Богами становятся

Барселона, осень 1974 – Ладно, я домой. – Кройф, торопливо сделав последнюю пару затяжек, выбрасывает окурок в урну. – Заедешь завтра? – Может, лучше ты ко мне? – подмигивает Йохан Второй. – У тебя места мало, куда мы денем Марианну? – А у тебя дети орут, – смеётся Неескенс, привалившись к стене. – Слушай, я хочу по-человечески, долго, нежно, в нормальной кровати. Давай квартиру всё-таки снимем, я займусь. – Палево, – хмурится Кройф. – Нас тут каждая собака знает, сразу весь город начнёт обсуждать, где и когда нас видели. – Да и чёрт с ними, – морщится Неескенс, смахнув воображаемую пылинку с его плеча. – Тебя это что, волнует? Их разговор прерывает тот самый перуанец Уго Сотиль, занявший место Неескенса в списке легионеров прошлой осенью. Ему снова делают испанское гражданство, но Мадрид затягивает процедуру, насколько может. Не всё гладко и у Неескенса с получением лицензии игрока – но, как только он её получит, уже Сотилю придётся уступать Неескенсу место в составе, если к тому времени он не станет гражданином Испании. «Наверное, я ему сейчас не особо симпатичен», – мысленно усмехается Йохан Второй, отвернувшись. Йохан Второй не понял, что Уго быстро протараторил Кройфу, и ответ Кройфа полностью понять не смог, хотя Йохан Первый говорит очень чётко и внятно, не глотает по полслова, как испанцы и каталонцы. Неескенс готовился к переезду, учил язык, как мог, но пока очень хреново понимает местных, и его, как и Кройфа на первых порах, спасает только английский. Кройф утверждает, что выучил испанский в основном благодаря общению с Уго – они оба только-только приехали в Барселону и обоим были срочно нужны друзья на новом месте, зато у Сотиля хотя бы языкового барьера не было, он и так испаноговорящий. Быстро попрощавшись с Уго, Кройф поворачивается к Йохану Второму: – В общем, давай пока так: завтра бери Марианну и приезжайте вместе к нам. – Йохан Первый ласково касается волос Неескенса. – Девочки будут обсуждать, какие мы с тобой плохие мужья, – а мы отлично проведём время. А там решим насчёт квартиры и насчёт всего остального, ладно? – Ладно, – улыбнувшись, сдаётся Неескенс. – Договорились. – Тогда до завтра. – Йохан Первый, обдав его запахом табака и парфюма, касается губами его щеки. – Аста, как говорится, маньяна. – Ага, – смеётся Неескенс, поцеловав его в ответ. В Барселоне Кройф стал намного щедрее на ласку – охотно обнимает и целует Неескенса при всех, это тут ничего, это тут так общаются, и на них никто косо не смотрит. А ещё они могут при одноклубниках сказать друг другу что угодно на родном языке – и их никто не поймёт. Это забавно. Они расходятся по своим автомобилям и направляются по домам, – Кройф коротко просигналил на прощание, свернув на боковую улицу, а Неескенс остался скучать в заторе, он ещё не проложил обходные маршруты до своего дома и пробирается прямыми углами по основным магистралям, которые было нетрудно запомнить. Ритм барселонской жизни кажется бешеным, время летит, как сумасшедшее, будто он только вчера приехал. Сезон 73/74 дался Йохану Второму гораздо легче, чем представлялось в сентябре, когда он провожал Кройфа в Барселону. В «Аяксе» была нездоровая атмосфера, было немало конфликтов и стычек, но с Неескенсом было тяжело ругаться из-за его хладнокровия и полной безучастности: на оппонента он смотрел, как на говно, и кому-то этого уже хватало для бесславного отступления, а других осаживали могучий Крол и шустрый Джонни. Некоторые, наоборот, пытались добиться расположения Йохана Второго, видя в нём нового лидера команды. Он их не отталкивал, но и не приближал к себе, как Рууда и Джонни, общался с ними как коронованная особа с подданными. Кайзер делал вид, что Неескенса не существует, и никогда не разговаривал с ним. Кнобелю приходилось поломать голову над тактикой, чтобы они как можно реже соприкасались на поле. Но в целом это было не так страшно, как казалось. У Йохана Второго были причины всё это терпеть и были силы выдержать, чтобы дождаться своего рейса в Барселону. Как ни странно, Кройф сдержал слово: часто звонил, приезжал – и, разумеется, всегда сваливался, как снег на голову. Неескенс пробовал обижаться: «Ты меня что, проверяешь?» – но Кройф утверждал, что