Петруша

Петруша сидел в библиотеке, пропуская физкультуру, и поглядывал на Ставрогина, что сидел с другого края стола, запрокинув ноги на стул и откинувшись на спинку. Сегодня он выглядел как-то по-особенному уставшим, вымотанным, несмотря на то, что день едва ли начался. Бледные тонкие губы его были напряженно сжаты, словно думы, занимавшие голову Николая, были невероятно тяжелы. Сам он казался расслабленным, но Петя знал: все это — напускное. Синяки под глазами выглядели словно две бездонные пропасти; веки были смежены, но юноша видел как бегают глаза под тонкой, испещренной венами коже. — Ты что-то хочешь спросить, mon cher Верховенский? — не открывая очей, устало вымолвил Nicolas. Петр вздрогнул и беспомощно задрожал. Не от страха, нет, совсем нет, просто юноша всегда довольно странно реагировал, когда Ставрогин неожиданно переходил на французский или просто говорил какие-либо фразы на другом языке. — Н-ничего, — запинаясь начал мямлить Петя, но сию минуту вспомнив, как не любит этого друг, тяжело выдохнул и уже гораздо спокойнее и собраннее повторил: — Ты выглядишь болезненно. Зачем пришел на учебу? — У меня уже есть планы на день, и отменить их я не в силах, тем более из-за упаднического настроения. К тому же, я большей частию такой; думаю, никто и не заметит, — хмыкнул в ответ Ставрогин, в один момент распахивая глаза и жадно оглядывая Петрушу, будто бы наслаждаясь стыдливым румянцем, залившим щеки Pierre. Юноша заломил бровь, словно спрашивая: «Дела? Какие же это дела такие важные и не требующие отлагательств?» — У нас с Лизой свидание, — нехотя ответил Коля, понимая безмолвное вопрошение. — Дружеская встреча, — тут же поспешно исправился Ставрогин, взмахивая рукой. — Это ничего не значит, просто моей maman, кажется, жизненно необходимо свести нас с Тушиной. Я не углублялся. Матушки наши, — насмешливо продолжил Nicolas, — как говорится, ont la manie des mariages[1]. Ну что тут поделаешь? — Словно оправдываясь продолжал он, — Тем более что у Лизы уже есть любимый человек. В толк не возьму, зачем им эти пляски с бубном? — раздалась трель звонка, и Коля, подхватив небольшую сумку, соскочил с места. — Прости, что не смогу проводить, — И как бы ни пытался Nicolas скрыть чувств, прозвучало это до того виновато, что Петруше захотелось его обнять, что он, собственно, и сделал. Обычно, юноша не решался прикасаться к Ставрогину чаще одного раза в день при рукопожатии, а в особенности кидаться другу на шею, но тут! Тут он не утерпел, не сдержав порыва. — Надеюсь, вы во всем разберетесь, — Петя порывисто прижался к Николаю и отпрянул чрез секунду, словно пугаясь быть оттолкнутым. — Я так устал, — прошептал Nicolas, утягивая Верховенского в объятия и зарываясь пятерней в пушистые, чуть вьющиеся на концах, волосы. — С тобой намного лучше... Нет, не так. С тобой мне намного комфортнее, чем с Лизой, да и вообще с кем бы то ни было. Сердце Pierre бешено застучало после этих слов, и он лишь сильнее прижался к теплому телу друга, обвивая руками его поясницу. Так они стояли пару минут, пока Петя не решился нарушить молчание. — Кажется, у тебя жар, — пробубнил тот в серую жилетку. — И ты не волнуйся, меня Эркель проводит. Все хорошо будет, не извиняйся. Это ведь даже не твоя обязанность. О себе лучше позаботься. Чтобы завтра я тебя здесь не видел, ясно? — Петр приподнял голову, шмыгая носом и отходя на полшага. — Нет, моя, — кротко ответил Ставрогин, игнорируя последние слова друга. — Моя и только моя, понял? — молвил Nicolas тоном, не терпящим пререканий. — Но... — Да, это действительно моя обязанность, — строго перебил Коля. И даже несмотря на свой грозный и устрашающий тон, мягко обхватил болезненно-бледное запястье Петруши, утягивая того вон из библиотеки. — Никаких Эркелей. Ему я не доверяю, сам доведу. А Лиза и мать подождут — невелика потеря.