Богами становятся

Август 1973 Йохан Первый усаживается рядом с Неескенсом — тот читает свежую газету, пристально экзаменуя материал о Кройфе. — Что пишут? — спрашивает Кройф, подвинув к себе тарелку. — Всё как обычно, — отзывается Неескенс. Его завтрак стынет, но он сначала должен узнать, нет ли в статье чего криминального и можно ли показать её Кройфу. — Ты наша главная звезда, бла-бла, тренировки идут в штатном режиме, «Аякс» готовится к сезону. — Ну ладно, — усмехается Кройф, хлебнув апельсинового сока. — Пусть они так думают. Йохан Второй лукаво косится на него, и Кройф ласково гладит его колено под столом. На взгляд Неескенса, всё не так уж гармонично. Подступает начало сезона. 26 мая Испания открыла границы для легионеров и команды получили возможность заявлять двух иностранных игроков от клуба. Но Кройф до сих пор не достиг финальной договорённости с «Барселоной», хотя общался с ними в Белграде перед финалом Кубка чемпионов и ездил к ним в межсезонье. Если уж даже судьба самого Кройфа по-прежнему под вопросом и его переход в «Барселону» не подтверждён — чего ждать его спутнику, который не имеет вообще никаких гарантий? «Барселона» ещё не утрясла все формальности с «Аяксом». Уже начались предсезонные тренировки. Место покладистого Штефана Ковача занял новый тренер Георг Кнобель, и чего от него ждать — пока непонятно. Кройф выглядит спокойным, но это ничего не говорит о его состоянии. Когда схлынула первая эйфория от того, что присутствие Кайзера перестало омрачать его отношения с Кройфом, Неескенс понял: головокружение от успехов поставило его в очень опасное положение. Вести диалог с близкими Кройфа с позиции силы сейчас крайне недальновидно. Их с Кройфом будущее зависит только от Костера, а Йохан Второй пошёл на открытый конфликт с дочерью ювелира. Костер предупреждал: Неескенс в безопасности только до тех пор, пока не претендует на место Данни. Раз Кройф всё чаще предпочитает квартиру Неескенса собственному дому, можно сделать вывод, что акции Неескенса резко выросли и он вторгается в сферу влияния Данни, которую она не уступит без боя. Но тесть Йохана продолжал периодически звонить Неескенсу, приглашать его в гости вместе с Кройфом, справляться у него об истинном положении дел и настроениях в команде, а значит, Данни не стала ему рассказывать, что лично выдирала Кройфа из цепких лап Неескенса. Это слегка успокаивает: видимо, она понимает, что грубой силой тут ничего не добиться, Кройф разозлится и заупрямится, и станет только хуже. С семьёй Кройфа надо жить в мире. Раз уж так сложилось, что самые близкие люди Йохана Первого — это Данни, Неескенс и Костер, значит, надо стиснуть зубы, сплотиться и поддержать его в трудный период, а не драться за почётное место возле него. Неескенс, смирив гордыню, стал лично отвозить Кройфа в его особняк, чтобы тот не загулял где-то ещё. Кройф бесился и сопротивлялся, но Неескенс был настойчив, и примерно в четырёх случаях из пяти Йохану Второму удавалось довезти Кройфа домой, а не на свою квартиру. Сначала Данни смотрела на Неескенса так, будто раздумывала, скормить его двум своим доберманам сразу или сперва отрезать ему что-нибудь ценное. Потом стала хотя бы предлагать ему выпить чаю, а не выпроваживать его под любыми предлогами. Потом — сделала вид, что поддалась на уговоры Кройфа, и пригласила Неескенса поужинать с ними. Это было как бы спонтанное решение, но Неескенс сразу заметил, что стол был накрыт и для гостя. Данни всё продумала заранее. Разумеется, это не значило, что Данни смирилась с наличием Неескенса в жизни её мужа. Её ответные манёвры были простыми и эффективными: она прекратила капать Кройфу на мозги насчёт примирения с Кайзером — это было уже без надобности, и Кройф перестал шарахаться от домашнего очага, как от костра инквизиции. А в июне Кройф сообщил, что Данни снова беременна. Что ж, тут Неескенсу крыть нечем. Уела. Блестящий ход. Ладно. Надо сосредоточиться на главном — переходе в «Барселону». В Каталонии папаша Данни не будет маячить на горизонте, и Неескенс с ней как-нибудь разберётся. Разумеется, Данни сделает всё, чтобы Неескенс остался чахнуть в Амстердаме, но Йохан Второй не намерен сдаваться — Кройф его любит, Кройф к нему привязался, а значит, Кройф его не бросит. Сейчас нужно не испортить отношения с Костером: только он сможет помочь Неескенсу утрясти сложные отношения с клубом. «Аякс» отказывается расторгать договор с Йоханом Вторым, и это серьёзная проблема. Крол и Джонии приходят с подносами, располагаются напротив них. Крол косится влево — Неескенс уже знает, что там сидят Кайзер и Хаан, самая странная пара, которую они когда-либо видели. Крол, наверное, ревнует. Виды на Кайзера у него будут до самой смерти, не иначе. — Услышал кое-что любопытное, — тихо говорит Джонни, хмуро поковыряв свой завтрак в тарелке. — Да? — поднимает взгляд Кройф. — Да, — вздыхает Реп. — Понимаешь… Они хотят устроить голосование. — По какому поводу? — хмурится Кройф, отложив вилку. — По поводу капитанской повязки. — Джонни качает головой. — Единства в команде нет, и Кайзер сотоварищи требуют провести, кхм, выборы. Кройф хмыкает. Выборов в «Аяксе» не было уже триста лет. В начале года Кройф принял повязку от Кайзера, потому что тому стало сложно качественно играть и быть капитаном, а Кройф уже давно стал капитаном сборной и свыкся с этой должностью. То, что Кайзер решил повысить свой авторитет таким способом, — сюрприз и для Йохана, и для остальных. Судя по лицу Кройфа, он проводит несложные арифметические подсчёты и понимает: за Кайзера проголосует большинство. — Скоты неблагодарные, — хрипло шепчет Кройф, подперев ладонью щёку. — И это после всего, что я для них сделал. — А зачем тебе быть капитаном, Йохан? — спрашивает Крол, посмотрев на него. — Один геморрой. Они хотят самоутвердиться, разжаловав тебя, — пусть подавятся. — Нет, Рууд, — качает головой Кройф. — Ты не понимаешь. — Так объясни, — предлагает Крол. — Мы вроде одной ногой уже не тут. Ты практически в «Барселоне». Джонни тоже за границу собирается. Нам с Йоханом, — он кивает на Неескенса, — пока не дают расторгнуть контракты, но ты же знаешь, мы им судом пригрозили, если нас не отпустят. — Это вопрос принципиальный, — тяжело вздыхает Кройф. — Если они считают, что могут так со мной поступить, — я обязан дать отпор. — Какой отпор? — шипит Крол, наклонившись к нему. — Ты выставишь себя на посмешище, Йохан. Умоляю, не делай этого. Пусть они проголосуют, а ты просто прими их выбор… Неескенс поджимает губы: на самом деле он солидарен с Руудом, но, похоже, Кройф думает иначе, и пытаться его переубедить в такой момент рискованно. — Я разберусь, — сухо говорит Кройф, отпив ещё глоток сока. — Джонни, спасибо, что сказал. Давайте поедим, наконец.       «Ох, что сейчас будет», — думает Хаан. По телу пробегают мурашки от смешанных чувств — ужаса и предвкушения. В маленьком зале для теоретических занятий на тренировочной базе «Аякса» стало очень-очень тихо. Новый тренер Георг Кнобель подсчитал голоса и объявил результаты выборов капитана «Аякса». Кройф набрал 7 голосов, Кайзер — 8. Так что Кройфу придётся уступить капитанскую повязку Питу. — Ты молодец, — говорит Пит, повернувшись к Ари. — Твой голос стал решающим. Ари краснеет, понимая, что сейчас все игроки пялятся на них с Питом, а они смотрят друг на друга. Все думают, что Ари и Пит стали парой, и они не спешат разубеждать одноклубников — так проще, так надёжнее. И Кройф страшно бесится, когда видит их вместе. Но всё совсем иначе. Пит сдержал обещания, данные Ари. Больше не притрагивался к спиртному на базе или на выездах, всюду был вместе с Ари и не давал его в обиду Неескенсу — Кройф быстро переключился и стал разговаривать с Ари исключительно по делам команды, а вот Неескенс цеплялся. У Ари уши горели, когда Неескенс пытался снова позвать его в номер Джонни и Крола, но Кайзер не оставлял его одного, а Пит и за словом в карман не лезет, и может лицо попортить любой звезде перед очередным интервью. Так что Кройфу и его компании пришлось смириться. До Ари им больше не добраться. Самым удивительным для Хаана оказалось то, что Пит ничего не потребовал взамен. Он и Ари стали хорошими приятелями — могут долго трепаться на любые темы, отлично ладят в быту, помогают друг другу, бывают друг у друга в гостях на выходных. Но ничего большего между ними нет, как бы в это ни хотелось верить Йохану Первому и его ребятам. Один раз Ари попробовал это сказать Неескенсу — в самом начале, когда он ещё не избавился от привычки видеть в Йохане Втором того самого Прекрасного принца, в которого был влюблён, один взгляд которого превращал Ари в послушное и ласковое существо с коровьими глазами. Ари сказал, что у него нет никаких интимных отношений с Кайзером, а Неескенс неприятно ухмыльнулся уголком рта и ответил: «Хреново, Хаан. Хуже, чем быть шлюхой, — только быть ненужной шлюхой». К счастью, Пит вовремя подоспел и увёл Ари, шепча ему на ухо, чтобы перестал реагировать на ядовитые реплики Йохана Второго, иначе тот так и будет цепляться к Ари по поводу и без. Пит заметно воодушевился, когда Ари принял его помощь и поддержку. Сразу ожил, развеселился, и его старые приятели вздохнули с облегчением. После ссоры с Кройфом Пит в любой компании превращался в нечто постороннее, неприятное, портящее всем настроение своим мрачным молчанием, и его никак не удавалось расшевелить, а теперь вернулся прежний Кайзер, которого все любили. Для Пита главным стимулом оказалось чувство нужности кому-то. Понимание, что у близкого человека есть потребность в нём. Осознание, что он может помочь, что он делает правильные вещи, и что его помощь с благодарностью принимается адресатом. И всё. Этого Питу хватило, чтобы прийти в себя. Ари, расставшись с Кройфом и его компанией, тоже ощутил себя совсем иначе. Он сблизился с приятелями Пита, те быстро приняли его. Нормальные дружеские отношения помогли Ари взбодриться и забыть о том, чего он натерпелся, пока был с Неескенсом. Теперь они с Питом поддерживают друг друга и помогают не забывать, что на самом деле Кройф не бог — а они могут обходиться без него и противостоять ему. Например, в их силах лишить его капитанской повязки. Мелочь, а приятно. Но сейчас Кройф смотрит на Ари как на нового врага, и Ари становится страшно, хотя Пит рядом. Пит поднимается, чтобы поблагодарить одноклубников за доверие и пообещать, что они не пожалеют о своём выборе. Однако, прежде чем он успевает сформулировать мысль, вскакивает и Кройф. — Йохан, ты сможешь высказаться после Пита, — охлаждает его пыл тренер. — Почему? — оборачивается Кройф, яростно сверкнув синим взглядом. — Обычно наоборот. Сначала говорит тот, кто покидает пост. Потом — преемник. В этом есть доля правды. Кнобель интересуется мнением команды — никто не протестует, что Кройфу нужно дать слово. Йохан Первый выходит вперёд, к доске, увешанной тактическими схемами, и разворачивается к сидящим полукругом на стульях одноклубникам. — Я хочу поблагодарить тех, кто меня поддержал, — начинает Кройф, окинув взглядом свою команду. — Спасибо, что верите в меня. Очень жаль, что из-за интриг Кайзера я больше не смогу быть вашим капитаном. Вряд ли можно найти более несовместимые понятия, чем «Кайзер» и «интриги». — Возможно, я не был идеальным. Наверное, я бывал излишне резок и груб. Допускаю, что я был нетерпелив, потому что требовал, чтобы моя команда была лучшей, первой и только прямо