Зеркальная деревня

      Из пещеры — а никак иначе Мио не может ее назвать, — веет холодом. Она заглатывает свет фонарика, встречает мертвой пустотой и давлением на слух. Но Мукунэ отважно — скорее, трусливо зажмурившись и едва не побежав, — делает шаг. Впервые Мио ощущает осязаемость чужих рук, какие тонкие и аккуратные пальцы у Мукунэ, и внутренне пугается. Если у самого входа в Адский коридор она становится на одну ступень в лестнице жизни с мертвой Мукунэ, то что произойдет дальше? Сможет ли она пройти настолько глубоко, чтобы пережить смерть и агонию, и хватит ли у нее сил после воскреснуть, утянув за собой и живую Майю?       Хоть бы это не было ловушкой.       — Я думаю, тебе стоит выключить фонарик, — советует Мукунэ, тогда как Мио удивляется собственным мыслям. Она же читала дневники умерших жителей, встречалась с призраками тех, кому удалось пройти ритуал, так с чего бы вдруг?.. — Если жрецы настойчиво просили не смотреть в Адскую бездну, ссылаясь на возможность ослепнуть, то представь, что нас ждет на самом дне?       — Д-да, наверное, ты права, — год назад Итсуки так же предупреждал ее, рассказывая о жесточайших наказаниях, когда человека, не понравившемуся верховному жрецу, насильно склоняли над пропастью и открывали веки. Да, их слух улучшался, и по паре очертаний они могли узнать предмет в своих руках, но Мио не считает это за равноценный обмен. — Но как мы тогда пройдем коридор?       Она вглядывается в непроницаемую толщу тьмы и с сомнением поворачивается к Мукунэ.       — Так же, как и немногие другие: на ощупь, при помощи шестого чувства и удачи. Если в подобном месте вообще существует понятие «удача», — добавляет уже тише и делает второй шаг вглубь.       Тяжелый грохот позади знаменует медленное и неотвратимое закрытие врат, на который Мио незамедлительно бы отреагировала, попыталась остановить. Если бы тонкая щель света не скончалась перед носом, а свободная рука, вместо холодных, каменистых ворот, не нащупала пустоту. Адские врата исчезли, и теперь у них лишь один путь — вперед, до упора и дальше. Что будет, если наткнутся на тупик или не найдут ничего, они не знают, да и, если честно, не очень-то хотят.       — Что ж, похоже Боги предопределили наше участие, — заключает Мио. И стоит ей повернуться, как удивление вгоняет в ступор.       Множество разноцветных камешков под каменными стенами освещают путь. Тускло, не так, как если бы это был фонарь или полная низкая луна, но достаточно, чтобы Мио не смогла провалиться в яму или угодить в ловушку мертвых.       — Мукунэ? — смотря во все глаза на влажные, испещренные морщинами-расщелинами стены, на то, как по ним стекают тонкие ручейки подземных вод, она останавливается на знакомых камешках. Мио видела их где-то. — Ты тоже их видишь?       — Китайские фонарики! — ахает Мукунэ, прикрывая свободной ладошкой рот. — Мио, мы же с Саято запускали их в ночь перед Багровым ритуалом!       — Что? Но ведь… — она запинается, теперь действительно понимая значение фразы «для каждого своя агония». Свои воспоминания и своя боль, которую коридор сдирает когтем и упирается кончиком в кровоточащую рану. Этого следовало ожидать. — Мукунэ, подожди!       Внезапно Мукунэ тащит ее дальше, не смотря под ноги и по сторонам.       — Саято! — Мукунэ бежит навстречу очевидной смерти, оглушенная персональной тишиной, и подначивает Мио прибавить ходу. — Ну же, Мио! Ты должна с ним познакомиться!       — Но Мукунэ! — Мио хочет ее одернуть, крикнуть, что все равно не сможет увидеть. Но язык будто прилипает к небу, а нога скользит по гладкому камню, вынуждая рухнуть. Живая ладонь теряет мертвое тепло, и Мукунэ, самозабвенно окликая брата, уносится в темноту. — Мукунэ!       Мио порывается встать.       — Ай, — но резкая боль в колене не позволяет этого сделать быстро. Мио нужно поспешить, если она хочет нагнать Мукунэ и спасти от необдуманных поступков, однако стоит обратить внимание на правую ногу, как жгучие воспоминания десятилетней давности давят на виски.       — Теперь ты поняла, каково мне было тогда, — с укором и неприязнью, голос Майю прорезается сквозь подсвеченную темноту и заставляет подобраться.       — Майю? — Мио опирается на здоровое колено, вытягивает шею. Смотрит. Не находит. — Майю!       