Настолько плохо, что уже смешно

«А может, меня просто прокляли?» - Сокджин смотрит на спящего Намджуна, и руки так и чешутся того придушить. – «Это мне кара небесная за мою идеальность». Намджун берёт особенно высокую ноту в своём храпе, и Сокджин протяжно стонет, закрывая лицо подушкой. Сон проиграл этому утру, и мужчина поднимается, шаркая тапочками по паркету. - Когда это уже всё закончится, - ворчит себе под нос и жутко пугается, увидев на диване чёрное распластанное пятно. – Издеваешься? Сокджин отказывается быть милым. Даже Будда не был таким понимающим, как он, но с него хватит. – Сколько можно, Юнги? У тебя фетиш меня до инсульта доводить? - Был бы у меня такой фетиш, ты бы сейчас не стоял. И не говорил, - Юнги бросает взгляд лишь на секунду, но и этого ему хватает, чтобы увидеть, в каком состоянии хён. - Ты как? Выглядишь дерьмово. - Но всё ещё лучше тебя, - огрызается в ответ Сокджин. Юнги хмурится ещё больше и окончательно откладывает скролинг ленты в твиттере. Позже займётся своими важными делами. - Джин, что происходит? Тон Юнги такой серьёзный, что даже пыл Сокджина немного подстывает. - То у Намджуна едет крышей, то теперь у тебя. Я должен что-то знать? Сокджин громко хлопает дверцей холодильника, уверенный, что этот звук наверняка всех разбудит. Мужчина прикрывает глаза и прикидывает, насколько Юнги реально может знать о сложившейся ситуации: и слова, что сказаны им, это искренняя забота или ещё одно пакостное издевательство? Но ни один из вариантов не подходит, и это злит ещё больше. Вокруг Сокджина раскинуто минное поле, и он обязан пробираться сквозь него с завязанными глазами и ушами. На ощупь. Самоубийство, и только. И в этом виноват Намджун. - И почему все должны что-то знать? - голос Сокджина скатывается в тихое шипение. - Я бы вообще предпочёл ничего не знать. Никогда! - последнее слово вырывается громче всех других. Мужчина делает глоток из холодной бутылки, хотя знает, что ему этого нельзя. Вода неприятно холодит и дерёт горло, а капли стекают к шее. Он зло вытирает рот, желая сбежать и от Юнги, и от собственного негатива, что разлился вокруг него густым облаком. В проходе стоит Намджун и неотрывно на него смотрит. И Сокджин пугается. Пугается того, что тот мог услышать, что его слова вновь могли ранить друга. - Ты... - тихо зовёт Сокджин. Намджун будто просыпается от наваждения и поднимает взгляд выше, встречаясь с глазами Сокджина. Он не понимает, куда так смотрел Намджун, и оглядывает себя с ног до головы. - Я... - голос Намджуна хрипит, и потому он прочищает горло. - Я искал... Юнги! Да, его. Я искал Юнги, чтобы поговорить о... - глаза бегают по комнате, а голова пытается придумать что-то достаточно важное, чтобы оправдать то... то, что сейчас было, - о... о битах! Кхм, да, надо срочно поговорить о битах. Намджун проскальзывает мимо Сокджина, стараясь никак его не задеть, и стремительно идёт к Юнги, нон-стопом прокручивая в голове образ из его сна, что только что воплотился в реальность. Сокджин хмурится ещё больше, но решает не ломать свою голову, пытаясь разгадать этот нелепый фарс. Он ставит бутылку на стол и направляется в ванную. Вода и мыло сделают из него человека. Солнечный свет, что только-только проник через окно, освещает ванную комнату, и Сокджин решает не включать свет. Собственное отражение смотрит озадаченно. У пижамы не хватает верхних пуговиц, и она неприятно липнет к спине от пота. Волосы на затылке мокрые и растрёпанные, на лице какой-то лихорадочный румянец. Губы распухли - видимо, он кусал их во сне. Сокджин подвисает на себе и ловит мокрые дорожки на шее. В голове что-то громко щёлкает, и он смотрит на себя уже не своими глазами. Он видит себя таким, каким его утром увидел Намджун. - Я выгляжу затраханным. Констатация этого факта взрывает в голове Сокджина тысячу и один фейерверк, и щёки краснеют пуще прежнего. Он отворачивается от своего отражения и прикладывает холодные пальцы к горящим щекам. Сокджин понимает всё. И теперь знает, что полыхало в глазах напротив на той злосчастной кухне пару минут назад. Голод. Юнги смотрит на друга и решает для себя очень важный вопрос: насколько он хороший человек? Выводы неутешительные. - Ну, Намджун… - начинает он издалека, чтобы друг не понял, в лапы какого монстра себя только что сам и загнал, - где твои биты? Намджун моргает так медленно, что Юнги уже видит иконку загрузки на его лбу. - Флешка, - Намджун кивает и молчит, будто это могло бы всё объяснить Юнги. - Что, флешка? - Она у меня. - И? - На флешке биты. - Отлично, тогда вставляй мне её в задницу, и я их послушаю. Слова действуют как пощёчина. Намджун тут же подскакивает, и глаза мечутся. Мужчина начинает понимать, что именно и кому он только что сказал. - Нет, стой, я не совсем говорил про биты. Они такие сырые, я, наверно, поспешил. Там еще так много работы, а я… Юнги его перебивает: - Э-э-э, нет, тигр. Так просто ты не убежишь. Ты мне уже две недели обещаешь почистить звук, а сам таскаешься за Хосоком. - Ничего я не таскаюсь, этот… - Не нужны мне твои оправдания. Ноги в руки и в кабинет. - Ты мне запретил к нему приближаться. - Если меня не будет рядом. Юнги давит улыбку, и Намджун её пугается. Он дергается в сторону, но друг крепко обхватывает своими узловатыми пальцами плечо Кима и тянет за собой. Намджун понимает, что проиграл.