сейчас. «И именно поэтому скоро свалишь в «Барселону», — мысленно комментирует Ари. — А тем, кто голосовал против меня, скажу, что не могу понять вас, — продолжает Кройф, засунув руки в карманы джинсов. — И не знаю, чего вам не хватало. Я заботился о вас. Я не жалел сил и времени на защиту ваших прав и интересов. — Йохан, это ты говоришь нам? — интересуется Кайзер. — Нам, которых ты постоянно бросал одних в пекло, отлынивая от важных матчей? — Пит! — поднимает руку тренер. — Мы решили дать слово Кройфу. Не перебивай его. Скажешь всё, когда придёт твоя очередь. Йохан, кивком поблагодарив тренера, переводит тяжёлый взгляд на Ари, и тот вздрагивает. — Конечно, Кайзер сагитировал вас против меня и посеял смуту в коллективе, — пожимает плечами Кройф. — Он представил всё в выгодном для него свете — Кройф, мол, стал эгоистом, думает только о себе. Я немало наслушался этого, пока разговаривал с вами перед сегодняшним голосованием. Но разве это так? Разве я не был открыт для диалога в раздевалке, на тренировке, в курилке или в столовой? Разве я не выслушивал каждого из вас? — Конечно, выслушивал, если удавалось пробиться через Неескенса, чтобы поговорить! — заявляет Ари. Пит одобрительно ухмыляется. — Он же у тебя теперь вроде секретаря. Прекрасный принц, развернувшись к Ари, награждает его взглядом, полным ледяного презрения. — Господа, давайте Йохан всё-таки донесёт до вас то, что хочет сказать, — ударив ладонью по столу, говорит Кнобель. — А потом вы сможете высказать ему наболевшее, если это так надо. — Спасибо, Хаан, что обратил на это внимание. — Кройф, подняв руку, указывает на Ари, будто акцентирует важность его фразы. — Если бы не мои друзья, в том числе и Йохан Неескенс, мне было бы гораздо тяжелее справляться с должностью капитана и выполнять мои обязанности. Йохан ничего не забывал, всё записывал, напоминал о ваших просьбах. Тем, с кем не удавалось переговорить в течение дня, я звонил вечером, и вы получали свои премиальные, льготы, материальную помощь, если у вас были проблемы. Так что вы должны и Йохана поблагодарить. У него за вас душа болела не меньше, чем у меня. — Я просто тебе помогал, — удивлённо отзывается Неескенс, перестав нервно заправлять за уши свои золотые локоны. — Чтобы у тебя мозг не взорвался от всех этих прошений. — Он даже не считает это достижением, потому что он в принципе добрый и отзывчивый парень, — подчёркивает Кройф. — А Кайзер вас против него настраивал. Он вам напел, что Йохан мой злой гений, да? Не подпускает ко мне людей, не даёт со мной поговорить, и из-за него я отдалился от вас, так? Ничего подобного. Может, у меня был не самый лёгкий период, но Йохан помогал и мне, и вам. — Не интриговал я против тебя! — вспыхивает Кайзер. — Я просто делал то, чего не делал ты, — общался с людьми! Им надо, чтобы с ними разговаривали и выслушивали их, а ты постоянно где-то пропадал и сваливал то на съёмки, то… — Кайзер, так общаться, кхм, — не мешки ворочать, — говорит Кройф, сделав шаг к нему. Кнобель уже не пытается вмешаться — ему, видимо, тоже интересно, чем дело кончится. Ари коснулся локтя Пита, как бы успокаивая его, но Кайзер тяжело дышит, сжимает кулаки, и чувствуется, что он в бешенстве. — Возможно, проводя работу с вами перед тем, как назначить выборы, Пит забыл вам напомнить: именно я основал Голландский профсоюз футболистов. — Кройф, скрестив руки на груди, вглядывается в лица своих одноклубников. — Это первый профсоюз футболистов в мире. Только я стал добиваться для вас социальных гарантий, пенсий, всего того, что бывает у обычных рабочих людей. В нашей, хм, любимой стране, где около семидесяти процентов ваших зарплат уходит на налоги, это, кажется, очень нужная штука, нет? — Ты сам никогда не был членом этого профсоюза! — повышает голос Пит. Ари сжимает его локоть, и Пит бросает на него короткий взгляд. — А мне это без надобности, Кайзер, я неплохо зарабатываю, — пожимает плечами Кройф. — Я не о себе заботился… — А о своём образе святого Кройфа, ну да… — бурчит Пит. — А о вас! — Кройф мученически вздыхает. — Вот вышвырнут тебя из клуба, когда ты перестанешь быть сильным и быстрым, и что с тобой дальше будет? Ты об этом задумывался вообще, пока я с тобой не начал вести разговоры на эту тему? — И ты бы не задумался, если бы не Костер. — Мой тесть умнейший человек, — признаёт Кройф. — Но он никогда не стал бы заниматься футбольными делами, если бы не я. И потом, кто взял за горло руководство клуба и заставил их отдать вам семьдесят процентов призовых денег, которые «Аякс» получал от УЕФА за победы в Кубке чемпионов? Ван Праг хотел всё зажать, до последнего гульдена! А вам собирался заплатить обычные премиальные из скромного бюджета «Аякса», ну да. Вы бы получили нормальные призовые, если бы не я? Кто бы за вас заступался, кто бы ваши права отстаивал, кто бы нанимал юристов, которые вычёркивают из ваших контрактов откровенно кабальные пункты? — Ты же о себе думал! — разводит руками Кайзер. — Если бы я думал исключительно о себе, я бы вытряс из ван Прага только свою долю, — подчёркивает Кройф. — Мою он бы отдал без проблем, иначе Костер его бы сожрал с потрохами. А я выбил для всех, и это было намного труднее. Так что важнее, Кайзер? Трёп — или ваше материальное благополучие? — А ты не допускаешь, что важно и то, и то? — возмущается Пит. — Посмотрим, как тебе удастся соблюсти этот баланс, — усмехается Кройф, — и достойно защитить интересы команды без моих ресурсов. Удач, успехов. Кайзер, громко хмыкнув, отворачивается. Кройф смотрит на Ари — и тот не может отвести взгляд. Кройф всегда на него гипнотически действовал. — Тебя не виню, — роняет Йохан Первый тоном доброго правителя, которого вероломные заговорщики собрались бросить в темницу. — Жаль, что ты сделал такой выбор, но я всё понимаю. Ты просто слишком доверчивый, Кайзер запудрил тебе мозги, как и многим другим, — это он умеет. Будь осторожен с ним. — Ты… — распахивает глаза Пит. — Кройф, ты совсем уже стыд потерял… — Господа, прекращайте, — вклинивается Кнобель. — Тут всё-таки не школьный театр, вы перебарщиваете с драмой. — Вовсе нет, господин тренер, — отзывается Кройф, не оборачиваясь. — Я всего лишь объясняю, почему решение команды вынести вопрос о капитанской повязке на голосование было очень неприятным и болезненным для меня. Как и его несправедливый результат. И я не считаю возможным оставаться в «Аяксе» после этого. Игроки, ранее сохранявшие молчание, начинают переглядываться и перешёптываться. — Ну, Йохан, эти вопросы так не решаются, — хмурится Кнобель. — Именно так они и решаются, — возражает Кройф. — Это бумаги оформляются уже потом, а решения принимаются именно так. — Прекрати этот цирк! — вскакивает Кайзер. — Ты всё решил уже давно. Кройф, глядя на него снизу вверх, горько вздыхает. — Даже если так — это что, даёт тебе право унижать меня идиотскими голосованиями и «товарищеским судом» вроде этого? — Да, потому что твой эгоизм всех уже достал! — рычит Кайзер. — Предатель, — тихо говорит Кройф, глядя ему в глаза. Кайзер хватает его за воротник спортивной куртки и собирается ему врезать — спасает Йохана от разбитого лица только то, что на правой руке Пита повис Ари. — Пит, не надо, не надо, пожалуйста, — умоляет он. — Прекратите сейчас же! — требует Кнобель. Но Пит, не обращая на него никакого внимания, наносит Кройфу мощный удар головой: метил в переносицу и, если бы Кройф не уклонился, сломал бы ему нос. Получилось тоже не лучшим образом, удар пришёлся выше виска, и на лбу Кайзера осталась кровь Йохана. Тут уж все вскочили и бросились их разнимать: Ари, Крол и ещё двое вцепились в Пита, Неескенс оттащил Кройфа и встал между ним и Кайзером, Джонни, вытащив из кармана платок, прижал его к ране на голове Кройфа, её не видно под волосами, но кровью платок пропитался прилично. Минут пять творится полный хаос. Кнобель кричит, что со стороны Кайзера будет очень глупо лишиться капитанской повязки, едва её получив, Пит, тяжело осев на стул, сопит и смотрит в пол, Ари всё ещё держит его за локоть, боясь, что он снова вскочит, Неескенс и Джонни осматривают рану Кройфа, который вещает что-то в духе «а я же говорил, а я же предупреждал, что он агрессивен и неадекватен». — Пойдём отсюда, — наконец говорит Йохан Второй. — Да, ты прав, здесь больше делать нечего, — соглашается Кройф. Он поднимается, опираясь на руку Неескенса, и уходит из комнаты вместе с ним, прижав к голове платок Джонни. Все смотрят им вслед — но ничего не решаются сказать, да и что тут скажешь. В номере Кройф сразу садится на кровать, ставит телефон себе на колени. Одной рукой он по-прежнему держит пропитанный кровью платок Джонни, поэтому зажимает трубку плечом и начинает крутить диск, набирая чей-то номер. Неескенс прекрасно знает, кому он звонит, поэтому не суетится: достаёт из своей сумки аптечку, находит перекись водорода, вату и бинт. Надо обработать рану Кройфа, а с остальным Йохан Первый сам справится. — Привет, Кор, — говорит Йохан в трубку телефона, дождавшись ответа. — Ты не представляешь, что мне тут устроили. Голосование за капитана. Да, да, ты всё правильно услышал. После всего, что мы с тобой для них сделали. Сволочи они неблагодарные. Да, кто ж ещё. Науськал их против меня и набрал на один голос больше, теперь он капитан. Йохан Второй влезает на кровать и, встав на колени над Кройфом, осторожно забирает у него окровавленный платок. Кройф, раздражённо покосившись на него, отнимает платок и кладёт на тумбочку — отлично, теперь ещё и тумбочку от крови отмывать. Неескенс аккуратно перебирает его волосы, чтобы найти рану. Ерунда, обычное рассечение, но крови полно. Смочив вату перекисью, Йохан Второй начинает промывать рану, Кройф морщится и шипит. — С Кайзером подрался, — поясняет он тестю. — Он совсем страх потерял. И стыд. И человеческое достоинство. Сам на меня бросился, да. Пустяки, царапина, но неприятно. Ну, на голове, да не беспокойся, не видно будет под волосами. Да нет, какое сотрясение, нет, не должно. Хорошо, буду внимательным… Кор, я больше так не могу, серьёзно. Срочно забирай меня отсюда и включай все рычаги давления на «Барселону». Скажи, что сейчас или никогда. Я должен уехать к ним до старта чемпионата. Неескенс, убрав вату, легко дует на рану. Кровь ещё не остановилась. — И Неескенс должен поехать со мной, — добавляет Йохан, погладив ладонь Неескенса на своей щеке. — Он мне помогает, здесь считают его моим человеком, а меня теперь ненавидят, поэтому, если он тут останется… Я даже думать не хочу, честно. Нет, я не знаю, как ты это сделаешь. Да, это я понимаю. Пусть они мозги включают, слушай, ты же нас им вместе продавал, и они сами заинтересованы, чтобы мы приехали вдвоём. Йохан, умоляю, не надо меня бинтовать, на что я буду похож, это просто царапина! Промой получше. Кор? Да, слушаю. Хорошо. Да, конечно, буду ждать твоего звонка, если меня вдруг не будет у телефона, Йохан примет твоё сообщение. Ладно. Жду. Кройф вешает трубку и выдыхает. За окном уже сгущается пасмурный августовский вечер, но свет включать не хочется. — Он разберётся, — тихо говорит Йохан Первый, поставив телефон на тумбочку рядом с окровавленным платком. — Да, — отзывается Неескенс. — Конечно. Давай я всё-таки забинтую, ладно? Посидишь сегодня в номере, никто тебя не увидит. — Ну хорошо, хорошо, — вздыхает Кройф. — Делай как знаешь. И избавься от этой кровавой тряпки, а то такое ощущение, будто в нашей комнате кого-то убили.