Хватается за камни, отбивает пальцы. Рывками через вдох она поднимается, придерживаясь за поразительно гладкую поверхность, и поворачивается к ней лицом. Чтобы тут же вздрогнуть, попятиться назад и едва вновь не упасть. В зеркальной глади, заменившей грубые, неотесанные камни, стоит потрепанная, грязная она и…       — Майю! — с разодранной одеждой, сгнившей листвой в темных волосах и безумной усмешкой, перекатывающейся в оглушительный упрек.       — Ты меня бросила! — она влетает в отражение с обратной стороны, разбивает его на части и продолжает тарабанить, сбивая в кровь кулаки. Всхлипы перемежаются с гортанным рыком — прежде не слышимом и не виданном сестрой, — и наконец вытекают в истеричный плач. — Ты меня бросила тогда! Когда я просила тебя подождать и не бежать так быстро! Ты думала, что я успею, что я отлыниваю и могу бежать быстрее, но это было не так!       — Майю… — сердце сдавливает жалость и вина. Спустя годы Мио так и не смогла себя простить за детскую травму сестры и невозможность исцеления.       — Ты бросила меня! — мелкие осколки вылетают из стены, и если бы Мио не стояла поодаль, то получила бы увечья, царапины. Стеклянную пыль в глаза, которой, по мнению Майю, она страдала с тех самых пор. — Ты убежала! Вместо того, чтобы помочь и спуститься, ты убежала!       — Неправда! — в сердцах выпаливает Мио. — Я побежала за дядей Кеем, помощью и медиками! Я бы не смогла вытащить тебя одна, и в итоге мы бы обе…       — В Багровом ритуале ты тоже не смогла одна?.. — внезапное переключение с истерики на тихий шепот. Майю соприкасается с зеркальными трещинами, режет о них подушечки пальцев, заливая свою сторону алым ручейком. Она не кричит — опускает подбородок, бормоча под нос, а в Мио напрягается нутро: когда она видела год назад эти метаморфозы, вместо доброй и слегка наивной Майю на свет появлялась кровожадная и не прощающая Саэ. — Ты убила меня, Мио. Чтобы спасти деревню, полную незнакомых тебе призраков, чтобы спастись самой, ты убила меня!       Бах!       Зеркало взрывается осколками. Мио валится на землю, закрывает лицо руками и вскрикивает от боли, когда мелкие песчинки разрезают кожу. Она боится вздохнуть и порезать легкие, открыть глаза и повредить зрение, но вместе с тем жаждет сделать все… потому что Майю права.       Она убила сестру, вместо того, чтобы вдвоем сбежать из Потерянной деревни. Она думала о побеге через потайной ход в главном алтаре, когда Майю утащили призраки, и лишь в последний миг пробудившаяся совесть приказала пойти за ней. Все это время Мио думала только о том, как спасти собственную шкуру, и даже сейчас, вернувшись в Зеркальную деревню, она делает все это, проходит через Ад… чтобы не чувствовать себя виноватой. Не видеть хмурым дядю Кея, не приносить никому неудобств, а главное — больше не слушать, как незнакомые люди безумно сожалеют о ее потере и скорби.       — Я — чудовище, — всхлипывает Мио, распадаясь на части. Сердце отвратительно ноет, сжимается и бьется — в отличие от сердца Майю. Слезы стекают по вискам и затекают в уши, обжигают, доказывая, что она еще жива, в отличие от Майю. И все, абсолютно все в Мио живет и дышит, в отличие от Майю, назло Майю, из-за Майю.       — Теперь ты понимаешь, — сестра возникает как по волшебству. Такая спокойная и поразительно умиротворенная, такая родная и такая… живая? Мио тянет к ней руки.       — Майю, прости… — но та ее не слышит. Опускается на корточки, призывая Мио встать.       — Бедная, бедная Мио, — Майю гладит ее по волосам, стирает слезы с щек и заглушает всхлипы одним своим присутствием. Она улыбается в остаточных свечениях умирающего коридора и протягивает сестре ладонь. — Нет ничего в этом мире, что ты не смогла бы исправить.       Осколок. Маленький, с заостренными краями, способный при точном и резком движении исправить единственную совершенную Мио ошибку — она осталась в живых.       Мио его забирает, направляет на венозную карту предплечья.       — Сделай это, и мы сможем быть рядом. Как мечтали с самого детства, — Майю заправляет прядь волос за ухо сестре, предаваясь мечтам. — Везде и всюду, вместе. Навсегда.       Лезвие касается кожи, мгновенно выбивая кровь. Мио не чувствует боли.       — Мио! — но крупно вздрагивает, когда громкая, взволнованная Майю восьмилетней давности внезапно вскакивает и на костылях бежит к ней. Свежая рана от падения и операции еще кровоточит и изводит ее по ночам. — Ты порезалась?       Она хотела сделать легкий перекус. А теперь смотрит, как с пальца стекает кровь. Боль не сравнится с той, что пережила сестра.       — Ты чего стоишь?! Быстро руку под холодную воду! — Майю толкает ее к раковине, выкручивает кран на полную и мельтешит, тогда как сама Мио, продолжая держать нож, словно просыпается и просит ее сесть. — То, что я теперь хромаю, не означает, что я перестану заботиться о тебе.       Майю с кроткой улыбкой вытирает сестре слезы, гладит по щеке, а после — обнимает. Один из костылей ударяется о пол.       — Ты была и будешь для меня самым важным человеком на планете, и даже если со мной что-то случится, если нас разлучит жизнь, я мысленно буду рядом. Оберегать и защищать тебя. В твоей душе. Везде и всюду, мы будем вместе. Навсегда.       — Майю… — Мио выдыхает, преисполненная светлой грусти и памяти о сестре. Слезы застилают взор.       — Почему ты остановилась? — однако эту Майю лишь беспокоит застывшее вдруг лезвие. Лицо искажено гримасой злости, порождает собой мысль: с этой пещерой что-то не так. — Неужели, ты не хочешь быть со мной вместе? Неужели, наплюешь на то, что я сделала для тебя тогда?!       И ведь она права.       Именно Майю просила ее быть осторожнее, когда они только нашли камеру Обскура в заброшенном доме.       Именно Майю предложила бежать Мио в одиночку, если представится возможность.       Именно Майю сказала ей убить ее, чтобы Мио смогла бежать из Потерянной деревни.       Мио говорила ей никуда не лезть, просила не идти за бабочками. Мио настаивала на том, что никогда ее не бросит. Мио отчаянно желала, чтобы все оказалось сном или чужим проклятьем, и они вместе смогли выбраться из подземелья.       Мио не виновата в смерти Майю — их заперли в Потерянной деревни без возможности сбежать, — и теперь она вернулась, чтобы вытащить сестру с того света.       — Чтобы мы смогли уйти. Вместе, — твердо произносит Мио, перебивая ответ. Осколок разбивается о землю, пропадает — и с ним пропадает плотная завеса и безумное давление Адской пещеры.       Теперь на месте Майю стоит окровавленная Саэ — дважды оскорбленная, ущемленная в неповиновении сестры, так и не нашедшая успокоения. Если бы Йаэ только знала про ритуал Воскрешения, если бы Йаэ вернулась к ней…       — Мы должны быть вместе! — ревет она и наскоком приближается. Мио едва успевает увернуться, проскользнуть под длинными рукавами белого кимоно, орошенного кровью, и побежать. Не глядя по сторонам и под ноги, надеясь, что она не упрется в тупик и Саэ не получит последнюю возможность утащить ее в мир мертвых…       Сумка бьет по бедру Мио, создает какофонию звуков, привлекая всевозможных призраков, — в том числе и Кагами, появление которой так и не случилось. Мио пробегает длинную цепочку коридора, не считает секунды, метры, не желая обернуться и увидеть, что бежит на месте, а сам факт побега — очередная ловушка Адского коридора и ритуала Воскрешения в целом…       — Это моя вина, — тихий шепот заставляет тормознуть, чуть не влетев в осколки камня. Мио резко оборачивается, уже тянется к фонарику, но тут же одергивает себя — неизвестно, что может скрываться в глубине той тьмы, которая позволяет им слабо видеть очертания стен и собственного горя.       Мио идет на звук, на повторяющиеся обвинения, улавливая в них нечто знакомое, находит небольшую нишу меж двух сталагмитов.       — Мукунэ! — и быстро сокращает расстояние до Мукунэ. Та сидит в скрюченной позе, обхватив руками колени и уткнувшись в грязное кимоно носом, раскачиваясь вперед-назад. Ей необходима помощь.       — Я убила его. Это моя вина, — горько плачет. Сокрушенная проклятьем Адского коридора и не выдержавшая встречи лицом к лицу с кошмаром, Мукунэ считает себя убийцей, эгоисткой, нагло решившей, что имеет право появиться здесь — в мире мертвых. Почти в точности как Мио.       — Мукунэ! — поэтому, несмотря на заплаканный вид, на вялость и нежелание бороться, двигаться дальше, Мио вздергивает ее на ноги и сильно встряхивает. Не помогает — встряхивает еще и еще, напоследок отвесив звонкую пощечину, чтобы очнулась. — Мукунэ, ты ни в чем не виновата! Это все коридор! Он давит на нас нашим же горем и проверяет, готовы ли мы зайти дальше!       