***

Сокджин винит во всем Чимина. На самом деле ему надо бы винить только себя, но ради собственного благополучия он решает винить именно Чимина. Сокджин обещает пересмотреть свои взгляды на жизнь, когда станет легче. Но он боялся, что легче может и не стать. Чимин решил, что ради укрепления духа и товарищества можно устроить вечер кино. И идея казалась очень даже хорошей. Побыть не одним, а вместе. Там, где Намджун будет вести себя более-менее нормально. «Он не будет хотя бы в открытую флиртовать, господи», — мысли Сокджина с того вечера крутятся только вокруг Намджуна. Сокджин теперь видит всё, чего раньше не замечал, что намеренно игнорировал. Но теперь не может. Намджун раздувает своё присутствие до огромных размеров, и Хосок, как назло, сталкивает их всё время лбами. То на тренировку затащит их обоих, то график уборки составит лишь на них двоих. От Намджуна нет никакой возможности сбежать, и Сокджин просто хватается за любую соломинку, что подкидывает ему судьба. И поганая судьба в лице Чимина подарила идиотский ромком с Мэттью МакКонахи.

«Как отделаться от парня за десять дней».

Название фильма в издевательской манере насмехалось над болью и страданиями Сокджина в последующие полтора часа, и счастливый хэппи-энд — нет, не тот, где они расстаются и больше никогда не видятся, — прощение и воссоединение — самое жестокое, что случилось с ним за весь вечер. А может, и за месяц. Сокджин был достаточно драматичен, чтобы сказать и за всю свою жизнь, но он её слишком любил, чтобы так оскорблять. Когда с фильмом было покончено — а по-другому Сокджин назвать это издевательство и не мог, — то решил занять себя тем, что его всегда успокаивало. Мужчина принимает решение прибраться за всеми и приготовить себе что-то на завтрак. — Оставьте, я приберу. — Хён, ты и так весь день сегодня был у плиты, — Чонгук хватается за тарелку и выглядит так, будто без боя её не отдаст. Сокджин делает то, что характеризует его не как самого хорошего хёна, но он правда достаточно устал, и никаких сил вести баталии с Чонгуком у него нет. Поэтому он смотрит тем самым взглядом, под которым тушуется даже Юнги, и Чонгук сдувается, как шарик. — Но, хён… — В следующий раз вся уборка будет на тебе, и я без зазрения совести пойду спать. Чонгук кивает, но тарелку так и не отдаёт. Плетётся к раковине, моет её, кладёт на сушилку и только после этого желает ему спокойной ночи. Сокджин даже им гордится. Работа в руках ладится, и Сокджин правда улетает далеко от своих мыслей и всего, что его окружает. С остатками после вечера кино он разбирается достаточно быстро, и всё его внимание переходит на кухню. Он вычищает её дочиста, и только потом начинает готовку. Настроение за делом так поднимается, что Сокджин начинает даже подпевать. Всё бы и дальше шло хорошо, если бы не кастрюля, что громко упала. Звук напугал его и вывел из того хрупкого равновесия, которого Сокджин так желал. И пока руки разбирались с последствиями падения, уши уловили смех. Тихий, но заливистый. Голова Сокджина автоматически отметила, что это Чимин, но голос, что ему отвечал, поднял внутри волну. Это был Намджун. Сокджин прислушивается и понимает, что они обсуждают фильм. Смеха становится всё меньше, а затем наступает тишина. И она нервирует Сокджина намного больше, чем смех. Он не задаётся вопросом, зачем это делает и для чего, просто тихо шагает обратно, стараясь быть максимально незаметным. Чимин читает стихи Намджуна, пораженный их тональностью. Обычно серьёзные тексты, несущие нутро их лидера, били как кувалда или вспарывали брюхо как острые ножи, но сейчас всё иначе. Стихи смешные, ладные, больше похожие на детскую считалочку, но тем и тёплые. В каждой строчке, в каждом переплетении английских и корейских слов чувствуется любовь. Намджун проводит пальцем по двум строкам, но не читает их, обращаясь к Чимину: — Мне кажется, это уже слишком. Такое, наверно, лучше вообще не выпускать? Чимин ничего не видит за его пальцами и прижимается ближе, заглядывая через плечо. Строки о мольбе разбить сердце, если оно не нужно, звучат очень странно во всем этом. Собственное сердце Чимина сжимается, и он по-настоящему начинает переживать. Эти стихи и правда слишком личные и кричащие. — Если убрать «разбить» на кувалду, а здесь оставить отсылку на Хитрого Койота, то сердце станет Дорожным Бегуном. Намджун молчит долгие три секунды, а потом взрывается хохотом. Чимин не понимает, что так веселит хёна, но не может не улыбаться в ответ. — И сколько людей поймут эту отсылки, а? — утирая слёзы, спрашивает Намджун. — Два с половиной человека? — Почему два с половиной? — Ты, я и Тэхён, которого я заставлю, но он всё равно сделает это только наполовину. Намджун заходится в ещё одном приступе смеха, и поэтому сильно пугается вместе с Чимином, когда слышат недовольный звук у дверей. Сокджин готов извергать ругательства из себя, как вулкан Везувий - пепел и лаву. И нет никому спасения. Что именно его разозлило, Сокджина сейчас не очень-то и волнует. И он уверен, что это никак не связано ни с Намджуном, ни с Чимином, ни с их обжиманиями. Всё дело в звуке. Именно в нём. Ночь на дворе, а они тут не пойми что устроили. — Весело, да? — Сокджин растягивает губы в притворной улыбке. — А? Ага, мы просто… — Намджун показывает на тетрадь, но Сокджин его перебивает. — Я вижу. Я, конечно, не против веселья. Хоть дома у нас и не цирк. — Хён… — Да? Я мешаю вашим интеллектуальным беседам о… О чём? Стихи? — Сокджин чувствует, как бледнеет, понимает, из-за чего он тут только что чуть не развёл скандал, и делает шаг назад. — Серьёзно? — голос лишается запала и громкости. Единственное, чего Сокджин хочет, так это бежать и прятаться. — Ну... — начал Чимин виновато. — А ты, Чимин, иди уже спать. А то бессонница лидера тебе воздушно-капельным передастся, — Сокджин обязательно извинится завтра перед ним. Сделает для Чимина что-нибудь вкусное и полезное. Но завтра. Чимин поспешно уходит, оставляя их наедине. Вновь. Намджун встает и подходит к Сокджину, растерянный. — Ты злишься? — Нет, что ты. С чего бы мне злиться? Голос Сокджина хрипит, и он прикрывает глаза. Ему нужно отдохнуть.