***

Неескенс выходит в просторный двор дома Йохана Первого. Останавливается, оглядев сумрачный пейзаж: серое небо, усталая листва, с которой падают холодные капли. Моросит дождь. Темнеет. Щелчок зажигалки — это закурил Кройф: он вышел раньше и ждал Неескенса, чтобы поговорить. Разговор намечается не из простых. В последнее время таких трудных разговоров стало многовато. — Иди ко мне, — тихо зовёт Йохан Первый, выдохнув дым. Он так красив сейчас, слишком красив, чтобы смотреть на него безболезненно, даже если ты с ним много лет, видел его любым и привык к нему во всех его проявлениях. Рубашка расстёгнута до середины, блестят золотые цепи, которых на шее Кройфа становится всё больше и больше — богатства он не стесняется, и Неескенса это порой коробит, что за замашки цыганского барона. Но Кройфу идёт. Он вполне может позволить себе выглядеть то ли как сутенёр, то ли как мафиози. Было видно, как эпатировал его дерзкий облик строгих футбольных функционеров на переговорах по переходу в «Барселону», но что вы с ним сделаете? Он — Кройф. На плечи Йохан Первый небрежно накинул пиджак — холодает. Лето закончилось. Впереди осень. И Неескенсу кажется, что его жизнь имеет все шансы завершиться вместе с летом. Йохан Второй до последнего надеялся, что вторым легионером, которого сможет заявить «Барселона» в новом сезоне, станет именно он. Но на его пути оказалось слишком много препятствий: «Аякс» испугался потери всех звёзд разом и не желал расторгнуть его контракт, требуя астрономических отступных. «Барселоне» не удалось быстро легализовать купленного ими перуанского игрока, которому собирались сделать испанское гражданство, — эта процедура могла состояться лишь с одобрения франкистских госорганов, а уж Мадрид меньше всех желал усиления своих главных противников из бунтарской Каталонии. Таким образом, «Барселона» исчерпала лимит иностранных игроков: одним стал Кройф, а вторым — перуанец Уго Сотиль. Костер говорил, что покупка двух Йоханов сразу оказалась неподъёмной для «Барсы». Неескенс действительно сильно подорожал с учётом неустойки, которую запрашивал «Аякс». У Кройфа тоже всё не слишком радужно. Да, его трансфер стал самым дорогим в истории футбола. Два миллиона долларов не платили ещё ни за кого. Однако до его переезда остаются считанные дни, а ему до сих пор не оформили лицензию игрока — значит, Кройф переедет в Барселону, но выступать за каталонский клуб в официальных матчах пока не сможет. Кройфа это мало волнует, он так страстно хочет свалить побыстрее из Амстердама, что готов на любые условия. «Барселона» согласна его принять? Хорошо, он присоединится к команде и будет просто тренироваться с ними до тех пор, пока не получит лицензию. Но в любом случае — он хотя бы будет там. А Неескенс — здесь. Вздохнув, Неескенс садится рядом с Кройфом на плетёный диван, надёжно укрытый от дождя навесом. Глубоко затянувшись и выдохнув дым, Кройф обнимает его. Неескенс прижимается к нему, и Йохан касается его виска пахнущими табаком губами. — Я никогда тебя не оставлю, — шепчет он. — Никогда, слышишь? Ты мой. — Но ты уезжаешь без меня, — отзывается Неескенс, глядя в никуда. — Через год ты переедешь в Барселону. Клянусь тебе. Чего бы мне это ни стоило. — Ты обещал и в этом году. — Не всё в моей власти. Пока. Почему-то. — Кройф стряхивает пепел с сигареты. — Что тебе помешает сказать то же самое через год? — Йохан поворачивается к нему. — То, что я люблю тебя, — шепчет Кройф. — И не буду там счастлив, пока тебя не будет со мной. Верь мне. Йохан отчаянно хочет ему верить, потому что больше некому. У него ничего и никого нет, кроме Кройфа. Вся его жизнь — Кройф. И теперь его жизнь уезжает в Каталонию, а он будет тут. В «Аяксе», капитаном которого стал его заклятый враг Пит Кайзер. Прекрасная ситуация, верно? — Я… — Неескенс тяжело вздыхает. — Мне страшно быть без тебя. — Прекрасный принц, господи, ну что ты. — Йохан, торопливо раздавив окурок в пепельнице, притягивает Неескенса к себе и касается губами его губ. — Ты уже взрослый, ты умный, хитрый, ты весь в меня. — Ещё один поцелуй — Неескенс едва отвечает. — С тобой остаются Крол и Джонни. Они хорошие, надёжные ребята. Они будут защищать тебя. Они мне обещали, потому что знают — если с тобой что-то случится, я с них шкуру спущу. В сборной они точно играть не будут, если с твоей головы хоть волос упадёт. Кройф говорит это уже не в первый раз, но уверенности у Неескенса как-то не прибавляется. Крол и Джонни наверняка не рады, что им придётся остаться в «Аяксе» в качестве личной охраны Неескенса. И пусть физически убить Йохана Второго никто не сможет — жизнь испортят, это к гадалке не ходи. — Я буду приезжать, — обещает Кройф. — Мы будем видеться. И ты ко мне приезжай, ладно? Как можно чаще приезжай. Познакомишься там со всеми, к следующему сезону уже совсем своим станешь. — Ага, — хмуро отзывается Йохан Второй, глядя в сторону. — Слушай, ну не надо так. — Кройф разворачивает его лицо к себе. — Думаешь, я рад, что уеду без тебя? Думаешь, мне там не будет хреново? — Думаю, нет, — грустно усмехается Неескенс. — Тебе будет некогда вспоминать меня. Тем более, у тебя сын родится зимой… — Да откуда ты знаешь, что сын. — Ну рано или поздно у тебя же должен появиться сын! — Йохан Второй, поцеловав его руку, мягко отстраняет её. — Тебе там будет хорошо. И ты меня забудешь. — Совсем с ума сошёл. — Кройф, прижав его голову к своему плечу, целует его волосы. — Как тебя можно забыть… Я тебе каждый день буду звонить, буду всё рассказывать… В подробностях… Твой голос слушать буду. Вроде всё получилось так само по себе. Неудачное стечение обстоятельств, бюрократия, куча препятствий. Волю Данни здесь трудно заподозрить. Но Йохан Второй представляет, как она рада тому, что он не поедет, — и слёзы бессильной злобы сразу выступают на глазах. — Всего год. — Пальцы Кройфа касаются щеки Неескенса, прядь волос Йохана Второго зацепилась за его перстень. — Даже меньше. Я всё сделаю, чтобы это случилось как можно скорее. Ты пока приведи дела в порядок — думаю, мы уезжаем надолго. Может, даже навсегда. Неескенс тихо вздыхает, пытаясь спрятаться от остального мира в его объятиях. — Видел, ты разговаривал с той девушкой, — внезапно меняет тему Кройф. — Как её… — Марианна, — равнодушно отзывается Неескенс. Сегодня Кройф устроил что-то вроде прощальной вечеринки. Публика явилась неожиданно разная — не только ближайшие, как он сначала хотел, были ещё какие-то люди, которых пригласили Данни и её отец. Эту симпатичную шатенку Неескенс вроде уже видел на тусовках. Данни представила их — оказалось, Марианна, как и Неескенс, родом из Хеемстеде. — И как, телефон дала? Дала, конечно, кто бы самому Неескенсу не дал. Йохан Второй попросил его чисто из вежливости и собирался выбросить эту бумажку, как только уедет из дома Кройфа. — Ты присмотрись к ней, — советует Кройф. — Понимаешь, тебе ведь тоже надо жениться. И лучше это сделать в ближайший год. Неескенса как холодной водой окатили — он испуганно отпрянул. — Зачем так спешить? — озадаченно моргает он. — Пока ты ещё в Амстердаме, тебя окружают женщины, которые говорят на твоём родном языке, — поясняет Кройф. — Там, в Барселоне, будет много красивых, и они будут на тебя вешаться пачками, но ты вряд ли быстро выучишь испанский. А тебе потребуется хозяйка в дом, надо будет быт налаживать на новом месте. Тут ты и сам справлялся, но там у тебя времени уже не будет. «И поэтому ты попросил Данни подыскать мне невесту?» — мысленно кричит Неескенс, но понимает, что, в принципе, Кройф рассуждает разумно. И Кройф его слишком хорошо знает, чтобы ожидать от него самостоятельности в таком вопросе, понимает, что Неескенс будет тянуть до последнего, а потом либо ухватится за первую попавшуюся, либо приедет один и скажет, что не сложилось. И так и будет один, говоря, что ему никого, кроме Кройфа, не нужно. — Ладно, — вздыхает Йохан Второй. — Наверное, ты прав. В усмешке Кройфа легко уловить предсказуемый ответ: «Да я всегда прав».