Всхлипы останавливаются. Мукунэ замирает, опустив подбородок — настолько, что Мио начинает казаться, будто и это — игра больного разума с чутьем. Сейчас она обратится в Саэ или Кагами, схватит ее за шею и…       — Мио? — Мукунэ поднимает глаза, оставаясь собой. Она шмыгает носом, по-детски стирая слезы тыльной стороной ладони, а когда чувствует чужое присутствие, единение души и тела, не медлит.       Мукунэ обнимает Мио. Стискивает в объятиях, позволяя паре слезинок упасть на ее плечо.       — Спасибо.       Впервые Мио услышала, как бьется ее сердце.       — Мы почти сделали это, — разумно понизив голос, Мио отстраняет от себя подругу — проклятье спало, Мукунэ свободна от дурмана, — и вновь берет ее руку в свою. — Пожалуйста, что бы ты ни увидела, не убегай. Нам нужно держаться вместе: так мы точно сможем определить, настоящие видения или лишь то, чего боимся больше всего.       Мукунэ коротко кивает, почувствовав себя немного глупо и наивно. Но Саято, его слова и внешность, были так похожи на реальные, что она просто… просто…       — Мукунэ? — окликает Мио, замечая, как та опять уходит в себя. Повторный кивок.       — Да, прости, — бабочка на ее шее, до этого почти пропавшая, становится ярче. А когда они возвращаются в главный коридор и делают с десяток тихих шагов, и вовсе взрывается факелом.       На их пути возникают очередные врата.       — Еще одни? — изумляется Мукунэ. Она хочет открыть, но сразу обжигается — от камней веет смертоносным холодом, отчаянием, предсмертной и посмертной агониями, несбывшимися надеждами, злобой. От обширного спектра низших и темных эмоций кружится голова, хотя Мукунэ уже давно забыла каково это.       — Мы пришли, — не касаясь, Мио понимает, что за этими вратами скрывается дно Адской бездны со всеми погибшими жертвами, невинными и проклятыми душами. И где-то там, в отдалении или совсем близко ее ждет Майю.       — Ты можешь закрыть глаза, — говорит Мукунэ с вернувшимся ей милосердием. — Мне уже нечего терять, а ты выведешь сестру и убежишь с ней далеко-далеко.       Поначалу Мио хочет возразить: сейчас они как никогда схожи, и Мукунэ может ослепнуть, лишь взглянув на уродливые тела. Однако, раскрыв рот, молча закрывает. Если они обе потеряют зрение, то найти выход станет невозможно. Так или иначе должна остаться одна в качестве проводника, и Мукунэ без лишних споров определяет — кто.       — Хорошо, — Мио прикрывает веки, делая вдох. Ей это не нравится. Мукунэ не должна лишаться всего, оберегая ее, однако, когда они касаются последних врат, времени на раздумья не остается — его сметает волной бесконечной агонии и увековеченных мучений.       Мио чувствует смрад, веками консервировавшийся на самом дне. А стоит сделать шаг, упереться ступней в нечто мягкое, как на нее снисходит осознание: она может дотронуться теперь не только до Мукунэ, но и до остальных мертвецов.       — Не открывай глаза, пока я не скажу, — просит Мукунэ, и Мио слышит в ее голосе страх. Она боится — боится ослепнуть, так и не найдя брата, не увидев его в последний раз, боится не найти вовсе — и все же заходит внутрь, мгновенно цепенея.       Отчаянный стон разносится рядом, Мио берет дрожь. Она не знает, что видит Мукунэ и видит ли еще вообще, но Мио спотыкается о лежащее тело, падает в разлагающуюся плоть, не сдержав визга омерзения, окунается в тошнотворный запах и всеми силами заставляет сознание работать на себя. Она не может отключиться, остаться вот так — Мио слишком многое преодолела, чтобы это пропало напрасно!       — Держись крепче! — командует Мукунэ и, ощутив, как шея вспыхивает от жжения, боли и родной крови, озирается. — Саято!       Она не боится и кричит, зовет. Мукунэ взбирается по трупам, стонущим, воняющим, жаждущим отобрать то единственное, что у нее появилось вновь, и страшится рассказать: ее зрение осталось. Она не уверена, сможет ли с этим существовать, сможет ли когда-нибудь, выйдя из пещеры, заговорить о том, что лицезрела, но продолжает отпихивать от себя цепкие руки, рвущие кимоно и хватающие за лодыжки, звать брата и надеяться. Верить.       Ведь она действительно верит, что найдет Саято здесь.       — Майю! — Мио пускает в ход голос. Они могут нарваться на неприятности, их может услышать Кагами или Смерть настигнет их в другом лице, однако она продолжает карабкаться, запинаясь, по полумертвым горам, проваливаться в чьи-то органы, не закрытые костьми и плотью, отодвигать неподвижных и слышать их мольбы о забытье. Они просят умиротворения, шепчут в уши, чтобы она навела на них камеру Обскура с сильнейшей пленкой, и оборвала бесконечность страданий, но Мио лишь стряхивает их с себя, желая оглохнуть и потерять обоняние.       Вокруг нее воняет, тащит смертью, высохшей и свежей кровью, гниением. Желудок Мио завязывается в узел, а под языком копится слюна. Мио хочет сплюнуть, жаждет выбраться отсюда как можно скорее и отмыться, вымыть из себя все то, что успела собрать в деревне с умерших и гниющих жилищ. И когда натыкается пальцами на раскрытую челюсть, сваливается кубарем обратно, откидывая прогресс в самое начало.       — Мио, левее! — Мукунэ не уверена: это то, о чем она думает? Ее сознание и трепещущую душу тянет в совершенно другом направлении, а бабочка — точно такая же, как у них с Мио, — горит маяком. — Саято!       Мукунэ совершает усилие, рывок, буквально перекидывая себя через два тела одновременно, и, оттолкнув посмевшего вдруг встать перед ней и целью, мчится навстречу бабочке, обретающей форму. Темно-синее официальное кимоно и пояс с белыми камелиями, сшитый ее руками; светлые волосы, неаккуратно лежащая челка, которую она всегда поправляла ему за обеденным столом, знакомые черты лица и темные, лишенные смысла и жизни глаза.       — Саято! — она пускается навзрыд. Слезы брызжут сквозь ресницы, попадают на мертвых, вдыхая в тех немного жизни, и не исчезают, когда Мукунэ, пересеча последнее препятствие, перепрыгнув чью-то ногу и половину торса, бросается к брату. — Хвала богам!       Капкан!       Из объятий, вернувший надежду и осуществивший мечту. Саято, не осознавая, прижимает ее сильнее, и лишь через бесконечное множество всхлипов, окликов и молений, понимает:       — Мукунэ? — его тонкие, похожие на девичьи, брови поднимаются, во взгляд возвращается блеск, несмотря на долгие годы, проведенные на дне. Она буквально стискивает его до хруста, если бы призраки имели кости и могли хрустеть. — Что ты здесь делаешь?       Длинные, потрепанные пряди, пахнущие мылом и пропитавшейся кровью на затылке. Мукунэ одета не так, как он видел ее в последний раз, ведет себя не так, как когда умолял его простить и принять свое решение, решение их родителей и ритуал… Ритуал!       Он резко отстраняет ее от себя, вспоминая, что должен быть мертв.       — Ты должна была убить меня! — Мукунэ заметно белеет.       — Я… — нервозность и поджимающиеся губы. — Я сделала это. Ты мертв, и я мертва. Отец убил меня, чтобы я не смогла запустить ритуал Воскрешения, но Мио… духи, Мио!       Она отвлекается на пылающую в отдалении бабочку и продирающуюся к ней Мио и просит уйти правее: «Как на час ночи, давай же, осталось чуть-чуть!». И после вздохнуть, переплетая пальцы с братом — родным, в секунде от того, чтобы воскреснуть! — она тянет его к Мио… но странный шум из глубины темного коридора заставляет замереть.       — Мио!       — Я пытаюсь, — откликается она, не замечая тревожных ноток. Все еще держа закрытыми глаза и открытым нос, Мио попадает в ауру влияния незримого. Бесконечно теплого и по ощущениям родного, которое всегда утешит, согреет пледом или крепкими объятиями, и которое сильно напоминает… — Майю!       Она сдерживается, чтоб не распахнуть ресницы, слышит вокруг лишь стоны и лязг чего-то неприятного, упирается коленками в нечто мягкое и отзывающееся проклятьями и скользит вниз по живой горке, затормозив о тело. В этот раз — не разлагающееся, тихое и почему-то притягивающее подобраться ближе.       Бабочка на шее разгорается, невыносимо жжет. Болит.       Мио шипит, скребя грязными ногтями по коже и тут же одергивает руку. Если она… нет, «когда» она выберется отсюда, ей не нужны болезни, зараженная кровь и заморочки с врачами.       Ей нужна лишь…       — Майю? — стоит прикоснуться к молчаливой статуе, пройтись пальцами от тонких лодыжек, вздрогнув на ощущении кожаных сапог, и подняться выше — к платью из той же ткани, что и сейчас на ней, парные костюмы, как под ресницами скапливаются слезы. — Майю. Майю!       