***

Все начинается слишком незаметно, и поэтому Сокджин не улавливает момент, когда именно Намджун слетает с катушек окончательно. В перерывах между работой с Юнги и тренировками с Хосоком Намджун стал смотреть дорамы про любовь. Сокджин обычно не обращал на это внимания, какое ему дело, чем занят их лидер? Главное, что от Сокджина отстал. Но это было затишье перед бурей. Все началось с кофе. Очень мило и приятно, на самом деле. Намджун знал, какое Сокджин предпочитал, и готовил его отменно. И через пару дней это уже вошло в привычку. Потом появились записочки. С пожеланиями на день, с предупреждением насчёт еды или погоды. С комплиментами. Это тоже было милым по началу. Но записки были везде, в самых странных местах, и больше напоминали теперь не заботу о друге, а психологическое давление сталкера. А затем начались подарки. Тогда это и стало всерьёз. То дорогие запонки, то старые кассеты, за которыми Сокджин охотится. Определённый сорт и вид муки — всегда то, что нужно Сокджину, но о чем он никому напрямую не говорил. И всё это между собой чередуется: то кофе, то записка, то подарок. Намджуна рядом никогда нет, но его безмолвное присутствие давит не хуже, чем он сам до этого. И тогда наступает оно. Утро. Сокджин открывает свою тумбочку и находит там бумажный журавлик. На крыле — надпись: "Ты самый светлый человек в этой серой Вселенной". Он переводит взгляд на лежащую внизу… шоколадку в форме медвежонка. И ещё одну. След из мишек приводит к ванной, к записке в зеркале: «Не забудь улыбнуться, ты делаешь это красиво». Сокджин врывается в гостиную стремительно, выискивая свою жертву. — Намджун. Это. Что. — Это забота. — Это хоррор. Ты подсовываешь мне вещи! Я сегодня нашёл записку даже в носке! — Я хотел, чтобы ты почувствовал, что тебя ценят. — А ещё я почувствовал, что я под наблюдением. Ты ещё камеру под кровать не поставил? — Ну... я думал, над кроватью будет... — Намджун! Мужчина тут же захлопывает рот и смотрит очень виновато. Невольные свидетели сцены решают не вмешиваться, чтобы не получить лишнего. — Обещай мне прекратить. Ты меня пугаешь. Слышишь? Намджун вновь кивает, как зачарованный. Он провожает взглядом Сокджина, понимая, что тот забрал себе все его шоколадки-мишки. И это его очень греет.