у него просто слишком безумный темп жизни, чтобы успевать предупреждать о своём приезде. К счастью, в его контракте с «Барселоной» был пункт, позволяющий ему летать в Голландию в любое время, когда этого будут требовать семейные обстоятельства, и пропускать любые матчи вне зависимости от их важности, а Неескенс был для него весомым семейным обстоятельством. Осталось только смириться. Йохан Второй тоже приезжал к нему, как только появлялась возможность, но всегда предупреждал, чтобы они случайно не проследовали встречными курсами и не оказались в разных городах. Данни наблюдалась в Амстердаме в той же клинике, у тех же врачей, с которыми рожала двух дочек. Йохан Первый, естественно, должен был находиться рядом с ней во время родов. Это был тревожный период – до матча с мадридским «Реалом», главного противостояния сезона, оставалось всего-ничего, и тренер «Барсы» Ринус Михелс попросил Кройфа как-нибудь ускорить процесс появления ребёнка, чтобы к 17 февраля Йохан успел приехать в Мадрид и выйти на поле «Сантьяго Бернабеу» в матче против «Реала». Домашнюю игру с «Реалом» осенью Кройф и так пропустил – на тот момент у него не было лицензии игрока, и результатом того матча стала нулевая ничья. Кройф подошёл к вопросу ответственно, и 9 февраля Данни сделали кесарево. Было холодно, ветрено и уныло, Неескенс, Крол и Джонни сидели в машине снаружи и нервничали, пока Кройф не выбежал из дверей роддома с бутылкой спирта и воплем: «Аааааа, это мальчик!». Ночевал он после этого, само собой, у Неескенса, счастливый и пьяный, а на следующий день, повидав сына, задумчиво сказал: «Что-то он на нас с тобой похож больше, чем на Данни». – «Ей только не ляпни такое», – буркнул Неескенс, пытаясь скрыть улыбку. Мальчика назвали Йорди – это имя главного каталонского святого, хранителя Барселоны. Каталония плакала от радости и умиления, авторитет Кройфа вырос в два раза, хоть и так упирался в небеса, а Мадрид, разумеется, ещё сильнее разозлился: называть этим именем детей во франкистской Испании, где под запретом даже каталонский язык, было строжайше запрещено. Как Кройф продавил бюрократов, чтобы мальчика зарегистрировали в Испании именно под таким именем, а не как какого-нибудь Хорхе, – это была отдельная история и отдельный подвиг, которым Кройф очень гордился, и про который благодарные каталонцы сложили немало легенд. Никому, кроме Кройфа, такое было бы не под силу. Впрочем, и продать за немалые деньги одной газете эксклюзивное право напечатать фото новорожденного тоже мог только Кройф. Но намного больше легенд, преданий, песен и стихов сложили о победе «Барселоны» над «Реалом» 17 февраля. Разгромить своих главных противников на вражеском стадионе в столице франкистской Испании со счётом 5:0 – это было невероятно. Кройф забил два мяча из пяти, а остальные три были забиты при его активном участии. Йохан Второй смог вырваться из Амстердама, прилететь в Мадрид – и точно знает, что эту игру он никогда не забудет. «За 90 минут Кройф сделал для каталонского народа то, что целый отряд политиков не сделал за многие годы», – написали об этом в газете «Нью-Йорк Таймс». И это чистая правда. Футбол – национальная идея Каталонии, стадион «Камп Ноу» – единственное место, где разрешается говорить по-каталонски, менеджер «Барселоны» Арман Карабен – член подпольной антифранкистской организации, которого чудом не арестовали во время облавы осенью, в день дебюта Кройфа. Йохан Первый теперь то ли новый каталонский святой, то ли неофициальный лидер Каталонии, но что-то типа того, определённо. Тут его зовут «Эль Сальвадор», «Спаситель», и это вполне логично: его инициалы, JC, очень удачно совпадают с инициалами Христа. Ночь после победы над «Реалом» Йоханы тоже провели вместе, в роскошном люксе того же мадридского отеля, где в номерах подешевле остановилась команда, – Неескенс забронировал его заранее. Не спали ни минуты и чувствовали себя совершенно счастливыми. Деньги Кройф по-прежнему зарабатывал баснословные – спасибо Костеру. По самым скромным подсчётам журналистов, с учётом платных интервью, рекламы и прочих маленьких радостей выходило около 20 тысяч долларов в неделю. В Барселоне к этому не так лояльно относились, как в Амстердаме, поэтому