***

Что ж, вот и всё. Пит останавливается на внушительном расстоянии, чтобы его не заметили. Прислонившись к колонне, замирает, чтобы слиться с пейзажем. Солнцезащитные очки, подумав, снимает. Нелепо вертит их в руках и, наконец, цепляет на воротник рубашки. Вон они, сидят в кафе. На них пялятся, а им наплевать. Жадные до сенсационных фотографий журналисты уже сделали своё дело — запечатлели Кройфа с семьёй, покидающих Амстердам, а в стерильной зоне оставили их в покое. И Йохан Первый вместо того, чтобы шляться по дьюти-фри, как они обычно делали, отправляясь на матчи в другие страны, пошёл в кафе с Йоханом Вторым. Ишь ты, Неескенс решил его до самого выхода на посадку проводить. Наверное, тоже купил дешёвый билет в Брюссель или в Гамбург, как пришлось сделать Питу. Скорее всего, он видит Кройфа в последний раз. За такое можно и заплатить. Они могли бы встретиться снова в сборной — но Пит не сомневается: Кройф сделает всё, чтобы Кайзера больше не вызвали в сборную. Они могут увидеть друг друга снова на поле, если «Аяксу» достанется «Барселона» в Кубке чемпионов, например. Но Пит вовсе не уверен, что без Йохана они смогут дотянуть до нужного уровня и попасть на престижные турниры. Конечно, Пит постарается, но даже если он прыгнет выше головы, Кройфом не станет. Кройф взял пиво, Неескенс заказал кофе — ему ещё за руль. Видеть, как они смотрят друг на друга, как говорят друг с другом, очень больно, но если бы Пит не приехал сюда, — наверное, никогда бы себе не простил. Кройф протянул руку, чтобы поправить воротник рубашки Неескенса, и, будто случайно, коснулся золотой цепочки, которую сам ему подарил. Йохан Второй отвернулся и часто заморгал — плакать на людях не стоит. Вроде бы, что толку теперь стоять тут, смотреть на Кройфа и пытаться запомнить каждую его чёрточку, каждую улыбку, каждый взгляд? У них было всё, что у людей вообще бывает. Йохан Первый сам всё испортил и разрушил. У него почему-то со всем, кроме футбола, так дела обстоят, будто боги его одновременно одарили и прокляли. Наверное, так у всех, но у таланта Кройфа такие космические масштабы, что и его тёмные стороны обретают вселенский размах. Сейчас надо бы вспомнить что-то такое, ну как на похоронах. Пит, в принципе, и пришёл сюда, как на похороны — не Кройфа хоронит, а больше себя самого. И всё светлое, хорошее, что связывало их, когда Кройфу было двенадцать, а Питу — шестнадцать, и Пит заботился о нём больше, чем старший брат Йохана. Надо вспомнить, как Йохан взрослел и расцветал на глазах у Кайзера, как Пит влюбился в него по уши — или просто нашёл в себе смелость назвать свои чувства к нему тем, чем они оказались на самом деле. Растил-растил, воспитывал-воспитывал и воспитал вот на свою голову. Хотя те годы, которые отделяли их от знакомства до появления в их жизни семейства Костера, были прекрасны. И вот смешной лопоухий мальчишка, тощий и лёгкий, как пушинка, вырос в завораживающе прекрасного мужчину, отяжелившего себя золотыми цепями и перстнями, богатством, семьёй, контрактами, молодым любовником, который носит его имя и его подарки. Кройф так крепко привязал себя к земле, что удивительно, как он при этом не потерял своей воздушной грациозности. Он в самом расцвете своего таланта, в зените славы. И именно сейчас он уходит из жизни «Аякса» и из жизни Пита, чтобы осчастливить собой других людей, другой клуб, другую страну. Если бы они только знали, какое сокровище и какое проклятие к ним едет. Вдруг Кройф, словно услышав его мысли, начинает беспокойно рыскать синим взглядом по залу. Почувствовал. Ну как же, не мог не почувствовать. Их взгляды встречаются всего на мгновение — Кройф быстро посмотрел на него и поспешно отвёл глаза. Чтобы Неескенс ничего не заметил и чтобы сам Пит не возомнил о себе лишнего. Ну пришёл и пришёл. Ну пусть смотрит, если ему так хочется. Кройфу не жалко — на него все смотрят. Когда он отворачивается, Пит выдыхает. Не нужно им никак больше контактировать. Ни к чему. После выборов капитана «Аякса» любой их контакт заканчивался стычкой — перепалкой либо дракой. Их даже Кнобель к себе вызывал, пытался урезонить, объяснить, что их конфликт пагубно действует на настроение команды, но не преуспел. Кройф мрачно смотрел в сторону, Пит глядел в пол, они покивали, но отказались заключать даже временное перемирие. Всё, что им оставалось, — по возможности не попадаться друг другу на глаза, благо потерпеть уже недолго оставалось. Кройф что-то говорит Йохану Второму, тот кивает. Он даже не пригубил свой кофе, а Кройф не притронулся к бокалу своего пива. Пит пытается понять, что он сейчас чувствует к Йохану Первому, чего ему желает. Злится ли он на Кройфа? Безусловно. И всеми способами пытался Йохану это продемонстрировать, чтобы хоть что-то в нём разбудить от прежнего Кройфа — того, которого полюбил. Тщетно. Рад ли он, что Кройф уезжает? Рад, потому что не придётся каждый день на него смотреть и чувствовать пустоту внутри от того, что Кройф больше не имеет с ним ничего общего, что все их точки соприкосновения исчезли, что возле него теперь постоянно находится другой мужчина, глядящий на Кайзера с холодной ненавистью и презрением. Может, время действительно лечит. Может, с глаз долой — из сердца вон, хотя Ари, как Питу кажется, до сих пор не оправился от того, что жизнь так жестоко отобрала у него Дика. Но Дик для Ари был и останется светлым, радостным, чудесным воспоминанием. А Йохан превратился в чудовище, и Пит видел это своими глазами, и порой готов себя убить за то, что наблюдал весь этот процесс в развитии — и ничего не смог сделать, чтобы это остановить. Йохан Первый вытаскивает сигарету из пачки, прикуривает. Пит смотрит, как он затягивается и выдыхает дым. Как же ему идёт это, господи. Пит всегда ворчал, когда Йохан дымил, а сам им любовался. Желает ли он зла Йохану? Нет, ни в коем случае. Он помнит, что внутри этого самоуверенного, жёсткого, ушлого, циничного Кройфа сидит тот самый смешной лопоухий мальчишка, которого он когда-то полюбил. Поэтому пусть у него всё будет хорошо. Пусть в Барселоне его носят на руках, пусть он забьёт сто голов в ворота мадридского «Реала» и других клубов Ла Лиги, пусть Данни родит ему очередного здорового ребёнка. Может, счастье сделает Кройфа человеком. Объявляют посадку на рейс Амстердам–Барселона. Кройф, затушив окурок, поднимается. Неескенс неохотно встаёт, будто, двигаясь медленнее, сможет заставить время сбавить ход. Йохан Первый крепко обнимает его, гладит его волосы, шепчет что-то ему на ухо, и Неескенс прижимает его к себе, словно ещё надеется, что Кройф в последний момент передумает и останется с ним. Пит наблюдает, как они выходят из кафе, быстро обнимаются напоследок, и Кройф идёт к выходу на посадку, а Неескенс просто смотрит ему вслед — наверное, не хочет пересекаться с его семьёй возле гейта. И Пит тоже смотрит, как Кройф уходит. Покидает Амстердам, «Аякс» и его. Неескенс резко разворачивается, вытирает глаза рукой и, нацепив солнцезащитные очки (они все прям как шпионы), спешит в другую сторону. Сейчас ещё в дьюти-фри заглянет бухла прикупить. Пит видит, как официант убирает со стола нетронутое пиво Кройфа и чашку Йохана Второго, меняет пепельницу. Чуть подождав, он заходит в кафе, берёт на стойке такое же пиво, какое заказывал Кройф, — это был их любимый сорт — и садится за тот же столик, на ещё тёплый стул, где сидел Йохан Первый. За окном серое небо, серый асфальт, мокрый от моросящего дождя. Только самолёты такие яркие в своих элегантных ливреях. В Барселоне, должно быть, ещё жаркое лето. Интересно, как там пахнет воздух… Пит понимает, что его лучшие годы остались позади. Наверное, для него как для футболиста всё кончено. В сборную его вряд ли возьмут, Кройф скажет, что не выйдет с ним на поле — и Михелс, разумеется, выберет Кройфа. «Аякс» будет медленно, но верно терять класс и стиль игры — всё это определял Йохан, тренеры доверяли ему и позволяли вносить ощутимые изменения в свою тактику, зная, что Кройф обладает потрясающим игровым интеллектом. Второго Кройфа нет и не будет. Заменить его некем. Значит, придётся смириться, что «Аякс» скоро уступит первенство своим заклятым врагам, «Фейеноорду», и станет унылым клубом с полным залом пыльных трофеев и непривлекательным будущим. Но у Пита больше ничего не осталось, кроме «Аякса» — клуба, который они с Йоханом, фактически, вместе сотворили и вместе вознесли на вершину. Значит, до конца своей жизни он будет верен только «Аяксу».

***

Йохан Второй долго ходил из комнаты в кухню и обратно, совершая мелкие бытовые действия и не понимая их смысла. Поставил чайник. Дождался, пока закипит. Вылил воду. Сходил в комнату за забытой там кружкой. Вымыл кружку. Принёс из комнаты газету. Насыпал кофе в турку, налил воду, поставил на огонь. Сев у стола, стал перечитывать заметку про переход Кройфа в «Барселону». Заплакал. Пока плакал, кофе убежал. Выругался, хлебнул воды из-под крана и пошёл в комнату за коньяком. Долго искал стакан, потом отмывал его — стакан запылился на подоконнике. А рядом стояла пепельница, в которой лежал одинокий окурок, оставленный Кройфом. — Да что ж такое! — хрипло пробормотал Неескенс и опять заплакал. Вроде Йохан Первый надолго не задерживался в этой квартире — но без него она кажется совершенно пустой, холодной, неуютной и ненужной. Поэтому Неескенсу слышится его голос, его шаги, чудится его запах. Свернувшись в кресле, Неескенс пьёт коньяк, смотрит в пустоту, гладит пластиковый корпус телефона, стоящего на тумбочке возле фотографии Йохана Первого, и ждёт звонка. Может, Кройф не забудет позвонить, когда прилетит и более-менее устроится. Он обещал, но обещания Кройфа… всем известно, что такое обещания Кройфа. Когда становится уже совсем темно, и Неескенс проваливается в дремоту, телефон, наконец, решает подать голос. Йохан Второй, подскочив в кресле и разлив на себя остаток коньяка из стакана, срывает трубку: — Алло! — выдыхает он. — Привет, — после паузы отзывается голос, совсем не похожий на Кройфа. — Как ты, Прекрасный принц? — Дик… — шепчет Йохан Второй и зажмуривается, чувствуя, как снова подступают слёзы. — Дик. Я так рад тебя слышать.