***

Этого стоило ожидать, учитывая состояние Сокджина в последние полтора месяца. Все силы уходили на то, чтобы не замечать странностей, и организм всё-таки сдался. Когда появились первые чихи, Сокджин сильно перепугался, но, не кривя душой, он и обрадовался, надеясь, что его отселят от всех и – наконец-то, господи, прошу – отдохнёт от всех и вся. Но его спаситель оказался не настолько великодушен. Тесты показали отрицательный, и Намджун изъявил желание позаботиться о Сокджине, раз уж они живут вместе. Любые уговоры о том, что он тоже заболеет, были пресечены чудодейственным иммунитетом, который у него остался от прошлой болезни. И Сокджин смирился, посчитав, что Намджун – благоразумный человек. Но он просчитался. Всё началось с бутербродов, кривых и косых, но Сокджин их ел, потому что они на самом деле были вкусными. Через двое суток диеты одними сендвичами Сокджин намекнул, что ему бы не помешал суп. Он надеялся, что Намджун либо попросит кого-то его приготовить, либо же закажет. Время на часах показывало два десять после полудня, и Сокджин потянулся, разглядывая пустую комнату. Сквозь зашторенные окна тонко пробивался луч солнца, и дремота никак не хотела его отпускать. Спина неприятно отзывалась на движения, а тело ещё температурило, но Сокджин и правда начинал чувствовать себя лучше. Он уже рассуждал, через сколько вновь можно будет вернуться к работе, когда нос уловил запах гари. Мозг автоматически включил аварийную сирену с красной полосой и бегущими буквами «Н.А.М.Д.Ж.У.Н.». — Только не это, нет-нет-нет. Сокджин подскакивает с кровати, и тело, не ожидавшее такой прыти, клонит его в сторону. Перед глазами взрывается букет из чёрных и белых точек, но Сокджин упорно идёт вперёд, зная, что дальше может быть только хуже. — Что тут... ох, боже. Он, упираясь о стенку, всё-таки доходит до кухни, где стоит густой дым. Открытого огня не видно, и это хоть как-то, но успокаивает его. Пусть запах гари и отвратительный. Стол усеян яичной скорлупой, мукой и чем-то, что могло быть тестом. Намджун стоит с перекошенным лицом, палец обмотан салфеткой. — Я хотел приготовить бульон. А потом решил испечь пирог. Ну и ещё хлеб... — И ты это всё в одной кастрюле делал? — Оно взорвалось. — Намджун, это не «оно». Это ты. — Прости... Сокджин вздыхает, подходит и бережно берёт его за руку, проверяя порез. — У тебя температура? — Нет, — Сокджин отрицательно мотает головой. — А у тебя? Намджун слегка улыбается и мотает головой. — Давай разберёмся с этим, — Сокджин аккуратно разматывает салфетку, ужасаясь количеству крови. — Мне кажется, это нужно зашивать, Джун-и. — Ничего, бывало и хуже, — шепчет в ответ Намджун. Сокджин вскидывает голову, готовый начать ругаться, и тонет во взгляде напротив. «Он ведь совсем не про порез говорит, да?» — проносится в голове у Сокджина.