Она бездумно бросается на шею, приникает грудью со всей заботой и тревогой, выплескивает то, что мучило по ночам кошмарами и не давало спать, есть и жить как прежде. Мио касается коротко стриженных волос, перебирает их на затылке, не способная надышаться, начувствоваться и насытиться первыми объятиями, как безмолвность перестает удовлетворять.       Нет, Мио не разрывает объятий, Мио не позволяет себе отстраниться хотя бы на миллиметр, но ощущение неправильности происходящего, подозрительность затрагивают струны раз, волнуют два. Чтобы на третий обернуться страхом — вдруг это Саэ? Вдруг все это — последние врата, встреча с Мукунэ и горы горланящих в агонии тел, — очередное испытание, которое она провалила, поверив? Вдруг сейчас где-то позади захлопываются тяжелые двери, отрезая обратный путь, а короткое платье сестры претворяется длинным белым кимоно с рукавами, обагренными кровью?       — Майю? — уже нет убежденности, счастья. Лишь усиливающаяся тревога и недоверие к собственным инстинктам. Никто не откликается. — Майю, ответь мне!       И тогда один страх подменяется другим. А если она опоздала? Если сейчас, прибежав сюда через год, Мио обнимает безжизненное тело Майю, насовсем утратившее рассудок и надежду на воссоединение?       — Мио! — Мукунэ кричит и призывает, но она делает в точь наоборот. Бросая на карту все, оставляя мечты и готовясь к худшему, Мио решает убедиться самолично, даже если это будет последнее, что она увидит в живой и загробных жизнях.       Она открывает глаза, боясь смотреть по сторонам. И когда удается привыкнуть к мертвой тьме, увидеть узкое лицо с зеркальными чертами и взгляд, направленный неотрывно на нее, все остальное перестает существовать.       — Мио?       — Майю! — живая, обретшая голос и возможность ее обнять. Мио вновь набрасывается на нее, взрываясь от переполняющих сердце и душу чувств, гладит по волосам, ерошит, то отдаляет от себя, чтобы разглядеть внимательнее, то притягивает ближе, пытаясь услышать сердечный ритм. Она содрогается от рыданий, запинается в хвале небес и того, что смогла, она сделала это — нашла сестру на дне Адской бездны.       — Мио! — как выкрик Мукунэ заставляет нервно оглянуться.       — Где она? — увлеченная рвением вернуть и воскресить, Кагами стоит у самого входа, отрезая обратный путь. Медленно обводит взглядом влачившихся мертвых, замерших живых, в который раз не находя ту, что излечит ее боль, останавливается на Мукунэ с парнем ее роста — она смогла найти Саято! — и наступает сносящей волной. — Где?!       — Мукунэ!       — Мио, беги! — почти одновременно восклицают, но Мукунэ оказывается к Кагами ближе. Через горы падших, жертвенных тел Мукунэ выстаивает твердо перед подругой прошлого, не стесняясь своего счастья и лишь немного сожалея, что ничем не может помочь Кагами.       — Тебе тоже нужно идти, — просит Саято, но сестра мотает головой.       — Нет, я только нашла тебя. Какая разница, где мы будем скитаться — по улицам проклятой деревни или в Аду, на самом дне? Мне все равно: я — призрак, а у Мио с Майю еще есть шанс на нормальную жизнь, поэтому, — она переплетает их пальцы, обращается к обреченной и потерянной Кагами. — Я знаю, где Аямэ, Кагами. Отпусти их, и ты сможешь встретиться с ней.       Ложь во спасение — отличная приманка, позволяющая крикнуть «Давай!», как только Кагами на нее клюет. Мио вздергивает Майю, чтобы в следующую секунду упасть вместе на колени, карабкаться и взбираться по оживающим холмам. Мио слышит всхлипы вперемешку с визгами ужаса от сестры, но подгоняет ее сильнее, буквально из последних сил, которых остается все меньше — ночь заканчивается оглушительной победой, и она достаточно высосала из Мио. Головокружение мешает думать, зрение замыливается, а тянущиеся к ней руки как назло раздваиваются, пугая галлюцинаторной прытью.       — Мио! — Майю не дает свалиться кубарем, тянет на себя и вызволяет из цепких лап. Они скатываются по органам, пачкаются кровью и вдыхают сладковатый запах гнили. Мио впервые чувствует, как камера Обскура в сумке разрывается вибрацией — линза и магические камни не привыкли к столь мощной энергии зла, и именно это самое зло — Кагами, наступающая на Мукунэ и Саято, — не дает бежать стремглав.       