периодически приходилось делиться или делать добрые дела. Йоханы виделись и на матчах сборной, хотя Кройф прибывал на них поздно, либо за день до матча, либо вообще в день игры, и толком побыть вместе им не удавалось. Кройф, честно говоря, вообще забил бы на сборную, если бы не 60 тысяч гульденов премиальных за каждый матч в отборочном цикле Чемпионата мира. Сборная ворчала, что Кройф нарушает дисциплину и не даёт команде нормально сыграться, Кройф злился: из Испании ему приходилось добираться очень долго и неудобно, особенно если игра проходила в какой-нибудь восточноевропейской глуши, поэтому он тупо не успевал. Но всё равно он оставался капитаном сборной, и тут его авторитет никто не мог оспорить. Ведь сборную, как и «Барселону», возглавлял Ринус Михелс, с которым у Кройфа были хорошие отношения, а штаб сборной Нидерландов, как это ни парадоксально, был теперь в Барселоне. Михелс делал ставку именно на дуэт Кройфа и Неескенса, а Кайзер остался не у дел. Летом он сыграл только в одном матче на Чемпионате мира 1974. Остальные ему пришлось смотреть со скамейки. Во время Чемпионата Михелс сменил свой прежний авторитаризм на полностью доверительный подход: он не запирал игроков на базе, разрешил им привезти на базу свои семьи, не запрещал общаться с прессой. Немецкие футболисты, например, вынуждены были тратить свободное время у игровых автоматов, им было просто больше нечем заняться. Данни на базу не явилась, она была занята сыном, зато Костер приехал – тесть Кройфа как раз работал над трансфером Неескенса в «Барселону». А Марианна мелькнула с Йоханом Вторым перед фотографами, но быстро уехала – ей нужно было готовиться к свадьбе, которую Неескенс решил сыграть сразу по окончании ЧМ-74 в родном Хеемстеде. Вот и получилось, что у Кройфа и Неескенса было что-то больше похожее на медовый месяц, чем на мундиаль. Тем более, что сборная играла блестяще, настолько безукоризненно, что их прозвали «Заводным апельсином» из-за оранжевой формы и потрясающей сыгранности. И так было до самого финала… Неескенс притормаживает возле дома, в котором клуб арендовал для него апартаменты, съезжает на обочину, опасливо оглядывается в поисках фанатов или фотографов – пусть он ещё ни одного официального матча за «Барсу» не сыграл, после Чемпионата мира он настоящая звезда, и приходится привыкать ко всем нюансам такой жизни. Вроде всё чисто. Но, едва он выходит из машины, слышится резкий гудок клаксона. Нахмурившись, Йохан Второй оборачивается: на другой стороне улицы припаркован незнакомый автомобиль. Мужчина, сидящий за рулём, опускает стекло и машет Йохану. – Твою мать! – шепчет Неескенс. Быстро помахав в ответ, он запирает свою машину и спешит к нему. Дик ван Дайк открывает ему навстречу пассажирскую дверцу, и Неескенс ныряет внутрь. – Ты с ума сошёл? – спрашивает он, захлопнув дверцу. – А если нас увидят? А если Кройф узнает, ты понимаешь, что и от тебя, и от меня одни воспоминания останутся? – Я тоже рад тебя видеть, Прекрасный принц, – обезоруживающе улыбается Дик. – Всю ночь сюда ехал и рассчитывал на немного другой приём. – Чёрт. Предупреждать надо, если хочешь красную ковровую дорожку и прочие почести. – Йохан Второй, опустив козырёк, смотрится в зеркало, приглаживает волосы. – Солнцезащитные очки забыл… Подожди секунду. – Возьми мои в бардачке, – пожимает плечами Дик. – И прекращай прихорашиваться, ты и так совершенно неотразим. Неескенс, нервно посмеявшись, открывает бардачок, находит там очки, надевает и только после этого слегка успокаивается. Дик берёт его за руку, сжимает его ладонь в своей – Йохан Второй вздрагивает и шумно вздыхает. – Прошу тебя, поехали отсюда, – шепчет он. – Рядом с моим домом в любой момент может выскочить журналист, сосед, поклонник, и через полчаса вся Барселона будет знать, что я уехал с каким-то незнакомым мужиком. – Слушай, он тут чего, за тобой следит ещё жёстче, чем в Амстердаме? – хмурится Дик, заводя мотор. – Вроде пора успокоиться. Покажи, кстати, я же тебя не видел ещё… после. Йохан, усмехнувшись, показывает ему широкое обручальное кольцо на правой руке. Дик не приезжал к нему на свадьбу, чтобы не привлекать лишнего внимания. – Глазам своим не верю, – вздыхает Дик, погладив его