***

Сокджин уже и не помнит утра без мысли, что хуже быть не может, но оно каждый раз может. Намджун делает всё и ничего одновременно: дотрагивается, смотрит, заботится, приносит ужин, забывает футболки, а потом хлопает своими глазами, не понимая, что не так. Сокджину это всё надоело. Он решает сам сыграть в эти игры. И находит подходящую жертву - Юнги. Он действует без какого-то чёткого плана. Просто в один прекрасный день они все втроём оказываются одни, и никто не может помешать Сокджину. Поэтому он намеренно садится рядом с Юнги на диван. Не просто рядом, а вплотную. Юнги дёргается, но почему-то молчит, и Сокджин решает взять из этой ситуации максимум. Медленно опускает голову Юнги на своё плечо и гладит его по волосам. Юнги, будто зная все мысли Сокджина, в лучших традициях пассивного саботажа даже не возражает. Наоборот — бормочет: — Если я отрублюсь, разбудишь через двадцать минут. Сокджин поворачивает голову, смотрит в сторону кухни, где Намджун заваривает чай, и… ничего. Тот не реагирует. Совсем. Сокджин наклоняется ближе к Юнги, берёт его за руку. — У тебя ладонь тёплая, — говорит он специально громко. — Потому что я человек, — мёртво отвечает Юнги, глядя в потолок. — И мне жарко. Тишина. Намджун просто мешает ложкой сахар и уходит, даже не взглянув. Сокджин резко встаёт, скидывая с плеча Юнги. — Что за чёрт! Юнги, не поднимая головы: — Ну, если хочешь, могу начать стонать при каждой ласке. Только предупреди. Из другой комнаты показывается голова Хосока, которого здесь быть не должно. — Что тут происходит? Джин-хён, у тебя лицо, как у человека, которого проигнорировал любимый кот. — Он даже не посмотрел! — Сокджин не понимает, откуда в голосе столько обиды. — Что, уже всё равно? Уже всё отыграл? Хосок, прищурившись: — А чего именно ты хотел? Сокджин замолкает. Юнги зевает. — Можешь, конечно, и дальше делать вид, что ты на него не злишься. Но может, вам уже пора помириться? Сокджин метает взгляд между Хосоком и Юнги, проматывает их слова, пытаясь понять, знают ли они, или же их слова не несут никакого скрытого смысла. Голова пухнет от всего, что только что произошло, и он сдаётся. — Я просто хотел, чтобы он понял, какого это. Юнги усмехается. — Какого это что? Сокджин не находит ответа ни для друзей, ни для себя. Он решает, что это всё пора заканчивать, и спешит вслед. Хосок провожает уходящую спину взглядом и хмурится. Какие бы мысли ни преследовали Сокджина сейчас, для Намджуна ничем хорошим это не обернётся. - Намджун! Намджун поднимает взгляд от телефона и тут же растягивает губы в тёплой улыбке. Сокджина это тормозит, но не останавливает. - Да? Что такое? - Хватит. Намджун выглядит недоумённым и встаёт, желая подойти к Сокджину ближе. - Нет! Стой там, где стоишь! Сокджин шарахается от него, как от чумного, и Намджун замирает, напрягается, начинает понимать, про что сейчас пройдёт разговор. - Джин-хён… - Не смей! Не надо. Это уже слишком, слышишь? От тебя же продыху нет! – Сокджин распаляется всё больше, и гнев бьёт Намджуна по только-только затянувшимся ранам. – Я так больше не могу, ты должен прекратить это. - Прекратить что? Любить тебя? – Намджун смеётся как-то истерично, с больными нотками в голосе. – Будь моя воля, Джин, я бы давно от тебя отказался. Сокджина сильно задевают эти слова, сердце так больно сжимается. Он пытается представить Намджуна, который его не любит и не может. Но это его не останавливает. Не останавливает ни его гнев, ни его язык. - Тогда начинай прямо сейчас.