***

Март 1973 Община Велзен находится совсем рядом с Амстердамом, и на гостевой матч с командой «Телстар» из Велзен-Зюйда аяксиды привычно добираются на клубном автобусе. Кройф всю дорогу дремал на плече Неескенса, да и Йохан Второй прикорнул. Они вернулись из Мюнхена совсем недавно, сил на матч с «Баварией» ушло немало, Кройф сам не свой, и это действует на нервы. О сложившейся ситуации Йохан Первый говорит крайне скупо и неохотно, только зубами скрипит. Неескенс даже дышать на него боится. Лишь бы он не передумал. Лишь бы не помирился с Кайзером. Впервые Йохан Второй ощутил, что у него появились реальные шансы на успех. Увидев впереди знакомые очертания стадиона «Шоненберг», Неескенс осторожно касается губами волос Кройфа и шепчет: — Просыпайся, приехали. — Ммм, да, мой принц, — отзывается Йохан, не открывая глаз. Неескенс ласково улыбается и сжимает ладонь Кройфа в своей. Шуршит ткань их одинаковых клубных плащей — в них Йоханы будут смотреть матч с трибуны. Кройф ещё долечивает своё колено, из-за которого не летал в Мюнхен, а Неескенс в матче с «Баварией» получил лёгкую травму и ушёл на больничный — больше из солидарности с Кройфом. Но приехать в Велзен-Зюйд вместе с командой они, само собой, были обязаны. Соперник не должен заранее знать, кто выйдет на поле, а кто останется на трибунах. После мюнхенского скандала Кройф решил не сопротивляться, хотя «Телстар» звёзд с неба не хватает, понятно, что «Аякс» с ними справится без труда. Они подъезжают к стадиону: у служебного входа их встречает местная пресса, и Йохан Второй, сидящий у окна, внезапно замечает среди журналистов и персонала одного человека, который не относится ни к тем, ни к другим. — Да как так, — чуть слышно говорит он. — Чего? — встрепенулся Кройф, наскоро причёсывая примятые плечом Неескенса волосы. — Смотри, — тихо предлагает Йохан Второй, отодвинувшись, чтобы дать Кройфу обзор. — Ох. — Кройф убирает расчёску в карман и смотрит в окно. — Откуда он здесь? А он похорошел. Загорел. Причёска красивая, волосы у него теперь длинные, густые, пышные. Пальто модное, в мелкую чёрно-белую ёлочку. Высокий воротник тёплого свитера закрывает шею. Дик ван Дайк, улыбнувшись, шлёт Йоханам воздушный поцелуй — и поди догадайся, кому из них он предназначается. — Не было печали, — отмечает Кройф, вылезая в проход. — Ладно, разберёмся. Ари тоже сидит у окна, но с другой стороны. Он ещё не видел Дика. Только бы в обморок не грохнулся — ему, в отличие от Йоханов, сегодня на поле выходить. Кройф выскакивает из автобуса первым — и первым обнимает Дика. За ним подбегает Неескенс, потом Крол, Джонни, Пит Кайзер. Аяксиды спешат потискать Дика, хлопнуть его плечу, сказать, как он прекрасно выглядит, спросить, какого чёрта он тут делает, — он только улыбается, торопливо целуя и обнимая бывших одноклубников, говорит, что приехал на них посмотреть, и торопит их в раздевалку — до матча не так много времени, а надо ещё провести разминку. У него такая широкая, радостная, белозубая улыбка, что он озаряет этот хмурый мартовский день ярче солнца, и все к нему тянутся. Неескенс, обернувшись, видит Ари — тот застыл около автобуса, как соляной столп, со своей сумкой наперевес. Дик машет ему: — Ари, ты чего? Я не галлюцинация, иди сюда. Хаан опасливо подходит. Дик крепко прижимает его к себе, целует его в висок, что-то шепчет ему. У бедного Ари слёзы на глазах выступают. Он зарывается пальцами в густую шевелюру Дика и шумно дышит, уткнувшись в его плечо. Неескенс прислушивается, пытаясь понять, что Дик ему говорит, но не получается — Дик говорит по-французски. Хаан что, знает французский? — Надо идти, — бормочет Ари уже на языке, который понимают все. — Да, конечно, после матча пообщаемся. — Дик отпускает его, похлопав по плечу, и Ари, совершенно растерянный, уходит в подтрибунные помещения. — А мы сегодня зрители, — сообщает Кройф, по-хозяйски притянув к себе Йохана Второго. — Так что вместе матч посмотрим. — Отлично, — кивает Дик, приобняв его. Кройф покривился, но не отстранился. — Как твоё колено? — Лечим, — пожимает плечами Йохан Первый. — Заживёт помалу. Всё, пойдём, хватит репортёров радовать. На трибуне они сидят все вместе — Кройф, Неескенс, Дик и Мюрен с ними, для него тоже встреча с «Баварией» бесследно не прошла. Йохан Второй совершенно шалеет, понимая, что колено Дика прижато к его колену, бедро Дика — к его бедру, плечом Дик упирается в его плечо, и это всё на глазах у Кройфа, но Йохан Первый сам ему сказал сесть между ними, видимо, ему не очень хочется просидеть полтора часа впритирку к ван Дайку. Перед матчем они потрепались о разном. Дик объяснил свой приезд: «Решил продать квартиру в Амстердаме. Раньше в аренду её сдавал, а теперь деньги нужны — собираемся дом купить в коммуне Сен-Поль-де-Ванс. Там очень красиво, это Приморские Альпы, будете на юге Франции — обязательно там побывайте». Неескенс кивал, а сам едва вслушивался в его слова, просто балдел от его голоса, как от музыки. Кройф тоже кивал и отмалчивался, даже на Дика почти не смотрел. Дик рассказывал про Францию, про их футбол, про Ниццу, потом ему надоело, и он начал тормошить Йоханов — как дела в «Аяксе», что случилось, что за хрень в газетах пишут и по радио говорят, почему Кройфу не дают спокойно лечить травму. Кройфу было не в радость об этом повествовать — он даже на предматчевую пресс-конференцию не явился, поэтому он переложил всю ответственность на Йохана Второго. Тот попытался объяснить максимально осторожно, чтобы не сболтнуть чего-то, что может не понравиться Кройфу. Дик понимающе кивал, потом огорчённо вздыхал и качал головой. Раскол в «Аяксе» его ощутимо расстроил. Пока Кройф наблюдает за атакой «Телстара» и смотрит в противоположную сторону, Неескенс осторожно опускает руку между коленом Дика и своим коленом. Ощутив мягкое прикосновение тёплых пальцев Дика к своей ладони, Йохан Второй забывает, как дышать: он даже не думал, что простое касание руки может вызвать такие сильные эмоции. Смотреть приходится только на поле, чтобы не пропустить, когда закончится атака. Дик ласково сжимает его ладонь в своей. Господи, сколько воспоминаний. Как они сидели в кафе и держались за руки, как гуляли вместе по Амстердаму, и рука Йохана Второго всегда была в руке Дика. Как Дик, коснувшись сигаретного ожога на руке Неескенса, тихо сказал ему: «Йохан тебя не заслужил». — Как у тебя дела, Прекрасный принц? — шепчет Дик ему в ухо, и его дыхание обжигает, рассудок мутнеет от его близости, от его тепла, от его запаха. — Ты почти ничего о себе не сказал. — Мои дела так же, как его, — отзывается Неескенс, развернувшись к нему — всё равно Кройф за гулом стадиона ничего не услышит. — Сам знаешь. Дик крепче сжимает его руку в своей, гладит её большим пальцем. Смотрит ему в глаза. И, кажется, Йохан Второй понимает, что Дик хочет сказать этим взглядом. Он отвечает без слов, опустив и подняв веки. «Да. Я тоже, Дик. Я тоже скучал. Я тоже рад тебя видеть. Я тоже не могу отпустить твою руку. Я тоже хочу тебя, Дик. Но что мы сделаем, если он рядом и не оставит нас одних ни на секунду». Дик, бросив быстрый взгляд на поле — там Хаан подаёт угловой — наклоняется к Неескенсу, будто собрался что-то прошептать ему на ухо, и нежно касается губами его кожи чуть ниже уха, шумно вдыхает запах его волос. Йохан Второй уже и не помнит, когда в последний раз его так возбуждали самые простые, самые невинные прикосновения. С ума сошёл. Целовать вот так, на трибуне, на глазах у целого стадиона, когда Кройф рядом сидит. — А когда ещё… — роняет Дик ему в ухо и, потёршись носом о его волосы, отстраняется. Наверное, всё это произошло очень быстро. Для Неескенса и Дика эти мгновения длились вечность. К счастью, после углового Джонни забил, и все вскочили, радуясь голу, и Кройф властно сгрёб Неескенса в охапку, чтобы отпраздновать это событие. А потом удалось быстро обняться с Диком — и даже поцеловать его в уголок губ, пока никто не видел. Во взгляде Дика ясно читается, что целоваться он хочет по-настоящему — так, как они целовались на прощание, когда он уезжал из Амстердама, но сейчас такое, увы, невозможно. Глядя на поле расфокусированным взглядом, Неескенс ярко представляет, как прямо тут, на этом богом забытом стадионе, в полумраке подтрибунных помещений Дик прижимает его к стене, целует долго, яростно и глубоко, нежно покусывает его губы, запустив ладонь ему под плащ, гладит его бёдра и задницу. Он отодвигает высокий ворот водолазки Неескенса, целует его шею там, где кожа такая тёплая, где вкусно пахнет парфюмом и самим Неескенсом. Уткнувшись лицом туда, между его плечом и шеей, Дик просовывает руку ему под водолазку, пощипывает и сжимает его соски — это так заводит, что Йохан кусает губы от удовольствия и умоляет Дика не останавливаться. Дик расстёгивает его джинсы, ласкает его рукой, и Йохан Второй стонет, запрокинув голову. Ужасно хочется взять у Дика в рот, но и прерывать его ласки Йохан не намерен, поэтому он находит ладонь Дика на своём бедре, тянет её к своему лицу и обхватывает губами его большой палец. Дик отзывается стоном, гладит его губы, проталкивает ему в рот указательный и безымянный пальцы — и Йохан старательно облизывает их, потому что ими Дик будет его готовить. А потом Дик берёт его, быстро, страстно, грубо, прижав его грудью к стене — Йохан откидывается на его плечо, и Дик гладит его лицо, пока его трахает, смотрит ему в глаза, разрешает сосать его пальцы, и это восхитительно. Дик кончает в него, и Неескенс, опустившись перед ним на колени, облизывает его член, чтобы Дик полюбовался своей спермой на его губах. А после Дик, повалив его на пол, доводит его до оргазма ртом. Боже, как великолепно. Неескенс очень надеется, что вечером у него будет возможность хорошенько обдумать эту фантазию, представить её во всех деталях, с запахами и вкусами, стонами и шёпотом, и, разумеется, пережить её в одиночку, в ванной или в своей кровати. Если, конечно, Кройф изволит ненадолго оставить его в покое. Представлять Дика во время секса с ним слишком рискованно, проговоришься — и станешь трупом, нервы Йохана Первого после мюнхенских событий совсем ни к чёрту. Да и какой из него Дик. Ван Дайк с Кайзера ростом, статный, мощный, а у Кройфа совсем другая красота, хрупкая, обманчиво уязвимая, нервная, — и совсем иная, невесомая комплекция. Если бы Неескенс ещё вёл дневник, он бы эту фантазию записал в подробностях, причём как свершившийся факт, чтобы это сильнее возбудило его, когда захочется перечитать. Но от дневников он отказался — к чему лишние улики. Йохан Второй глубоко вздыхает, незаметно погладив бедро Дика. Тот, улыбнувшись в пространство, накрывает его ладонь своей и заставляет чуть подольше задержаться на его бедре.       