пальцы. – Мой Прекрасный принц вырос, женился, переехал в Барселону… – Поехали уже, – нервно сглотнув, повторяет Неескенс. Его до сих пор в дрожь бросает, едва Дик берёт его за руку или касается его пальцев. – Хорошо, куда? – спрашивает Дик. – Давай куда-нибудь подальше от центра, – предлагает Йохан Второй, – и найдём любое неприметное кафе. Там поговорим. – Ладно, – кивает Дик. – Только ты будешь штурманом, я тут в первый раз. – Ты что, из Ниццы ехал на машине? – косится на него Неескенс. – Нет, дорогой мой. Из Мурсии. Расстояние, правда, почти такое же, как до Ниццы… – В смысле – из Мурсии? – моргает Неескенс. Про Мурсию он знает только то, что этот город тоже находится на побережье Испании. – Чего ты там делал? – Так я теперь играю за «Реал Мурсия», – смеётся Дик, двинувшись вверх по улице. – В Ла Лиге. С этого сезона. Недавно переехал туда, жду вот, пока мне лицензию игрока сделают… А тебе уже сделали, кстати? – Ты охренел? – поднимает солнцезащитные очки Неескенс. – Почему ты не предупредил? Почему ничего не сказал, Дик? – Не хотел по телефону, – подмигивает ван Дайк. – Сюрприз решил устроить. – Вот уж сюрприз так сюрприз, – вздыхает Йохан Второй. – Ну ты даёшь… И почему ты так поступил? – А сам-то как думаешь? – усмехается Дик, не глядя на него. Неескенс может подумать только одно, но не решается поверить, что Дик сделал это ради него. Наверное, так и есть. Надо просто принять всё то, что происходит между ними. Если бы не Дик, Неескенсу было бы гораздо тяжелее пережить год в Амстердаме без Кройфа. Дик появился сразу, позвонил Неескенсу, как только узнал, что Кройф улетел в Барселону, и поддерживал Йохана Второго и дальше. Конечно, у него редко получалось выбираться в Голландию – в марте семьдесят третьего Дик продал свою амстердамскую квартиру и окончательно разорвал все отношения с Голландией. Чтобы приехать на родину, Дику приходилось придумывать что-то невероятное. А Неескенс боялся приезжать к нему из-за страха подставить Дика перед женой, из-за постоянных звонков и внезапных визитов Кройфа в Амстердам – легко представить, как Кройф разозлится, не обнаружив Неескенса там, где он должен быть. И принимать Дика в Амстердаме тоже было рискованно: «доброжелателей» полно, если кто-то увидит – тут же доложит Кройфу, да и сам Йохан Первый может неожиданно явиться. Они виделись буквально несколько раз. Как можно дальше от Амстердама. В Утрехте, где Неескенсу удалось задержаться после выездного матча, в Гауде, где Дик родился и смог поехать туда якобы по семейным делам, в Хеемстеде, куда уехал по семейным делам уже Неескенс. Зато по телефону они разговаривали так часто и долго, что Неескенс и думать не хотел, какие километровые счета за международные звонки получает Дик. Кройф звонил в основном вечером, чтобы не разбудить Данни и детей поздними разговорами, а Дик звонил по ночам – он говорил, что специально сделал отдельный телефон в новом доме подальше от жилых комнат. Его голос, его смех, его шутки и его нежность стали настолько необходимы и важны, что Йохан Второй иногда сам не знал, чьего звонка больше ждёт – Кройфа или Дика. – Куда дальше? – спрашивает Дик, притормозив на светофоре. – Налево, – поглядев по сторонам, отзывается Йохан. – Как ты меня нашёл? Я же адрес тебе не оставлял, только телефон… – Думаешь, тут кто-нибудь не знает, где живёт Йохан Неескенс? – смеётся Дик. – Господи, ты у прохожих, что ли, дорогу спрашивал? – закрывает лицо ладонью Йохан. – Тебя же могли узнать… Только бы до Кройфа информация не дошла… Блин… – Ничего не бойся, – тихо говорит Дик, положив руку ему на колено. – Я же рядом. Йохан давно не видел его таким летним и беспечным, в джинсах клёш, в легкомысленной лёгкой рубашке. Он подстригся короче, чем в том году, но волосы такие же пышные. Прекрасно выглядит. Неескенс каждый раз смотрит на него, как впервые: видятся они редко, а фотографий Дика, кроме общих снимков команды, где лица совсем мелкие, у него нет, и он к новой встрече уже успевает забыть, какой Дик из себя. Интересно, раньше он действительно был не так хорош или Неескенсу все мужчины, непохожие на Кройфа, казались тогда непривлекательными и страшными? Им удаётся найти маленькое кафе, где почти нет посетителей, – заняты