***

С тех пор как Сокджин вспылил, Намджун и правда отступил. Никаких больше прикосновений, записок, фраз с подтекстом. Он вежливый, отстранённый. Дружелюбный, но без перегибов. Словно что-то внутри него выключилось. И сначала Сокджину это даёт облегчение. По утрам ему никто не улыбается, к обеду никто не предлагает кофе, к ужину никто не зовёт на тренировку, а к ночи не желают самых сладких снов. Сокджин радуется, что его Намджун и правда вернулся, но всё меняется. Всё не так, как прежде. Этот Намджун – не его Намджун. Даже до этого проклятого карантина, когда Намджун к нему обращался, то его голос был чем-то наполнен, а глаза искрились. Намджун был таким же, но совершенно другим. И тогда Сокджин чувствует пустоту. Будто у него забрали что-то, чего он никогда не знал, но и без чего жить, оказывается, не мог. И на смену ей, пустоте, пришла она — больная, тянущая тоска. Теперь Сокджин сам ищет встреч, сам желает сладких снов, сам варит кофе, но Намджун пуст и холоден, как бетонные стены. Дни тянутся в недели, а они перетекают в месяц. Сокджин чахнет, как цветы, без своего садовника, и осознание к нему приходит очень быстро и медленно одновременно. Сокджин никогда и не жил в мире, где нет любви Намджуна. Она так плотно вплелась в него, в его воздух и кровь, что он даже не осознавал, как нуждался в ней. Как нуждался во всём, что Намджун ему давал. Но какое право он имел теперь хоть что-то требовать? Он год за годом топил эту любовь, душил её, оскорблял. Игнорировал. А когда эта ужасная рана вскрылась, растекаясь гноем, что отравил и Намджуна, и любовь, и их дружбу, Сокджин не стал её лечить. Он залил всё спиртом, сжёг напрочь, и рана перестала что-либо чувствовать. Сокджин собственноручно засыпал землю солью, и теперь сам же над ней и плакал. Сокджин всё это заслужил. Он заслужил и намного больше, но Намджун хороший человек. Намного лучше, чем сам Сокджин. И потому Ким Сокджин принимает самое верное решение, которое может быть. Он мирится со всем этим и клянётся, что, чтобы Намджуна не ждало в будущем, он всегда будет на его стороне. Даже если на этой стороне его никто ждать и не будет. Но Сокджин забывает одну вещь. Он достаточно эгоистичен, чтобы тревожить сердце, которое его когда-то любило и посмело разлюбить. В тот вечер на кухне было тихо. Большинство ушли вниз тренироваться, а Тэхён засел в комнате смотреть какой-то сериал. Сокджин сидел и резал яблоко. В комнату зашёл Намджун — со своим ноутбуком, с наушниками. Он кивнул ему. — Привет. — Привет, — автоматически. Проходит мимо Сокджина: не трогает его за локоть, не останавливается рядом, не улыбается. Сокджин скучает так сильно, что губы двигаются не по его указке, а по мольбе сердца. — Намджун. — М? — Ты… И правда всё? – вопрос звучит несвязно и абсурдно, но Сокджин видит, что Намджун понял, и благодарен за то, что тот не игнорирует. — Всё ещё не убедился? Сокджин глотает вязкую слюну и откладывает нож. — Нет. Намджун смотрит на него прищуренным взглядом, пытается понять, где границы у жестокости Сокджина, но не находит. — Ты сказал прекратить, и я прекратил, — Намджун прикрывает глаза и отчаивается, не в силах больше смотреть на мужчину, что топчет его раз за разом. – Теперь ты прекрати. Делай то, что у тебя получается лучше всего – притворись, что ничего и никогда не было. — Но я не хочу, — голос хрипит, переполненный отчаянием, и Сокджин чувствует, как глаза предательски