Ари замирает, увидев, что Дик зашёл после матча в раздевалку, да ещё и вместе с Кройфом и Неескенсом. Почему он с ними, почему они ходят втроём? Неужели Кройф придумал такой ход для укрепления своего авторитета и вызвал из Франции Дика, которого, по слухам, сам же туда и сослал? Вполне возможно — Дик был всеобщим любимцем в «Аяксе», его все уважали и старались добиться его расположения. Его появление рядом с Кройфом прибавляет Кройфу баллов в глазах товарищей по команде, которые ещё колеблются, чью сторону принять в конфликте между Кройфом и Кайзером. А если так, если он общается с Йоханом Первым — что Кройф и Неескенс могли ему рассказать об Ари? — Ари, это был отличный удар! — кричит Дик, углядев Хаана в дальнем краю раздевалки. — Первоклассно навесил! — Да чего я, Джонни молодца, — пожимает плечами Ари, стараясь не выдать своих эмоций. Дик такой красивый, такой притягательный стал… Когда они только познакомились, он был совсем другим. Эта стильная причёска ему идёт, пальто модное, хотя, может, и слишком кокетливое. Он весёлый, обнимает всех, смеётся, шутит — и поглядывает на Ари, будто удивляется, почему Ари не хочет к нему подойти. Да потому что! Как теперь к нему прикоснуться? Он всегда был и всегда будет для Хаана идеалом. Ари восхищался им, молился на него, больше всего на свете боялся его потерять — и, разумеется, это произошло. Дику не нужно знать, что стало с Ари после его отъезда. Его это огорчит, даже если он уже разлюбил Ари, — а расстраивать Дика совсем не хочется. — Ари, — уже тише говорит Дик, подходя к нему. — Что с тобой? — Ничего, — вздыхает Хаан, умоляюще глядя на него. — Дик, мне больно тебя видеть. Ван Дайк, нахмурившись, обнимает его покрепче и укачивает в объятиях. Остальные деликатно отворачиваются — кто кроссовки шнурует, кто форму складывает, кто разговорами других отвлекает. Дик, покосившись на них, снимает своё модное пальто, кидает его на лавку и уводит Ари в опустевшую душевую. Все аяксиды уже привели себя в порядок и теперь там никого и ничего, только тяжёлый влажный воздух и запах дешёвого мыла. Дику жарко в свитере, но он не подаёт вида. — Пойми, — шепчет Ари, прижавшись к нему. — Пока тебя не было рядом, я почти успокоился. А теперь тебя увидел — и всё. Мне так же хреново, как в день, когда ты уехал. — Ты не хочешь даже поговорить со мной? — вздыхает Дик ему в ухо. — Не знаю, но, кажется, нет. — Я очень ждал этой встречи. — Дик, отстранившись, изучает внимательным взглядом лицо Ари. — И скучал по тебе. — Я тоже, Дик. Но мы расстались. Мы простились. И я смирился. — Ари касается его волос — это больно. — А теперь ты появляешься и тычешь меня носом в то, что где-то ты есть. Так же ходишь, говоришь, пьёшь кофе, тренируешься, участвуешь в матчах, растишь дочку… — У меня теперь ещё и сын, — отведя взгляд, сообщает Дик. — Как назвал? — интересуется Ари. — Дик ван Дайк-младший. Разумеется, я предложил вариант «Адриан»… — Это полное имя Ари. — …но он не прошёл цензуру. Тогда решил назвать в честь себя самого, — грустно усмехается Дик. Услышав собственное полное имя, Ари вдруг вспоминает, что Дик — тоже не совсем Дик, он Дирк. Дирк Воутер Йоханнес ван Дайк. — И правильно. — Ари с тоской всматривается в его тёмные глаза. — Дик, прости, но это невыносимо. Смотреть на тебя и понимать, что ты, такой чудесный, такой красивый, больше никогда моим не будешь, — это для меня слишком. — Прости, — шепчет Дик, погладив его по щеке. — Я… я, наверное, был неправ. Да и себя переоценил, когда хотел увидеться… и даже предложить тебе побыть со мной, сегодня или завтра… — Вот это точно нет, — наотрез отказывается Ари. Он просто не сможет подпустить Дика к себе после всего, что с ним творили Неескенс, Кройф и их друзья. — Извини, но потом мне останется только в окно выйти или удавиться. Ты же понимаешь, что ты — лучшее, что в моей жизни было? Если я сейчас вспомню, как это — быть с тобой, целовать тебя, тебе отдаваться — думаешь, я смогу дальше жить? Дик встревоженно всматривается в его лицо. — Ари, а как у тебя дела вообще? — спрашивает он. — В смысле? — разводит руками Ари. — Я играю за клуб, который вот-вот развалится из-за ссоры Кайзера и Кройфа. За сборную, которая будет страдать от тех же проблем. Если ты про личное, то дома всё нормально, но ты же знаешь — жизнь у таких, как мы, определяется футболом. — И ты больше ничего не хочешь мне рассказать? — уточняет Дик. «Ага, я тебе расскажу, ты Кройфу и Неескенсу, конечно, скажешь пару ласковых, но ты завтра уедешь — а мне с ними дальше жить», — уныло думает Ари, глядя ему в глаза, и отвечает. — Нет. Ничего. Дик, покачав головой, берёт руку Ари и подносит к губам. Хаан вздрагивает, как от ожога. Если Дик знает… то почему он так к нему добр? — Я тебя люблю, Ари, — тихо говорит Дик, пригладив его непослушные кудрявые волосы. — То, что у нас с тобой было, превратилось в самые чудесные и светлые мои воспоминания. Я очень, очень хочу, чтобы у тебя всё было хорошо и ты был счастлив. Пожалуйста, помни об этом. Помни, что ты прекрасен, что ты очень талантлив, что ты достоин только лучшего. У тебя ещё всё впереди. И мне очень жаль, что меня в твоей жизни больше нет. Я бы очень хотел быть рядом и радоваться твоим успехам вместе с тобой. — Дик… — вздыхает Ари. — Разрешишь мне хотя бы поцеловать тебя? — спрашивает Дик. Ох, да к чёрту всё. Ари сам подаётся вперёд и прижимает губы к его губам. В душевую осторожно заглядывает Неескенс, видит их и ласково улыбается. Повернувшись к одноклубникам, он делает вид, что растроганно смахивает слезу, и неслышно уходит.

***

Кройф хочет постучать в дверь, но пробует её толкнуть — и она оказывается не заперта. В квартире тихо и темно, только из одной комнаты падает луч зыбкого света, будто там горит открытый огонь. — Привет, — говорит Дик, появившись на пороге комнаты в своём модном пальто. — Электричества нет, видимо, за неуплату отключили, так что здесь весьма романтично. И отопление я только что включил, поэтому плащ пока не снимай. Либо надышим, либо прогреется. — Какое интересное свидание ты придумал, — усмехается Йохан, направляясь к нему. — Давно последние жильцы съехали? — В ноябре, — отвечает Дик. Двери всех комнат открыты, и Кройф видит в них очертания мебели, накрытой белыми чехлами от пыли. Квартира-призрак, промозглая, выхолодившаяся. Завтра Дик собирается её продать. — Такая хорошая квартира, а спроса нет, — удивляется Кройф, зайдя в гостиную. — Странно. Дик снял чехлы с двух красивых дубовых стульев и стола, поставил на стол свечу, бутылку виски и два бокала. Остальная мебель остаётся безликой под белой тканью, и возникает ощущение, будто они ночью забрались в какой-нибудь современный музей. — Слишком большая и дорогая для аренды. Богема хочет ближе к центру, а рабочий класс выбирает метраж поменьше и стоимость пониже, — пожимает плечами Дик. — Зато покупатели нашлись быстро. Мне кажется более странным то, что ты вообще пришёл. — А мне — то, что ты меня пригласил. — Кройф усаживается на один из стульев. — Позвал бы сюда Ари. — Он бы не смог, — качает головой Дик, прохаживаясь по комнате. — Ему больно вспоминать, как мы были вместе. Он не хочет обрести меня на час, чтобы ещё раз потерять навсегда. И я могу его понять. — Допустим. — Кройф вздыхает. — Ну так пригласил бы Неескенса. Видел, как вы смотрели друг на друга, аж самому жарко стало. Ты его трогал. Ты его целовал. Ты же хочешь его так, что между вами воздух трещит от напряжения. — Я тебе десять раз уже объяснял, почему не могу быть с ним близок. — Дик садится за стол напротив него. — Как бы сильно я его ни хотел, он слишком твой. Прям вижу, как он сейчас молится на твою фотографию, лампадку перед ней зажигает. Было бы идеей получше пригласить вас вдвоём… но я не к нему приехал, Йохан. — А к кому? — К тебе. — Вот это поворот. — Кройф нервно смеётся, облокотившись на стол. — И зачем? Я тебя не звал. — Тебе не надо меня звать, чтобы я понял, что нужен. — Ох ты боже мой. Наш всеведущий Дик ван Дайк. — Кройф трёт лоб. — Тогда и мне объясни, а то я туповат, не догоняю. — Брось, — отмахивается Дик, взяв бутылку виски. — Если бы ты не знал — тебя бы тут не было. Ты бы порвал эту бумажку с адресом, которую я сунул тебе в карман, и забыл бы о моём приглашении. Но ты здесь — и сам как думаешь, почему? — Потому что хочу узнать, зачем ты меня позвал. — Кройф, увидев, что Дик скрутил пробку с бутылки, резко накрывает ладонью свой стакан. — Нет-нет, это мы уже проходили. Я пить не буду. — Решил сегодня сделать это трезвым? — усмехается Дик, наполняя другой стакан. Его улыбка кажется такой загадочной и манящей в желтоватом свете. — Ладно, твой выбор. Захочешь — скажи, я налью. За тебя, Кройф. Каким бы ты ни был, ты уникальный. — Отсалютовав ему стаканом, Дик отпивает. — И, пойми, я в определённой степени чувствую за тебя ответственность. Я же был у тебя первым. — Господи, что ты несёшь, — закатывает глаза Йохан. — Пытаюсь тебя рассмешить. — Ван Дайк наклоняется к нему. — Пока не очень получается, согласен. Меня очень тревожит ситуация, которая сложилась между тобой и Питом. — Чего? — хмурится Кройф. — Почему ты решил, что имеешь право обсуждать это со мной? — Потому что я — единственный, с кем ты можешь откровенно поговорить, — вздыхает Дик, полюбовавшись пламенем свечи сквозь коричневато-янтарный напиток в своём бокале. — Подумай, Йохан. Если ты всё это запрёшь в себе, это тебя с ума сведёт. Станешь сгустком агрессии, будешь думать только о том, как отплатить Кайзеру. Ни с кем из друзей в «Аяксе» ты поделиться не можешь, боишься, что растреплют. Друзей вне «Аякса» у тебя почти не осталось, да и не поймут они. Ты не хочешь казаться слабым, ты не признаёшь своё право на слабость, ты должен для всех быть всесильным, непогрешимым Кройфом. Тут ты бог. А у богов нет ни слабостей, ни ошибок. Дик немного утрирует, но он недалёк от истины. — А для меня ты не бог, — говорит Дик, задумчиво склонив голову набок. — Я не принадлежу к твоей команде и ни с кем из неё не общаюсь. Никому не смогу рассказать, да и зачем мне. Не стану ревновать, смеяться или злорадствовать. Просто расскажи мне, что на самом деле случилось. Только ты знаешь, о чём вы говорили и почему друг друга больше не хотите знать. — И ты меня для этого позвал, — уточняет Кройф. — Я позвал тебя поговорить, — мученически вздыхает Дик. — И чем скорее мы начнём, собственно, разговаривать, тем лучше. Ладно. Допустим. У Кройфа с 21 марта на сердце такая тяжесть, что даже дышать трудно. Никому не расскажешь. Костер обнял, позволил пострадать немного, налил выпить, но расспрашивать особо не стал — понимал, что это не его