Петруша

У Петруши постоянно разбиты в кровь колени, а нос заложен. Приходится спускать почти все карманные на капли. В его старом рюкзаке с порванной лямкой всегда лежит ксилен, каметон и обязательные эвкалиптовые масляные капли, которые вечно стекают на губы. Петруша вообще очень болезненный. Ему хочется верить в Бога, но всевышний отчего-то не откликается на зов, а потому выбирать не приходится. Отец его — разнузданный и заплывший игрок по уши в долгах. Друзей его в доме бывает слишком много, а шум ну совсем не позволяет сконцентрироваться на учебе. Но вы не подумайте, Петруша ни в коем разе не жалуется. В школе его ненавидят, кажется, все без исключения. Липутин, ходящий с словно приросшими к нему Виргинским и Лямшиным, почему-то невзлюбили Петра больше всех. Утром его встречают болезненным тычком под ребра, от которого на бледной коже позже появится небольшой синяк, а после занятий его толкают в спину, ставя подножки. Ткань брюк совершенно тонкая, а потому слишком скоро грязнится, глубоко впитывая в себя травяной сок или грязь школьных полов (которые с каждым разом все труднее и труднее отстирывать). Пятна от желтых одуванчиков смотрятся на светло-бежевых штанах слишком странно, но Петруше это кажется красивым и интересным. Завтра же в школу он приходит со сбитыми коленями, неприятно трущимися о льняную ткань, и в расписанных желтой краской штанах. Лямшин смеется, отчего становится неприятно и даже мерзко. Верховенский знать не знает, что сегодня взбредет в умы этой троицы, но ему думается, будет очень больно. Звенит звонок с последнего урока, но юноша выходить совершенно не собирается. Напротив, он сидит у самого окна, нежась в лучах осеннего солнца и слегка щурясь. Он видит, как спешат домой его одноклассники, перехватывая ладонями лямки рюкзаков и обнимаясь с друзьями на прощание. Петруше бы тоже хотелось обнимать кого-нибудь при встрече или расставании. Кого-то живого, большого и теплого, а не зайца Сережу с глазами-пуговками и одним повисшим ухом. Второе оторвалось давным-давно, а шить он тогда не умел. Помнится, Петя исколол себе все пальцы и с печальным полувсхлипом отложил оторванную часть игрушки до лучших времен. Лучшие времена так и не настали, а левое ухо затерялось в ворохе мусора и одежды при переезде в двухкомнатную квартиру из четырехкомнатной (за неимением средств на съем такой большой квартиры). Зайца Сережу было жалко. Его голубая шерстка посерела от старости и стала блеклой, а утерявший свой давешний объем плюш лез изо всех неровных и кривых швов. Вдруг в кабинет кто-то вошел, постукивая подошвами туфель о пол, что очень удивило юношу. Чтобы в их школе да в туфлях? Петруша чуть нахмурился и обернулся через плечо, желая разглядеть вошедшего. Но как назло перед глазами вспыхивали красные пятна и все вокруг плыло (Петя поклялся самому себе больше никогда так долго не смотреть на солнце). — А ты чего здесь? — Послышался грубый и хриплый голос, будто человек находился в болезни. — Все уже давно ушли, — наконец, мир пред глазами стал обретать четкость. И вот, уже через пару секунд Петруша мог разглядеть парня. Длинноватые черные волосы обрамляли красивое лицо. Едва видневшаяся щетина придавала строгости, а взгляд серо-зеленых глаз исподлобья был до того суровым и пугающим, что светлые волоски на руках Петруши стали дыбом. Но что удивляло Верховенского больше всего дак это то, что парень был одет в молочного цвета рубашку, черный жилет на две пуговицы и поверх такого же цвета пиджак. Худые ноги были обтянуты штанами, слегка оголявшими щиколотки, а обут он был в натертые до блеска лаковые туфли. Петруше отчего-то подумалось, что это учитель, которого он прежде никогда не видал, но что-то в этом юноше давало понять, что он ученик и наверное даже выпускник. Петя порешил смолчать. Подхватив небольшой застиранный рюкзак, прижал его к себе и поспешил выйти вон из кабинета, надеясь, что липутинская компания, так и не дождавшись его, разбрелась по домам. Но надежда разлетелась как граната в то самое мгновение, когда его небрежно схватили за отросшие пшеничные волосы, резко утягивая на себя. Парень все же упал на копчик, болезненно морщась и оглядывая стертые ладони, на которых выступили крошечные капли крови. Верховенского вообще начинало мутить, когда он видел алую жидкость, но пришлось пообвыкнуть за все время обработки свежих ран. Его попытались схватить за запястья, желая сделать что-то явно болезненное, но Петя не обращал внимания. Сердце гулко запульсировало в ушах не то от испуга, не то от боли. Лямшин кричал нечто оскорбительное, а Липутин пытался затушить сигарету о его ладони, но Петруша приложил все усилия на сей раз, выкручивая руки из крепкой хватки. Затем все вдруг прекратилось и компания отступила от Верховенского, словно от прокаженного. Они смотрели на Петю с отторжением и брезгливостью, будто бы лицо его было покрыто воспаленными гнойниками; глядели так, словно от него смердело мертвечиной. — Господа, попрошу вас сию же секунду навестить директора. Липутин, Лямшин, Виргинский, вперед! До самого конца коридора. Я лично пронаблюдаю, — послышался смутно знакомый Верховенскому голос. — Я, я ошибся! Неужели нельзя простить оступившегося человека?! — Взвопил своим гундосым голосом Виргинский, явно недовольный поворотом событий. — А я дважды не повторяю, — сейчас Петру было все равно: почему его прекратили бить, и кто за него вступился. Главное, что его больше никто не трогал. — Ну что, будем знакомиться? Я - Николай Ставрогин, — услышал наконец Петя, когда шаги компании стихли, и вдалеке гулко хлопнула дверь. Шорох одежды и усталый вздох заставили разомкнуть очи. Перед Верховенским сидел тот самый парень из кабинета, пытавшийся заговорить с ним. — Петр Верховенский, — еле слышно ответил юноша, не желая дважды игнорировать человека. Он не хотел показаться некультурным. — Петруша значит, — разулыбался новый знакомый, хлопая себя по коленям. — Как ты меня назвал? — Удивленно выдохнул Петя, вскидывая взгляд на парня. — Петрушей, — повторил он. — Я люблю, когда меня так называют, — кротко признался Верховенский, начиная тереть ярко-желтые пятна краски на брюках. Ему отчего-то вмиг стало стыдно за свой внешний вид перед этим человеком. — Да? — По-доброму рассмеялся Ставрогин, становясь на колени перед Петей и заставляя последнего испуганно пискнуть. — И кто же тебя так называет? — юноша заинтересованно склонил голову в бок. — Штаны испортишь! Ты чего, — начал шептать Петя, пытаясь подняться на ноги и не желая боле заставлять Николая находиться в столь неудобной позе. — У меня есть с собой аптечка, — не переставая улыбаться ответил Коля, вскакивая с колен и подавая Петруше руку. — Пошли, обработаю. Пете казалось, что этот день стал самым счастливым и судьбоносным в его жизни. А Петя не так часто в своей жизни ошибался.