Петруша

Петруша, тяжело вдыхая, ступает на порог школы лишь в тот момент, когда звонок уже прозвенел. Непонятный, не совсем осознанный страх схватил своими стальными когтями прямо за шею, болезненно сдавливая. Сегодня юноша едва проснулся, проворочавшись полночи в мыслях о Николае. В какие-то моменты, находясь подле друга, наблюдая за ним, сердце начинало трепетать, а душа словно возносилась в небеса, отделяясь от тела, и потому, Петя частенько зависал на одной точке, чем слегка волновал Ставрогина. Но парень и помыслить не мог, что эта нежность и восхищение парнем с легкостью смогут перерасти в нечто подобное. Разыгравшаяся мигрень здраво мыслить особо не помогала, из-за чего Петруша был еще менее внимательным и собранным чем обычно. Самого Петра это не трогало ни капли; потому, он даже не думал как странно выглядит с виду, наверное, его пустой и отсутствующий взгляд направленный прямо на людей — пугал. — Ох, Боже, простите! — Воскликнул кто-то, врезаясь в юношу, оттесняя к стене. — Я не такой уж и незаметный. Можно и повнимательнее как-то, — злобно буркает Петя, поднимая взгляд на наглеца, помешавшего его пребыванию в прострации. Стоит, думаю, заметить, в таком состоянии он существовал все время прямо с "того" дня. — Я ведь не специально, Петруш, — растерянно хмыкает сгорбленный Николай. — Ты меня прости, — пожимает плечами. — За что? — За тот случай. — За что? — Опять повторяет Петр, заглядывая прямо в глаза собеседника. — За что же ты извиняешься? Как ты уже мог понять, я думаю, мне нужна конкретика, а не абстрактное "тот случай"! Извинения не ясно за что, полное игнорирование меня же, собственные чувства или причиненную мне боль своими поступками вкупе? — На одном дыхании выдает юноша, совершенно не осознавая собственных слов. Непонятно откуда взявшаяся дерзость и уверенность испаряются, оставляя после неприятное ощущение. На душе гадко. — За все. За все прости, — Ставрогин, словно боясь сделать что-то не так, кладет ладонь на плечо, легонько сжимая и проходясь языком по собственным пересохшим и искусанным от волнения губам. — Я не хотел тогда, — начинает Николай, наблюдая как моментально меркнет затаенная надежда в глазах бывшего друга. — То есть хотел, но не так, понимаешь? Не так! — А как? С тремя свиданиями? — Именно так, Петруша. — Так почему же не позвал, а? — Знаешь ли, — дергая губой продолжает Коля. — Знаешь ли, — он сглатывает. — Людям свойственно чего-то бояться. — Ты меня что же, боишься? — Не тебя. Ответа твоего, — задумчиво хмурится Ставрогин. — Как можно вообще? — Он бьет себя по лбу, а затем делает кое-что совершенно неожиданное: становится на грязные, в дождевых разводах ступени, прямо в своих бежевых штанах, беря ладонь Петра в свои руки. И это так сильно напоминает их первый день знакомства, за исключение одного: Петруша не избит, не потерян? Он существует, он кажется влюблен, совсем немного, отчего сердце колотится в грудной клетке, грозясь оставить трещины. Прямо перед ним сейчас стоит самый завидный юноша учебного заведения на коленях, совершенно забывая о безвозвратно уже испорченных штанах. Петруша бледен, стоит ни жив ни мертв, а руки дрожат. — Николай Всеволодович! — Шепчет он, собирая остатки собственного сознания на обломках разума. — Помиримтесь! — Воскликнул Ставрогин. — Петр Степанович, помиримтесь, я Вас перед Богом о том молю! — Он касается губами юношеской ладони, отчего на этом самом месте, рука Петра словно воспламеняется. — Не унижайтесь так, — отмахивается Верховенский, едва ли понимая как до сих пор может связно разговаривать. — И не унижение это вовсе. Пред Вами я готов стоять так вечность! — Ставрогину удается дважды потерять надежду на что-либо, дабы позже отыскать ее в момент, когда Петя опускается рядом, также пачкая застиранные штанины. — Хватит всего пары секунд. Петр Степанович Верховенский касается гладко выбритой, пахнущей терпким лосьоном щеки. И искры в глаза его расскажут Николаю еще о многом, как рассказывали не раз.