дело. Неескенсу, понятно, не расскажешь такое, он будет сильно мучиться. Данни — тем более, она и так будет напирать, что с Питом обязательно надо помириться. Пожалуй, только Дик не сможет использовать сказанное Кройфом в корыстных целях. А даже если попытается — ему никто не поверит, потому что все знают, что у Кройфа был с Диком конфликт, и Дик — последний человек, с которым Кройф стал бы откровенничать. — Тогда налей и мне, — сдаётся Йохан, подвинув к нему свой стакан. — Насухую я о таком говорить не смогу. — Верное решение, — кивает Дик, склонив бутылку к его стакану. — Тебе же будет легче. Коснувшись стаканом его стакана, Йохан пьёт и разглядывает Дика в жёлтом, густом свете большой свечи. Он изменился к лучшему. Стал взрослее, аккуратнее, интереснее, что ли. Научился одеваться красиво, хотя своей обаятельной скромности не потерял. Его тёмные глаза блестят, отражая медовый свет. — О чём ты думаешь? — тихо спрашивает Дик. «О том, что случилось между нами в феврале». — Закурить можно? — интересуется Кройф, вынув из кармана сигареты. — Кури, — разрешает Дик, поднимаясь. — Сейчас пепельницу принесу. К огоньку свечи на секунду прибавляется ещё один — вспыхивает оранжевое пламя зажигалки, перескакивает на кончик сигареты Кройфа. Дик ставит перед ним пепельницу и располагается напротив. Несколько раз глубоко затянувшись и прокашлявшись, Кройф начинает говорить. Дик внимательно слушает, кивая, прихлёбывая виски и заполняя паузы подходящими междометиями. Рассказывать о телефонном разговоре с Питом очень неприятно — Йохан сам поражается тому, как можно потерять ближайшего друга, просто поругавшись с ним по телефону. — Вы оба правы, — говорит Дик, дослушав. — Каждый со своей стороны. Пит верен клубу, ты верен себе, ну нет в тебе самопожертвования, что ж теперь поделать. — А с какой стати мне собой жертвовать ради того, чтобы победить в ничего не значащем матче, если этап турнира и так уже выигран? — возмущается Кройф, наклонившись к нему. — Тихо-тихо, — успокаивает Дик, глядя в сторону. — Я ж не говорю, что ты поступил неправильно, Йохан. Но всё по-дурацки вышло, конечно… Так, а дальше? — Что — дальше? — огрызается Кройф. — Вы больше не общались? — Нет, конечно, — пожимает плечами Йохан. — Ты Пита знаешь. Если он заявил — «Больше ни слова тебе не скажу», значит, всё. Проще с духом через медиума пообщаться, чем с обиженным Кайзером. — Да, да, я так и понял, — вздыхает Дик. — Он сегодня и со мной был очень холоден, когда увидел, что я с вами хожу. Сначала обрадовался, обнял… а потом стал делать вид, что не замечает меня. Кройф качает головой — Пит и Дик были хорошими приятелями, отлично ладили. Надо ж было Питу так разозлиться… — Уже после… всего этого мы были сутки на базе, я хотел с ним поговорить, — бормочет Кройф, глотнув виски. — Но он, как и обещал, ни слова мне не сказал. Просто вытолкал из нашей комнаты и запер дверь. Пришлось ночевать у Неескенса и Крола. — И что ты ему пытался сказать, пока он тебя выгонял? — спрашивает Дик, подперев голову рукой. — Всё пытался, — раздражённо отзывается Кройф, нервно расстёгивая плащ — становится жарко. — Думаешь, помню, что я нёс? На самом деле Кройф прекрасно помнит. И уж точно никогда не забудет выражение лица Пита перед тем, как тот захлопнул за ним дверь. — Ну, ты наверняка говорил, что твоё отсутствие в тот день ничего не решало, — подсказывает Дик. — М… да, — признаёт Кройф. — Что мы «Баварию» уже прошли, считай, к тому моменту. Они никак не смогли бы накидать нам четыре мяча даже в моё отсутствие. — А он тебе по телефону говорил, что никто не собирался выгонять тебя, больного, на поле, что нужно было только твоё присутствие. — Да, но мне никто об этом не сказал заранее. — Потому что никто не ожидал от тебя такой подлянки, — пожимает плечами Дик. — Все были уверены, что ты поедешь. — Да меня врач смог принять, только когда они уже улетели! — Кройф, а что, ты бы вот прямо умер, если бы полетел в Мюнхен? — спрашивает ван Дайк. — Тебя никто не смог бы выгнать на поле против твоей воли, ты же сам понимаешь. Слетал бы и вернулся. Колено вряд ли отвалилось бы. — Врач сказал… — Вот не надо, — морщится Дик. — Ты просто решил показать, кто тут главный. Показать, что они от тебя зависят. Все — от игроков до президента клуба. Решил их немного подрессировать, да? А они разозлились, все до единого, и их вполне можно понять… — Да кто они такие! — возмущается Кройф, ударив по столу. — Вот! — поднимает руку Дик. — Вот, в том и дело. «Да кто они такие». Они — твоя команда, с которой ты связан не только контрактом, они тебе, фактически, семья! Со скольких лет ты проводил на стадионе всё свободное время? С пяти, да? — И что? — закатывает глаза Кройф. — Я не давал «Аяксу» никаких клятв, мои отношения с ним регламентированы только контрактом и Вассенарским пактом! Разговор продолжается в таком ключе, пока до Кройфа не доходит: Дик просто играет роль Пита, чтобы Йохан высказал всё, что у него накипело. Становится понятно, что препираться они могут до рассвета, только толку от этого не будет никакого. С Кайзером, наверное, было бы ровно то же самое. — А что любишь его — это ты ему сказал? — уточняет Дик, пытливо всматриваясь в его лицо. Йохан вскидывает голову, открывает рот, чтобы ответить, но не хватает воздуха. Он только отмахивается и отворачивается. — Вот и зря. — Он знает, — возражает Кройф, часто моргая — в глазах резко защипало. — Ничего он не знает, Кройф, что ты как маленький. Это ж Кайзер. Ему пока транспарант не напишешь, он не догадается. А если и догадается, сам не поверит, пока ему не подтвердишь. — Дик откидывает прядь волос с лица. — Ты хотел с ним помириться? Или чтобы он извинился? Или чего ты хотел-то, когда пришёл в вашу комнату вечером? — Я поговорить собирался, — мрачно отзывается Йохан. — А там как пойдёт. Пошло никак. Он упёрся. Теперь и я упрусь, потому что не могу допустить, чтобы со мной так обращались. И всё, Дик. — И всё? — повторяет Дик. — Кройф, ты ненормальный? Сколько вы знакомы? — Шестнадцать лет, — пожимает плечами Кройф. — Мне десять было тогда… Дружим… получается, четырнадцать лет. Четырнадцать. И тут, как в насмешку, его священное число выскочило. — И вместе вы лет шесть уже, получается. — Дик вздыхает. — И ты вот это вот всё готов перечеркнуть? Всё закончить одним телефонным разговором?! — А что мне ещё остаётся? — разводит руками Кройф. — Надеюсь, ты хотя бы понимаешь — это не из-за того, что ты не поехал в Мюнхен? — Понимаю, — криво ухмыляется Кройф, самостоятельно плеснув себе ещё виски. — Это из-за того, что я поехал в Ниццу. Пауза. Дик и Йохан долго смотрят друг другу в глаза. Кройф, хлебнув виски, закуривает новую сигарету, Дик вытаскивает одну из его пачки и прикуривает от пламени свечи. — Волосы опалишь, — тихо говорит Кройф. — Лучше пользуйся зажигалкой. Дик, выдохнув дым, грустно улыбается. Видимо, ждал каких-то других слов. — Почему ты решил поддержать меня? — спрашивает Йохан. — Мы, мягко говоря, нехорошо расстались в феврале. — Поэтому и приехал, — отзывается Дик. — Что-то мы уже не можем исправить, но если есть шанс — нужно попытаться, правда? — И как же ты собираешься это сделать? Дик, стряхнув пепел, заглядывает ему в глаза: — Ты и сам прекрасно знаешь. — То есть, снова воспользоваться моим разобранным состоянием, споить и трахнуть? — нервно смеётся Кройф. — Интересные у тебя способы, кхм, исправления ситуаций. — Называй это как хочешь, — пожимает плечами Дик. — Но тебе это нужно. Иначе тебя бы тут не было. Ну, в целом, он прав. Кройф понимал, зачем Дик хочет встретиться наедине, и всё равно приехал, будто загипнотизированный им. Дик всегда будет для него особенным — не только потому, что когда-то стал у него первым. Сейчас, когда злоба, отчаяние, тоска и боль накрывают Кройфа сшибающими с ног, парализующими волнами, он захотел оказаться именно рядом с Диком. — Тебя послушать, Дик, — выходит, что я злое зло. — Йохан прикладывается к стакану и с громким стуком ставит его на стол. — С тобой разошёлся самым худшим образом, уже два раза тебя обидел в обмен на твоё доверие. Неескенса растлил и развратил. Ари твоего на поругание ему отдал и сам… — Йохан вздыхает. — Ну, ты понял. Теперь насмерть поссорился по телефону с самым дорогим мне человеком и из-за меня начался раскол в команде. И ты, такой честный, добрый, правильный — ты всё равно меня хочешь? — Кройф, я буду хотеть тебя, даже если ты станешь пить кровь христианских младенцев по утрам и устраивать жертвоприношения по выходным, — вздыхает Дик, выдохнув дым. — Да, я буду тебя ненавидеть, да, буду презирать, буду считать тебя последней тварью — но я никогда не перестану тебя хотеть. Так было все эти годы, пока мы играли вместе в «Аяксе» и мне было страшно смотреть, что ты творишь с людьми. И так будет дальше. Может, это потому, что я знаю тебя настоящего. Другого тебя, с которым ты и сам не особо знаком. И меня именно к этому, другому тебе влечёт. — И чем же он отличается от меня? — интересуется Кройф. Дик берёт паузу, чтобы сформулировать ответ: встаёт, приоткрывает окно, чтобы дым хоть куда-то уходил, и неспешно возвращается к своему стулу, но не торопится сесть. Просто наклоняется к пепельнице и тушит окурок. — Он настолько сильный, — говорит Дик, опершись на спинку стула, — что умеет прощать. — О, — тихо отзывается Йохан. — Да, пожалуй, этому мне ещё предстоит научиться. Дик, взяв бутылку со стола, делает глоток прямо из горла и занюхивает рукавом. Похоже, ему надоели разговоры — или он считает, что Йохану надо переварить его слова. — Вроде воздух уже прогрелся, — говорит он, поставив бутылку обратно, и расстёгивает своё пальто. — Тебе не жарко? Есть немного, но Кройф предпочитает посмотреть, как он медленно снимает пальто, чтобы остаться в свитере и тёмно-серых брюках. — А что у тебя под плащом? — спрашивает Дик. — Обычная клубная одежда, — отзывается Йохан. — Водолазка и брюки. — Покажи, — усмехается Дик, повесив пальто на спинку стула. — Может, сам? — тихо предлагает Кройф, поднимаясь. Вместо ответа Дик направляется к нему: пуговицы плаща Йохан уже расстегнул, Дику остаётся только снять его. Первое соприкосновение губ — Кройф почему-то совершенно не чувствует себя пьяным, хотя его пошатывает, и едва мягкие губы Дика прижимаются к его губам, он сразу вспоминает их первый поцелуй, который был вообще в другой жизни. Тогда было вообще непонятно, кто кого поцеловал — и сейчас тоже… Йохан касается его волос, скользит пальцами вдоль его непривычно длинных прядей. Дик обнимает его, гладит его плечи. Коротко взглянув друг другу в глаза, они продолжают целоваться. Йохан требовательно прикусывает губу Дика, и тот, верно поняв, углубляет