всего пара столиков под вентиляторами, в Барселоне пока ещё жаркое лето. Йохан с помощью жестов и адской смеси английского с испанским объясняет выскочившему навстречу камареро, что им надо бы ещё больше приватности, тот каким-то чудом понимает, кивает и ведёт их в уютный внутренний дворик. Там вообще пусто. Расположившись за столиком на террасе, увитой плющом и заставленной цветами, они тупо смотрят в меню. – Ни слова не понимаю, – признаётся Неескенс. – Я тоже, – придвигается поближе Дик. – Но вот это вроде пиво, это вино… – Кстати, хорошая мысль. – Нет, извини, за рулём не буду, – отказывается ван Дайк. – Эти испанцы водят так, будто им права в психушке выдавали, тут быстрота реакции важна. Вот, я помню это слово. Это сок. Кое-как заказав питьё и закуску, они замирают, глядя друг на друга. Дик так близко. Йохан вкладывает свою руку в его ладонь под столом, и Дик гладит его пальцы. – Ты был великолепен на Чемпионате, – нарушает молчание Дик. – «Барселоне» очень повезло, что теперь ты будешь играть у них. – Да, но мы взяли только серебро, – вздыхает Йохан, сжав его руку. – Ты блестяще пробил пенальти в финале, – напоминает Дик. – Лучше бы этого пенальти не было, – морщится Йохан. – В самом начале матча он с нами злую шутку сыграл, повели в счёте – и расслабились, а потом Фогтс выключил Кройфа из игры, повис на нём, и всё, и мы увязли, ничего сделать не смогли… Так стыдно. – Перестань. Тебе идёт серебро – это раз, – подмигивает Дик, – и это не последний твой мундиаль – это два. К следующему станешь ещё опытнее, будешь ещё лучше играть. – Стану старше и медленнее, – ворчит Неескенс, но улыбается. – Ладно, чего мы опять обо мне… Ты как? Почему ты ушёл из «Ниццы»? Что семья? Дик обстоятельно рассказывает: последний его сезон в «Ницце» прошёл не блестяще, он провёл мало матчей, забил мало мячей и решил попытать счастья в Испании. Семья же осталась во Франции, где они решили обосноваться: снова менять страну, подвергать дочку новому стрессу и заставлять учить новый язык было бы слишком жестоко. Дик обещал ездить к ним почаще. – То есть, ты здесь совсем свободен? – осторожно спрашивает Неескенс. – Выходит, что так, – пожимает плечами Дик. – А как твоя свадьба, как жена? Йохан вкратце обрисовывает ситуацию: видимо, Данни честно предупредила Марианну, что к чему, но та прельстилась богатой жизнью и славой будущего мужа. Она заботливая, ласковая и не пытается давить на Йохана, не стремится его контролировать. Умеет считать деньги, создавать уют и вообще, такая образцовая голландская жена. – Видел несколько снимков с вашей свадьбы, – помолчав, говорит Дик, – и вы там совсем не выглядите счастливыми. – Брось, – отмахивается Йохан, хоть Дик и прав. – Для Марианны это было тяжёлое испытание, она вроде и хотела знаменитого мужа, и совершенно не была готова к публичности. Толпы людей, прессы и полиции её испугали. Когда мы в Барселону прилетели, тоже была куча журналистов и интервью, хорошо хоть Кройф нас встретил. – Кстати, она с Кройфом как, ладит? – усмехается Дик. – А, думаешь, если бы не ладила – она стала бы моей женой? – смеётся Неескенс. – Конечно, ладит, она его знает дольше, чем меня. Она же подруга Данни. – Короче, без тебя тебя женили, – вздыхает Дик. – Слушай, а у тебя до неё девушки вообще были? – Нет, – смеётся Йохан. – Крол любезно сводил меня в бордель, показал, чего и как с ними делать. – Представляю, – закатывает глаза Дик. – Вернее, не представляю. И как тебе? – Немного странно, – признаётся Неескенс, – но я уже привык. В общем, тут всё в порядке, не волнуйся. Мне бы всё равно пришлось. Рано или поздно. – Было бы лучше, если бы ты выбрал её сам. – Ладно тебе, – отмахивается Йохан. – Мы, знаешь ли, не в средневековье живём. Если будет совсем лихо, всегда можно развестись. – Это, дорогой мой, от многих обстоятельств зависит… – качает головой Дик. Из разговоров с Диком в течение прошедшего года Йохан понял, что Дик в курсе, как Неескенс обошёлся с Ари, – но казалось, что он только огорчён и вовсе не злится на Йохана Второго, хотя стоило бы. Дик намекал и на то, что ему известно о дневнике Неескенса и о том, что Неескенс в нём написал о последней встрече с Диком перед его отъездом в Ниццу. Кто