Больше не один

Музыка играла каждый день и Герман, стиснув зубы, каждый день её слушал. Он не прогонял Юлия с крыши даже когда очень сильно болела голова и парень откровенно мешал ему отдыхать после тяжелых рабочих будней. Он ненавидел себя за это. Булавка вытаскивалась из уха почти каждый вечер, как только Герман возвращался домой и звуки знакомого инструмента до него доносились. Мужчина узнавал эту гитару среди десятка других, поэтому он всегда наверняка знал, когда на крыше сидел именно Юлий. Герман был вне себя от злости за то, что не может заставить своё существо прогнать чёртового Синицына с его чёртовой балалайкой с этой чёртовой крыши. С другой стороны, это было даже забавно, ведь юноша играл прекрасно. Мелодии бывали нежными и успокаивающими, а бывали зажигательными и взрывными. Чаще всего на крыше звучали песни Кипелова, пожалуй, одного из любимейших исполнителей Германа. Возможно, в этом и крылась причина того, что юноше было дозволено приходить каждый день, а мужчине приходилось стойко выдерживать его музыкальные набеги. Но всё изменилось в один прекрасный вечер, когда Герман, поднявшись на свой этаж, не услышал звуков уже привычной ему гитары. Взобравшись по лестнице на крышу, он понял, что Юлия сегодня не было, так как тот постоянно оставлял у двери пару монет номиналом не более пяти рублей. Но в этот раз у входа ничего не лежало. Зачем он это делал – Герман не знал. Он не просил платить, как и не просил оставлять вообще хоть что-нибудь. Видимо, парень делал это просто так, от чистого сердца, потому что ему не хотелось быть обязанным. Германа это устраивало, потому что пересекаться с Юлием лично и слушать его слова благодарности он совершенно не хотел. Что было вполне естественно для его натуры. Но где-то в глубине души он начал переживать насчёт пропажи этого непутёвого паренька. Когда мужчина зашёл в квартиру, то первым делом попытался найти горе-музыканта в социальных сетях, но всё было без толку. В интернете не было ничего ни на Юлия Синицына, ни на Лютика. Герман уже хотел было выйти на улицу и начать искать его по ближайшим общежитиям, но вовремя себя отдёрнул: мужчина не имел ни малейшего понятия о том, в какой именно общаге проживал Юлий и была ли эта общага поблизости. Он так надеялся, что раз гитарист не пришел сегодня, то булавку доставать не придётся. Но не всегда всё складывается так, как мы хотим, верно? Дрожащими руками мужчина расстегнул металлический замок и вздохнул. – Ты знаешь правила, Герман, – сказал он себе под нос. – Пять полосок за эмоции… Пять полосок за мысли… Пять полосок за поиски… С этими словами Герман со всей силы надавил острым концом иглы себе на запястье и провёл вдоль руки, причисляя каждой новой царапине порядковый номер. Он водил булавкой медленно и размеренно, как делал и всегда, хмурясь от уже давно привычных ощущений. Мужчина считал правильным причинять себе боль, наказывать себя за свои, как ему казалось, проступки и действия, которые могли хотя бы минимально пошатнуть его умеренный строй жизни. Руки сотрясал тремор, поэтому каждый новый порез был кривее предыдущего, но Германа это не сильно заботило. Кровь маленькими каплями капала на брюки и пол, образовывая собой небольшие пятна, виски пульсировали, а грудь быстрыми рывками вздымалась от тяжелого дыхания. Как же он ненавидел себя, Юлия, эту ебучую крышу! Сучий Синицын с его сучьей игрой! До каких же поступков они доводили бедного человека! Он ведь уже почти перестал резаться! Зачем, блядь, было идти именно сюда?! Неужели в городе мало заброшек?! – Пятнадцать… – Герман выдохнул, протёр окровавленную булавку и вставил обратно в ухо. – Не забывай о том, кто ты есть. Ты выродок, не заслуживающий внимания, дружбы и ничего хорошего в целом. И ничто тебе не поможет. Ничто не изменит этого. Блядское ничтожество. Мужчина что есть мочи ударил кулаком по стене. Он испытывал невозможное отвращение к самому себе, к своей слабости и к последней неделе, в которой каждый его вечер сопровождался лёгкой музыкой и осознанием того, что наверху, прямо над ним, сидит живой человек. Человек, добровольно приходивший в эту дыру. Человек, который с уважением и благодарностью относился к местному обитателю. Человек со своей наверняка интересной историей, которую этот самый обитатель, вероятно, никогда не узнает. Потому что не позволит себе такой роскоши. Так было всегда. Сколько он себя помнил, никто не хотел иметь с ним никаких дел. Все либо кидались на него с оскорблениями, либо просто обходили стороной. А ведь он не был плохим. Он был забитым и одиноким мальчишкой, который просто пытался понять, что же с ним не так и почему никто из сверстников никогда не приглашал его поиграть в футбол или покататься вместе на велосипедах. Дед ничего с этим не делал. Будучи отставным полковником, он позволял себе абсолютно любые грубые методы воспитания, такие как гречка и розги при малейшей провинности и не проявлял ни капли жалости или сочувствия к мальчику. Так что с любовью и заботой Герман тоже не был знаком. По тем же причинам, мужчина никогда не вступал в длительные отношения с противоположным полом. На его жизненном пути была только одна девушка, и та вертела им, как хотела, а через пару месяцев вышла замуж за своего одногруппника, оставив Германа с носом. Впрочем, тосковал он не очень долго, потому что прекрасно понимал, что их связь была обречена на провал с самого начала. Об этом ему чуть ли не каждый день напоминала булавка. Раны ныли, Герман получил свою порцию злобы на сегодня. Быстро обработав порезы перекисью и крепко замотав их бинтом, он пошёл спать в надежде, что не проснётся на следующее утро и боль покинет его навсегда. Но его планам не было суждено сбыться, потому что в дверь кто-то постучал. Мужчина не хотел вставать. Всё тело болело, руки до сих пор тряслись и не было абсолютно никакого желания встречаться с кем-либо. Но настойчивый стук, не пропадающий ни на секунду, всё же заставил его нехотя подняться с кровати и кое-как дойти до входной двери. – Кто там? В ответ послышался голос, владелец которого являлся причиной кровавого месива на руках Германа. – Это я, Юлий. Можно войти? – парень звучал расстроено. – Чего тебе? Вали отсюда, я сегодня не настроен общаться. – У меня умерла мать, Герман. Мне нужно побыть с кем-нибудь. Поднимешься на крышу, пожалуйста? Я тебя там подожду. К какому бы наказанию не приговорил себя впоследствии Герман, сейчас ему было всё равно. Он не знал, чем мог помочь и почему музыкант попросил поддержки именно у него, но свой ответ дал быстро: – Жди. Я сейчас.