щипят, норовясь залить всё вокруг солёным океаном сожаления. Намджун зло раздувает ноздри, медленно откладывает ноутбук и так же медленно подходит к Сокджину. Расставляет руки широко на столе и наклоняется к нему. — Ты что? Слова вырываются из груди больными полурыданиями, и Сокджин собой не гордится. Но что ему остается? Намджун когда-то принял решение сказать правду, положить своё сердце перед ним и ждать неминуемого. Сокджин сделает то же самое. — Я не хочу не замечать, не хочу делать вид, что этого не было. Не хочу знать, что ты меня не любишь больше. Не хочу… Не хочу, Намджун, чтобы ты переставал делать всё, что делал до этого, — повторяет Сокджин тише. — Даже если я говорю ужасные вещи. Даже если злюсь. Даже если делаю больно и бегу от тебя. Я… Я не хочу, — Сокджин собирает всю храбрость, что у него есть, и не понимает, где эту храбрость брал Намджун в тот день. Как не сломался под собственным страхом и безнадежностью. — Потому что, когда ты перестал, я понял, что не умею жить, если ты меня не любишь. Правда не умею. И не хочу учиться. — Ты худший из вариантов для первой влюбленности. Сокджин кивает, зная, что это чистая правда. — Это же насколько надо себя любить, чтобы даже после всего, что ты сделал, иметь наглость просить любовь обратно? Сокджин вновь кивает и утирает слёзы, что всё-таки нашли путь к воле. — Ты же понимаешь, что я больше не соглашусь на прежнее? Я потребую всё, Сокджин. Тело, сердце, душу, время, каждый вздох. Сокджин думает, что ему послышалось. Он вскидывает голову и видит эту улыбку, ту самую, наполненную бесконечной любовью, но теперь с больными нотками безнадеги. И такая она лишь по вине Сокджина. — Знаешь, тебе безумно повезло, что тебя я люблю так же сильно, как ты себя. И Сокджин смеётся. Сам переваливается через стол и обнимает Намджуна. Утыкается мокрым носом ему в грудь, пачкает соплями белую футболку, но даже под дулом пистолета откажется отпустить его. Взгляд у Намджуна тот самый — знакомый, щенячий, преданный. — Ну и что теперь? — тихо спрашивает Сокджин. Намджун хмурится. — Теперь… Я не знаю. Я так часто представлял что-то такое, но никогда не думал, что это будет в реальности. Сокджин кивает. Слишком резко. — Только медленно, Намджун. Без глупостей. Никаких ужинов своими руками. Ни одной записки в обуви. — Даже с котиками? — Особенно с котиками. Они смеются, но смех скатывается в тишину. Сокджин поднимает глаза, дольше обычного задерживает взгляд на губах Намджуна. — А ты… Поцелуешь меня или мне… стоит вначале позвать тебя на свидание? Сокджин видит, что вопрос Намджуна шокировал. — И это мне ты предлагаешь быть медленнее? Сокджин хмурится и отодвигается от Намджуна полностью, садясь обратно. — Пока не передумал, у тебя три секунды, — он считает вслух. — Раз… Два… Намджун тянется — неловко, носом в щеку, ртом чуть не в ухо. Практически ложится на стол животом, но Сокджин улыбается и сам находит его губы. Они мягкие и слегка шершавые, не похожи на девчачьи, но и не сильно отличаются. Сокджин чувствует тепло и ничего, кроме щемящего чувства победы. Он тянет Намджуна к себе ближе, забывая, в каком тот положении, и неизбежное случается. Посуда валится на пол, яблоко катится в неизвестном направлении, а вода мочит весь живот Намджуна. Сокджин хихикает, но Намджун не позволяет от себя оторваться. «Да плевать», — решает для себя Сокджин и отдаётся всему. Этому вечеру, поцелую и Намджуну.