мог Дику рассказать, кроме Кройфа, Йохан не представляет, но вообразить Кройфа, откровенничающего с Диком, тоже трудно. Можно предположить, что Йохан на самом деле ничего не знает об отношениях Дика и Кройфа… но эту мысль Неескенс старается не додумывать до конца. Уж очень от неё некомфортно. – Где твой мотоцикл, кстати? – вдруг спрашивает Дик. – Здесь, – улыбается Йохан, погладив его ладонь. – Но пока побаиваюсь на нём ездить по Барселоне. Слишком непредсказуемый трафик. Хотя знаешь… с тобой я бы прокатился. Дик сжимает его руку и кивает. – Только разведаю тут самые красивые места… – добавляет Йохан. – Пока не до этого было. Данни, кстати, очень довольна, что я приехал. Кройф ухитрился прикупить себе байк и завести тут друга, грёбаного чокнутого индейца из Перу – Уго Сотиля. Он бухает, как лошадь, хоть по нему и не видно. Теперь они наводят ужас на всю Барселону. Данни надеется, что со мной Кройф станет поспокойнее. – Какая у вас идиллия, – удивляется Дик. – Помню, вы с Данни были готовы друг друга убить нахрен. – Притёрлись, – пожимает плечами Йохан. – Поняли, что мы уже никуда из жизни Кройфа не денемся, значит, лучше не трепать друг другу нервы. А Данни убедилась, что Кройф может себе и кого похуже подобрать. Она, конечно, никогда меня не будет любить так, как Кайзера любила, но, кажется, привыкла ко мне. – А как сам Кройф? – помолчав, интересуется Дик. – Прошлый сезон был лучшим в его жизни, – вздыхает Йохан – ему до сих пор грустно, что в этот великолепный год он был с Кройфом только урывками, пусть и не пропустил самые важные моменты. – Он разгромил «Реал», привёл «Барселону» к блистательному чемпионству, у него сын родился, и на Чемпионате мира он выступил прекрасно, если не считать финала. Тут его считают живым богом и носят на руках. Чего ещё хотеть от жизни. – И он теперь играет под девятым номером? – Да, здесь с этим строго. Номера чётко по позициям. Но, кажется, ему дополнительная магия для привлечения удачи уже не нужна. – Да, – кивает Дик. – И ещё у него есть ты, не забывай об этом. Ты – тоже важная составляющая его счастья. Йохан, улыбнувшись, отворачивается. Им как раз принесли по стакану сока, есть возможность взять паузу. – Надолго приехал? – тихо спрашивает Йохан, выпустив изо рта соломинку. – На пару дней, на более долгий срок не вырвешься, – отвечает Дик. – Ну да, – кивает Йохан. – Где остановился? – Снял маленькую квартиру, – отзывается Дик, посмотрев на него. – Чтобы в отелях не светиться. Хотел, собственно… – Да, – кивает Йохан – дослушивать не имеет смысла. – Конечно. Блин, мы могли бы сразу туда поехать… – Надо было сначала поговорить, – усмехается Дик, погладив его колено под столом. – Я соскучился по нашим разговорам. – Будто мы бы там не поговорили! – Нет, – качает головой Дик. – Там ты не стал бы тратить время на болтовню. Йохан тихо смеётся, признавая его правоту. Дик молча сжимает его руку в своей, гладит большим пальцем его ладонь, а Йохан смотрит в его глаза, вдыхая аромат его парфюма и представляя, что будет дальше. В тесной комнате жарко, желтоватые лучи раскалённого солнца пробиваются сквозь старомодные деревянные ставни, и кажется, что от них полумрак только гуще становится. Тёплый дощатый пол поскрипывает от каждого шага – почему-то они, не сговариваясь, разулись прямо у дверей, и в комнату зашли уже босыми. Доносится популярная песня из открытого окна по соседству, чуть разбавляя напряжённую тишину. Тикают вразнобой их наручные часы на прикроватной тумбочке – их оба сняли, как только зашли в комнату. О времени думать не хочется. Пальцы Дика перебирают локоны Йохана, губы Дика ласкают его губы, скользят по его лицу, покрывая его поцелуями. Неескенс обнимает его, гладит его руку на своей щеке – и сам никак не поймёт, как ему хочется: максимально нежно, чтобы каждой секундой близости упиваться, или грубо, дерзко, напористо, как это обычно бывало в его фантазиях о Дике. Йохан чувствует, как Дик ласково прикусывает нежную кожу на его шее, и жмётся к нему плотнее, стонет, запрокинув голову. Выскальзывают из петель пуговицы рубашки Йохана, и Неескенс сам нетерпеливо сбрасывает её на пол, едва Дик заканчивает её расстёгивать. – Не спеши, – шепчет Дик ему в ухо. – Я хочу тобой