столице, чтоб можно было спокойно гонять по ночным трассам. Домой мужчина всегда возвращался поздно. И не потому что у него было много дел. Просто дома его совсем ничего не держало. Квартира у него, как было сказано ранее, не отличалась выдающимися размерами, всего одна комната и дряблая кухня, на которой Герман почти никогда ничего не готовил. Соседей у него тоже не было. В квартире напротив полгода назад случился пожар. Владельцы покинули помещение и больше там уже никто не жил. В соседней квартире обитала очаровательная пожилая женщина, которая всегда угощала мужчину пряниками, но она переехала к родственникам в другой город по причине того, что старческий маразм её догнал, и она уже с трудом справлялась с бытовыми делами. В целом, бо́льшую часть года Герман жил в полнейшей тишине и спокойствии. Исключением были только майские вечера, когда какие-нибудь пьяные подростки лезли на крышу с гитарой и распевали песни во всё горло. Мужчина считал своим долгом сгонять малолетнюю алкоту оттуда, потому что никто не был способен предугадать, чем могли обернуться подобные посиделки на высоте девятиэтажного дома. Не говоря уже о том, что те адские звуки, которые выдавали расстроенные инструменты и визгливые школьники, напрямую оскорбляли само понятие музыки и невероятно раздражали Германа, который, в силу своего чуткого слуха, прекрасно слышал каждый шорох вокруг себя. Сегодняшний вечер решил не баловать его разнообразием, поэтому по возвращении домой он обнаружил, что навесной замок на решётке, которая закрывает выход на крышу, был в очередной раз сорван, а сверху доносилось спокойное звучание гитары. «Опять романтики повылезали, – подумал Герман. – Больше, блядь, негде девушек поклеить…» Хотя музыка звучала чисто и казалось, что играет настоящий профессионал, всё равно было принято решение согнать и этого очередного Ромео. Уверенными шагами мужчина поднялся по лестнице, открыл небольшую дверцу и ступил на рубероидную поверхность крыши. И каково же было его удивление, когда вместо очередной парочки влюблённых школьников, он увидел парня лет двадцати, сидящего на полу и одиноко перебирающего струны. Музыкант явно не ожидал того, что кто-то может его потревожить, поэтому при виде нового слушателя резко подскочил и отошел назад. – Извините, я… я не знал, что тут кто-то живёт, – протараторил он. – Мне говорили, этаж свободный и я никому не буду мешать. – Это ты сломал замок? – Герман нахмурился. – Нет, что вы! Когда я пришел, тут уже было открыто. Я не занимаюсь вандализмом, честное слово! – Назови мне хотя бы одну причину, по которой я должен тебе поверить и не вызвать ментов. – У меня с собой нет ничего, кроме гитары. Согласитесь, ею замок не взломать. Аргумент был железный, поэтому Герман немного остыл. – Иди отсюда. – Милиции не будет? – инстинктивно спросил музыкант. – Ты хочешь, чтоб была? Могу обеспечить. – Всё-всё, я ухожу, – парень быстро упаковал гитару в чехол и направился в сторону выхода. – Ещё раз извините за беспокойство, мне просто негде было сыграть. Вот мне друзья и посоветовали это место, говорили, что тут никого не бывает. – Дома играть надо. – Был бы дом, – печально ухмыльнулся гитарист. – Я в общаге живу, там моя игра только мешать будет, а мне бы не хотелось доставлять неудобства окружающим. – Ты не местный? – спросил Герман, сам не зная зачем. – Да нет, местный. Просто так сложились обстоятельства. Я Юлий, кстати, – парень протянул руку. – Юлий Синицын. Но меня все просто Лютиком называют. – Герман, – свою ладонь он в ответ не подал. – Ходил бы в парк играть, Юлий. – Перед толпой людей? Без репетиции? Ну уж увольте. Я специально искал отдалённое тихое место и, казалось бы, уже нашёл его, как тут всё вот так сложилось. Короче говоря, извини ещё раз. Я больше не буду сюда лазить. – Ты можешь, – неожиданно для себя сказал Герман. – Что? Серьёзно? – Скажем так, среди всех тех, кто когда-либо сидел на этой крыше, ты и твоя гитара раздражаете меня меньше всего. Пока что. Так что можешь приходить сюда в любое время. Но только если тебе действительно больше негде играть. – Спасибо… Для меня это очень многое значит. Правда, – парень впервые за весь разговор искренне улыбнулся. – Но я лучше пойду, мне ещё до общаги добраться надо. До встречи, Герман. Надеюсь, мы видимся не в последний раз. Ты мировой мужик. С этими словами музыкант выбежал на лестничную клетку и запрыгнул в кабину лифта. Герман постоял ещё какое-то время на крыше, смотря в след уходящему Синицыну, а когда тот окончательно скрылся за поворотом, ответил: – До встречи, Юлий. Это был его самый продолжительный диалог за очень долгое время.