***

Сеул уже забрал себе солнце, и вечер оказался прохладным. Тихо, только гул города и чашки с чаем. Хосок смотрит на это в каком-то умиротворении. Будто все беды, болезни и войны кончились за одно мгновение. Юнги рядом сидит тихий и неподвижный, и у Чона так и чешется язык спросить. — Ну признайся, как ты понял? Юнги хмыкает: — Намджун хорош во многом, но не в том, чтобы держать свои чувства в секрете. Я просто считал, что это не моё дело, пока Джун не начал… — он пытается подобрать слово и находит его, — разваливаться. А что насчёт тебя? Не в обиду, но ты не очень-то и проницательный. Хосок шпильку игнорирует и пожимает плечами. — Намджун сам признался. — О как. Хосок видит, что Юнги удивлён. — А Джин? — Хосок втягивает воздух полной грудью. — Никто так не психует на тех, кто им безразличен. Но знаешь, спектакль с пожаром в студии Намджуна — это уже верх наглости. Я почти поверил. — А что было делать? Сокджин же шарахался от него, как от прокаженного, — Хосок качает головой. — Хорошо, что у меня были друзья среди стаффа. — Думаешь, всё будет хорошо? — Юнги много думает об этом, пусть даже и говорит, что его это не касается, но это коснется всей группы и компании, если всплывет наружу. — Думаю, что мы заслуживаем чего-то еще, кроме сцены, — Хосок улыбается, прекрасно понимая, о чем думает Юнги. — Будем жить эту жизнь как умеем, а там, в конце, и увидим, делали ли это правильно.