наслаждаться. – А я хочу тебя, – отзывается Йохан, стиснув ткань рубашки на его спине так, что она затрещала. – Всего тебя. Хочу. Дик, усмехнувшись, толкает его на кровать – Неескенс послушно падает на мягкое покрывало. «Я точно не сплю? – думает он, гладя волосы Дика, пока тот целует и покусывает его соски. – Дик действительно здесь, в Барселоне… он приехал ко мне… Он хочет быть со мной… Это как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой». – Ещё, ещё, – просит Йохан, приподнявшись, когда Дик собирается спуститься ниже. Дик продолжает – и Йохан стонет, откинувшись на кровати, зажмурившись от удовольствия. Возбуждение всё нарастает, и от ласк Дика хочется сойти с ума. Это и так сплошное безумие, терять уже нечего. Пальцы Дика расстёгивают ремень его брюк, выворачивают из петли пуговицу, тянут вниз замок молнии, и Йохан, приподняв бёдра, помогает Дику побыстрее стянуть с него брюки, снять трусы. Так восхитительно лежать перед ним совершенно голым, готовым на всё, и смотреть, как он, полностью одетый, опускается перед Йоханом на колени, чтобы… – Да, – выдыхает Йохан, вздрогнув от первого прикосновения его губ и его языка. Сначала он лежит, зажмурившись так крепко, что веки сводит, пытаясь целиком сосредоточиться на ощущениях, потом, не выдержав, приподнимается на локте – хочется видеть Дика, пока он это делает, хочется касаться его волос, его лица. Ему даже ничего подсказывать не надо, он лучше знает, как и что нужно Йохану. Дик продолжает без намёка на усталость, и от одного его взгляда исподлобья в глаза Йохану по всему телу пробегает сладостная дрожь – кажется, что скоро станет так невыносимо хорошо, что Йохан просто умрёт от удовольствия. Тогда он без слов отстраняет Дика, жестом просит его встать и, сев на кровати, быстро расстёгивает его джинсы – пальцы еле слушаются, Дику приходится ему помочь. Нетерпеливо стянув его джинсы вместе с трусами до колен, Йохан забирает его в рот. – Ох, Прекрасный принц, – выдыхает Дик, словно знает наверняка, что Йохан ещё сильнее заведётся, если его так назвать именно в этот момент. Глядя на него снизу вверх, Йохан замечает, как красиво узкие полоски солнца, нарезанные ставнями, ложатся на его тёмные волосы, на его грудь и плечи, и от этого становится ещё приятнее доставлять ему удовольствие. Гладя Йохана по затылку, Дик расстёгивает рубашку. Таким он ещё прекраснее. Придержав Йохана за волосы, Дик несколько раз глубоко толкается в его рот – плавно, медленно – и, судя по глухому стону и закушенной губе, ему очень хорошо. Нежно отстранив Йохана, Дик сбрасывает рубашку, стягивает джинсы и трусы. Приподняв Йохана, Дик рывком скидывает на пол покрывало с кровати, чтобы повалить Йохана обратно на свежие простыни и лечь на него. Йохан с восторгом обнимает его, вдыхает запах его тела, целует его плечи, гладит и царапает его спину – Дик не возражает, он же сейчас типа свободный человек. И Йохан с ним будто бы тоже становится свободным, хотя у него есть намного более крепкие узы, чем те, о которых напоминает кольцо на его безымянном пальце. Сжав его бёдра своими, Йохан отвечает на его глубокий, чувственный поцелуй. Он стонет в губы Дика, пока они трутся друг об друга, теряя рассудок от желания, но хочется ещё хоть немного продлить это сладостное томление – такое вязкое, плотное, густое. Плотское. Кажется, что это именно оно конденсируется на их коже солоноватой влагой, оно пропитывает их волосы, оно выступает над верхней губой Дика мелкими каплями, и Йохан собирает его губами. Но всё, дольше тянуть невозможно. Скользкие пальцы Дика медленно входят в тело Йохана, и так хочется, чтобы его было там больше, ещё больше – Йохан нетерпеливо подаётся навстречу бёдрами, стонет от желанной боли, стонет от того, что Дик наконец-то присваивает его, берёт его, овладевает им. – Тише, тише, – шепчет Дик, целуя его лицо. – Не хочу тебе навредить. – Дик, господи, просто возьми меня, – умоляет Йохан, впившись ногтями в его плечо. И Дик, наконец, делает это. Он мягко переворачивает Йохана на бок, входит в него сзади. Когда-то в телефонном разговоре Дик сказал Йохану, что эта поза ему очень нравится, она эротичная, удобная и целоваться можно. «Я бы хотел тебя так», – тихо добавил Дик, и