поцелуй, добавляет напора и страсти. Кройф, глухо застонав, запускает руку под его свитер, под майку, проводит ногтями по его животу — Дик вздрагивает. — Без следов? — спохватывается Йохан. — Тебе можно, — отвечает Дик, ласково коснувшись его щеки, и быстро снимает свитер вместе с майкой. — Тебе всё можно. Дик стаскивает с Йохана водолазку, кидает её на пол и, властно схватив его за две золотые цепочки на шее, притягивает обратно к себе. Никому, кроме Дика, Йохан не позволил бы такое. Кройф стонет, снова впившись губами в его рот. Дик, погладив его спину, просовывает руку между их телами, чтобы нащупать его сосок. Он касается грубо, болезненно, но Йохан не возражает, это — то, что надо. Дик прикусывает его губу, когда Йохан расстёгивает его брюки и, скользнув ладонью внутрь, начинает гладить его там. В этом отклике Кройф улавливает нетерпеливое «Ну давай же». Быстро оглянувшись, Йохан обнаруживает позади себя диван, тоже закрытый сероватым чехлом. Остаётся только развернуться и толкнуть Дика туда. Опустившись перед ним на колени, Кройф бросает быстрый взгляд на лицо Дика — тот смотрит на него заворожённо, восхищённо, с нежностью и упоением. Усмехнувшись, Кройф стаскивает с него брюки вместе с бельём и обнимает его губами. Алкоголь всё-таки изволил подействовать, потому что события начали смешиваться, а время то ускоряется, то застывает вовсе. Вроде только что Йохан ласкал Дика ртом, а тот отзывался благодарными стонами, гладя волосы Кройфа, — и вот Йохан уже сидит на нём, сжимая коленями его бёдра. Дик, поцеловав его, касается его губ двумя пальцами — и Йохан послушно забирает их в рот. Сверкают желтоватые отблески в глазах Дика, пока он наблюдает за Кройфом, жадно ловя каждое его движение. Дик проталкивает влажные пальцы в его тело, и Йохан, приподняв бёдра, подаётся навстречу, закусывает губу, впуская их глубже. — Как твоё колено, Йохан? — шепчет Дик. — Может, ляжешь? — Заткнись, — отзывается Кройф. Дик, покачав головой, умолкает и не мешает Йохану самому определять, как глубоко и под каким углом входят в его тело пальцы Дика. Больно, и это хорошо. Это именно то, чего сейчас хочется. Упёршись ладонями в спинку дивана, Йохан прижимает губы к губам Дика, целует его так агрессивно и напористо, что Дик забывает двигать в нём пальцами. Йохан обнимает его, и Дик сразу резко толкается в него — глубже, больнее. Кройф стонет, оцарапав зубами его губу. Дик, не дожидаясь его согласия, обхватывает его обеими руками, сбрасывает с себя, валит на диван — и Йохан не сопротивляется, позволяет ему устроиться поудобнее, позволяет войти. Пламя свечи обрисовывает вокруг пышной шевелюры Дика загадочный желтоватый ореол, его лицо едва различимо в темноте, зато его тяжёлое дыхание слышно очень хорошо. Йохан принимает его в себя глубже, пытается зажать себе рот ладонью, чтобы не шуметь, но Дик сразу же убирает его руку — значит, хочет слышать. Чем больше физиологического удовольствия накатывает, тем дальше уплывает сознание. Йохан уже с трудом понимает, где он, кто с ним, почему дует из окна, приятно охлаждая разгорячённую кожу. Он только чувствует, что в нём набухает, нарастает нечто тугое, тяжёлое, и вот-вот оно лопнет, и сначала ему кажется, что это про физиологию, но нет. Он чувствует на щеке мокрое и успевает удивляться, что вспотел в прохладной комнате, а это, оказывается, слёзы — Дик вытирает их, чуть притормозив, шепчет беспокойно: «Всё в порядке, Йохан?» Нет, ничего не в порядке, и никогда уже в порядке не будет, но это слишком сложно выговорить, поэтому Кройф, с трудом преодолев спазм в горле, выдыхает: — Прости. — Что? — изумлённо переспрашивает Дик. — Прости, — повторяет Йохан, зажмурившись. — Прости меня. Толкнувшись бёдрами навстречу Дику, он требует продолжать, и Дик, очнувшись, продолжает — но после такого его надолго не хватает. Через пару мгновений он уже лежит на Йохане, собирая губами слёзы с его щёк, ловя его еле неслышное «Прости», которое Кройф повторяет снова и снова, беззвучно, чувствуя, что с каждым разом ему становится всё легче и легче, и Дик что-то отвечает, но Кройф уже не разбирает его ответов. Дик вовремя спохватывается и, пока ещё не всё потеряно, быстро спускается поцелуями по груди и животу Кройфа к его бёдрам — Йохан, выгнувшись, подаётся навстречу его рту, и совсем скоро всё заканчивается. Остаётся только их тяжёлое дыхание, запахи их тел, жёлтое пятно от свечи на белом потолке и чуть-чуть покачивающийся от ветра белый чехол люстры, похожий на кокон огромного насекомого.       Йохан сползает с Дика и валится рядом на кровать, пытаясь выровнять дыхание. Дик, не в силах пошевелиться, тянет руку к тумбочке за салфеткой, чтобы вытереть собственное семя с живота. — Это было уже лучше, — говорит Дик, глядя в потолок. — Чем когда нам было по восемнадцать-девятнадцать? — сбивчиво смеётся Йохан. — Да, определённо. — Да. — Швырнув салфетку на тумбочку, Дик перекатывается на бок. — Чёрт, Йохан, я даже не думал, что будет так. Кройф молча улыбается в ответ. Кровать в спальне широченная, роскошная — Дик жестом фокусника сорвал с неё чехол, под которым оказалось свежее бельё, и стало понятно, как хорошо он продумал будущую безумную ночь. Правда, наверное, даже в самых смелых фантазиях Дика не было того, что получилось на самом деле. Ван Дайк придвигается ближе, чтобы поцеловать; Йохан охотно ловит его губы своими и отвечает на его медленный, нежный поцелуй. Дик обнимает его, и Йохан закидывает ногу на его бедро. Получилось так привычно, будто они лет десять как любовники. — Зачем ты эти цепи под водолазкой таскаешь? — интересуется Дик, приподняв кончиком пальца цепочки на его шее. — Их же не видит никто, какой смысл. — Я их просто не снимаю, — отвечает Йохан, заправив ему за ухо прядь. Очень хочется курить, но мысль о том, что придётся идти в гостиную за сигаретами, навевает ужас. Это слишком далеко и слишком тяжко. Лучше и дальше лежать здесь с Диком и наслаждаться, понимая, что, если сейчас коснуться его задницы — можно измазать пальцы в тёплом семени Йохана, вытекающем из его тела. А ведь если бы Кройф не оттолкнул тогда Дика — может, они притёрлись бы друг к другу, даже будучи совсем юными и неопытными, сгладили бы все углы и остались вместе. Пит продолжал бы быть просто лучшим другом Кройфа. Может, Йохан и не женился бы, если бы понял, какое сокровище у него в руках. Не встретил бы Кора Костера, не загорелся бы идеей перейти в заграничный клуб. Дик не полюбил бы Ари. Кройф не сошёлся бы с Неескенсом. Дику не пришлось бы уезжать из Амстердама в Ниццу… И сейчас Кройф и Пит были бы по-прежнему лучшими друзьями, «Аякс» не был бы на грани раскола, а эта ночь была бы просто одной из многих, которые Йохан и Дик проводили бы в своей квартире. Может, Кройф тогда всю жизнь себе перекорёжил. Но кто знает, может, вообще рождаться не стоило — накуролесил, так накуролесил. Теперь надо разбираться с тем, что есть. — А дома ты чего сказал, где ночуешь? — помолчав, спрашивает Дик. — У Неескенса, — вздыхает Кройф. — А если жена ему позвонит? — Он скажет, что я у него и уже сплю. Он всегда так говорит, если Данни ему звонит. — То есть, ты его заставляешь все твои похождения прикрывать? — изумляется Дик, приподнявшись на локте. — Кройф, какая ж ты невероятная хитрая жопа. Честное слово. — Он сам предложил, — бурчит Кройф. — Ясное дело, он сам предложил! Да он тебе звезду с неба предложит, лишь бы стать для тебя незаменимым, уникальным и непогрешимым! — Дик тяжело вздыхает. — Я тебя очень прошу. Будь с ним аккуратнее. У него никого нет, кроме тебя. Если ты ему причинишь страдания, которые он вынести не сможет, — боюсь, что твой Прекрасный принц уничтожит всё живое на Земле. Это пока он свою боль на Ари вымещает, если верить твоим словам… — Ари тебе, конечно, ничего подтверждать не стал, — понимает Кройф. — Он будет молчать, потому что уверен, что я с вами ничего не сделаю, а ему тут дальше жить, так зачем обострять. А без его слов я тебе ничего не предъявлю, потому что — уж извини за откровенность — никогда не смогу тебе доверять, как бы хорош ты ни был в койке. — Дик хмуро вздыхает. — Так вот, Йохан, я умоляю тебя. Береги Неескенса. Пылинки с него сдувай. Носи его на руках, напоминай постоянно, что ты его любишь, что ты с ним навсегда, до самой смерти. Иначе конец света настанет, ему терять нечего. Ты сам-то понимаешь, в какие обстоятельства себя загнал? Это ж не человек, это граната без чеки! Одно неловкое движение — и взрыв. — Я тебя понял, — отзывается Йохан. — Подумаю над тем, что ты сказал. А теперь можешь перестать выносить мне мозг? Я к тебе приехал, чтобы мне стало хорошо… — Нет уж, Кройф, не обманывай себя, — усмехается Дик, погладив его по щеке. — За «хорошо» ты ездишь к Неескенсу. Он тебя обласкает, рядом свернётся и замурлычет. Со мной, извини, такое не прокатит, и ты это прекрасно знаешь. Я тебе вынесу весь мозг, а ты мне за это скажешь большое спасибо. Потому что этого тебе и нужно. Остальные либо от тебя зависят, либо что-то от тебя хотят, и говорят только то, что приведёт тебя к нужным им выводам. Раньше единственным человеком, который мог тебе открыто высказать кучу неприятных вещей, был Пит. Ты его потерял. Но в данный момент у тебя есть я. Да, это всего на одну ночь, но, надеюсь, хоть чем-то помочь смогу. — Наглый ты, — улыбается Йохан. — Скажешь, что я не прав? — Ты прав. — Ну вот. — Дик подгребает его к себе поближе и нежно целует его лицо — лоб, брови, веки, нос… — Так что слушай. Недолго осталось. — Ты меня простил? — шепчет Йохан, закрыв глаза. — Давно уже, — вздыхает Дик. — И то, о чём в феврале говорил, что никогда не простишь? — Придётся даже это простить, Кройф. Наверное, ты и в самом деле не ведал, что творил со своим Прекрасным принцем. Вряд ли ты хотел создать такое оружие массового поражения… Йохан обнимает его и, закрыв глаза, просто замирает рядом с ним, слушает биение его сердца. — Твоя очередь, — напоминает Дик. — Да, — шепчет Йохан. — И я тебя простил. — Вот видишь, — Дик целует его в макушку, — не так уж это и сложно. Да. Наверное, это легче сказать, если это последняя встреча, если утром они расстанутся навсегда. Холодная, безликая квартира, где они провели великолепную ночь, исчезнет для них, Дик продаст её новым хозяевам. И эта история испарится, когда взойдёт солнце. Они больше никогда друг друга не увидят, не заговорят друг с другом. Никто не сможет напомнить о том, что было сказано тут. — Теперь я готов тебя отпустить, — тихо говорит Дик. — Это было хорошее прощание. Спасибо. — И тебе, — отзывается Йохан, уткнувшись ему в тёплую ямочку между плечом и шеей. Удивительно: в эту секунду Кройф чувствует себя странно и неуместно счастливым.