Они ведь тоже заслуживают счастья. Мукунэ так же, как она, пережила многое, многим пожертвовала и слишком долго ждала, чтобы остаться в конце пути запертой один на один с мстительной и озлобленной Кагами. Мио содрогается от воспоминаний горьких слез у собственной могилы, твердого намерения Мукунэ вернуть брата из Ада и достает зудящую камеру Обскура.       — Мио? — окликает Майю, жаждет убежать, не утратив шанса.       — Мукунэ, в сторону! — но, рискуя в последний раз ослепнуть, Мио направляет камеру с заряженным кадром на Кагами. Линза сходит с ума, выделяя весь тот ужас и смрад, битком забитый под самые врата, спиритические камни пылают, доводят до мурашек и отдают режущим лязгом.       Мукунэ замечает ее сквозь Кагами и, толкая брата, сбивает их с пути. Мио спускает затвор, выстреливая в спину.       Стон! Кагами болезненно швыряет; камеры с сильнейшей пленкой не хватает для полноценного удара, и она буквально рассыпается в руках Мио. Конструкция валится на пол, Мио едва успела отвернуться, чтобы не задело лицо, и остается бесполезным хламом. Мио приказывает бежать.       — Саято! — брат реагирует быстрее. Хватая Мукунэ под коленками, он рывком перепрыгивает трупы, огибает замедленную Кагами, набирающую мощь, и нагоняет двух девчонок, одной из которых благодарна сестра, а значит, благодарен и он.       — Быстрее! — Мио выжимает максимум. Возвращающийся адреналин разогревает мышцы, обостряет зрение и слух, позволяя увидеть малейшие изменения в структуре мрачного коридора и не свернуть в неправильную сторону. Она хлебает затхлый воздух, пусть до этого в нем не нуждалась, и резко тормозит.       — Мио, моя нога, — Майю жалобно плачет, хромает, преодолев на максимальной скорости с десяток метров. Ее лицо искажено, а тело практически перестает быть прозрачным — чем ближе к концу коридора, тем больше они возвращаются в человеческий вид.       — Иди сюда, — Мио закидывает ее руку себе на плечо. Кагами вот-вот их настигнет, а камеры Обскура больше нет.       Мукунэ переглядывается с Саято, тот ставит сестру на землю и подхватывает Майю с другого бока. Втроем идти намного легче и быстрее.       — Где она?! — но истошный крик доказывает, что и Кагами начала спешить. Смертоносная буря заполоняет коридор, претворяется цунами, во главе которого стремительно мчится Кагами — Мукунэ знает, где Аямэ, она обязана ей сказать!       Вес Майю целиком падает на Мио, ноги заплетаются, дыхание сбивается, а впереди все та же тьма. Она начинает молиться богам, чтобы добро было вознаграждено за их мучения, чтобы Зеркальная деревня смогла их отпустить. Как резкая полоска света сбивает с души валун. Тонкая и едва заметная, она распахивается перед ними, открывая комнату, через которую вошли, и рывок совершают все.       Мио с Майю падают на землю, вспахивают камни поврежденными коленями и царапают кожу. Адские врата закрываются с грохотом, а воспламеняющиеся глаза в резных их узорах дают понять: печать заключена — больше никто, не причастный к Багровому ритуалу, не попадет внутрь и не выберется изнутри.       Потолок содрогается пошатнувшейся конструкцией и призывает не сбавлять темп. Мио проверяет, в порядке ли Майю, может ли встать, а, когда оборачивается к Мукунэ, не сдерживает вскрик.       — Почему? — широко распахнутые ресницы, приоткрытый рот и спектр чувств от отчаяния до неверия. — Почему вы еще призраки?!       Брат с сестрой, продолжая держаться за руки, печально переглядываются. Мукунэ грустно улыбается Мио:       — Скорее всего, лишь живой человек может достать из Адской бездны живого близнеца, — она видит слезы Мио, спешит их стереть. Но ладони проходят сквозь — та связь, случившаяся между ними и способная поставить на равных живого и мертвого, оборвалась, и теперь им снова не суждено коснуться друг друга.       — Но я думала… — Мио надеялась и верила, что ее жизни, даже какой-то части, старческих лет, хватит на них обеих. Майю поднимается с земли, аккуратно касаясь плеч сестры.       — Мио…       — Ты вернула мне брата. Несмотря на возможную ловушку, ложь и опасные злоключения, ты поверила мне и пошла со мной, ты прошла весь этот путь и не бросила, когда была возможность повернуть назад. Мио, ты не только вытащила со дна Адской бездны свою сестру, но и позволила пойти следом за тобой. Я… — она прерывается, глаза взметаются вверх, а на кончиках ресниц поблескивает влага. — Я не знаю, как тебя отблагодарить.       — Если бы не ты, я бы никогда не узнала о ритуале Воскрешения, — возвращает ей Мио и прижимается к сестре крепче, обнимает одной рукой, протягивая другую Мукунэ.       Та же, удивленно моргнув, расплывается в счастливой улыбке и легким дуновением воздуха скрепляет вековую дружбу.

***

      Они выбираются на улицу, когда полоска рассвета алеет над кронами деревьев. Больше нет угнетающей атмосферы и постоянного мрака, на крыши домов возвращаются птицы, и пусть Зеркальная деревня, подобно Потерянной, никогда не станет обычной и не наполнится людьми, Мио уверена: теперь они не представляют опасности для них и возможных любопытных.       Саято расспрашивает Мукунэ про случившееся с Кагами и ужасный поступок отца, Майю удивляется тому, что все «не совсем так, как она помнила», и поражается еще больше с рассказа про Зеркальную деревню, их отличия с Потерянной деревней. Дополнительным доказательством служит пустырь, на котором нет колодца и на котором они останавливаются, чтобы обсудить дальнейшие действия.       — Бабочка, — но, видимо, у божеств, наблюдающих за ними с небес, другие планы. Майю указывает на шею Саято, тогда как Мукунэ кивает на нее саму — клеймо, объединяющее четверку, загорается с рассветом и оживает, упорхая вверх.       — Значит ли это, что мы больше не жертвы? — наблюдая за тем, как крохотные крылья сливаются с небом и исчезают восвояси, Мукунэ все еще не верит, что кошмару настал конец.       Брат снова рядом, она может вновь его обнять и рассказать все на свете, заполнить те пробелы, которые появились с их смертью. Душа больше не мечется в тревоге и незнании — пусть отец убил ее, Мукунэ понимает, что для набожного человека, пожизненно ответственного за ритуалы, за их целостность и нерушимость, это было в какой-то степени правильно. С другой — их отец давно подавал признаки неуравновешенного, зависимого и помешанного человека, так что злиться, обвинять и проклинать его не имеет смысла: он так же мертв, и кончил куда хуже, чем она или Саято.       Его душу сожгла Кагами, и пусть Мукунэ так и не смогла ей ничем помочь, она надеется, что на дне Адской бездны, в окружении таких же потерянных и безутешных, бывшая подруга обретет покой. Потому что как бы она ни была жестока к людям после гибели Аямэ, как бы ни хотела причинить Мио боль, она не заслуживает того, что пережила. Никто из них не заслуживает этого всего.       — Мукунэ? — и поэтому, когда Мио неуверенно ее окликает, она чувствует лишь умиротворение и облегчение. А когда опускает взгляд на руки и полупрозрачные ноги, замечает: то единственное, что удерживало ее безутешным духом в мире живых, исчезло. И теперь она может присоединиться к предкам вместе с братом, ладонь с которым инстинктивно скрепляет замком.       — Что ж, — две слезинки скатываются по щекам, — думаю, на этом действительно все.       — Я буду скучать, — признается Мио, отчего улыбка вздрагивает, искривляется в подкатывающей грусти.       — Я тоже. Но я буду следить за тобой с небес или откуда-то из-под земли, если вдруг боги сочтут мою жизнь грешной, — она не успевает в последний раз коснуться Мио — запястье распадается белесым светом, а их с братом поднимает в небо. Постепенно Мио из девушки одного с ней роста превращается в меньшую фигурку, точку, и Мукунэ шепчет напоследок: — Спасибо тебе за все.       Исчезает. Оставляя горько-сладкое послевкусие и чувство, что надежда цветет и после смерти, смещает границы смерти, позволяя зайти туда, куда не каждый живой рискнет сунуться. И пусть поначалу Мукунэ казалась очередным призраком, готовым загнать ее в ловушку, придушить, сейчас Мио видит в ней доброго, преданного и самоотверженного друга.       — Мио? — обнимая крепче руку, Майю привлекает внимание. — Пойдем домой?       — Да, — перенасыщенная ночными событиями, Мио не до конца еще осознает, что Майю здесь, она никуда больше не денется и Мио сама ее больше никому не отдаст. Мио трепетно прижимает Майю к себе и наслаждается волшебством восстанавливающейся близнецовой связи. — Теперь мы будем вместе. Везде и всюду. Навсегда.