Йохан до самого рассвета не мог уснуть, представляя себе это в подробностях. А теперь это происходит, и Дик движется в нём, целует его лицо, их губы соприкасаются, их дыхание смешивается, и рукой Дик ласкает его член, доводя остроту ощущений до предела. Это восхитительно. Йохан смотрит ему в глаза, стонет в его губы, Дик крепче прижимает его к себе, глубже толкается в него, и Йохану хочется, чтобы это никогда не заканчивалось, чтобы были только они и этот восторг. И всё. И даже кончают они почти одновременно – Йохан раньше, потому что Дик настойчиво и ритмично ласкал его, намеренно делая это чуть медленнее, чем трахал его. И, когда Йохан, громко застонав, плотнее сжимает его в себе, тёплое семя Дика тут же изливается в его тело. Всё. Дик, выпустив его, валится на спину. Йохан, чуть отдышавшись, переползает к нему и замирает, уткнувшись в его плечо. Дик обнимает его, и Йохан целует его кожу, покрытую липкой влагой, жадно вдыхает его запах, свой запах, запах их секса. – Удивительно, – шепчет Йохан, когда к нему возвращается способность говорить. – Что? – спрашивает Дик, повернувшись к нему. – Мы теперь одно. Вот что удивительно. – Неескенс смотрит ему в глаза. – Я это чувствую. Дик, улыбнувшись, крепче прижимает его к себе. – Да, – тихо говорит он. – Я понимаю. И тоже чувствую. Йохан укладывает голову ему на грудь, слушает, как постепенно выравнивается и успокаивается биение его сердца. – Ты второй человек в моей жизни, которого я по-настоящему захотел, – сообщает Неескенс, отдыхая на плече Дика. – А остальные? – спрашивает Дик, перебирая его волосы. – Там были другие причины, – расплывчато формулирует Йохан. – Дело было не в желании. – И какие же причины связали тебя и Ари? – интересуется Дик. – Обязательно сейчас об этом? – хмурится Неескенс, приподняв голову. – Да, – отвечает Дик. – Нам всё равно рано или поздно пришлось бы это обсудить. Момент оптимальный. Просто ответь – я же не наезжаю на тебя и не собираюсь тебя за это осуждать. Но, как ты правильно сказал, мы теперь одно, и мне надо знать. – Он напоминал мне о тебе, – глядя ему в глаза, говорит Йохан. – Вот и всё. И он пришёл ко мне по тем же причинам – только со мной он мог вспомнить тебя. Я и он были твоими самыми близкими людьми в «Аяксе». И после того, как ты уехал, нам было тяжело смириться с тем, что тебя с нами больше нет. – О господи, – вздыхает Дик. – Ладно, принимается. Надеюсь, Кройф вас случайно застал, ты это не подстроил? – Конечно, случайно. – Неескенс отворачивается. – Но это, наверное, была моя вина. Откуда ты знаешь, тебе Ари рассказал? Дик молчит, глядя в потолок. – Если уж мы решили всё выяснить, давай идти до конца, – помолчав, говорит Йохан. – Мне бы очень хотелось знать наверняка, что ты со мной не потому, что я напоминаю тебе о Кройфе. – Нет, – резко отвечает Дик, переведя взгляд на него. – Не поэтому. Я с тобой, потому что люблю тебя. Если бы не дочка, бросил бы всё и в семьдесят втором году сбежал бы не в Ниццу с семьёй, а с тобой – куда угодно. Увёз бы тебя от Кройфа, и всё. – Круто, – вздыхает Йохан. – Но ты так и не ответил, откуда ты всё узнал. – У нас с Кройфом была долгая беседа, когда ты пригнал его ко мне в Ниццу, сказав, что ты там прохлаждаешься, – отвечает Дик, коснувшись его щеки. – Он хотел меня убить нахрен. Потом отношения выясняли. Кстати, зачем ты это сделал? – Чтобы поссорить его с Кайзером, понятно же. – Молодец, получилось, только ты ещё и «Аякс» развалил в итоге. – Я Кройфа в «Барселону» привёл и свой трансфер сюда обеспечил, – возражает Неескенс. – Предпочитаю смотреть на это так. Я свои задачи решал, Дик. Тебя тогда рядом не было, посоветоваться было не с кем. Делал как считал нужным. Кстати, а про дневник Кройф тебе тоже рассказал? – Это было главным пунктом в его обвинениях, – невесело усмехается Дик. – И ты на меня не злишься за это? – уточняет Йохан. – Иди ко мне, – шепчет Дик, зацепив пальцем его золотую цепочку на шее. Неескенс послушно подползает поближе, и Дик прижимает губы к его губам. – Как я мог за такое на тебя злиться, Прекрасный принц? – тихо говорит он после долгого поцелуя, пригладив мокрые от пота волосы Йохана. – Мне было приятно, что ты хотел меня так же, как я тебя. – Но тогда ты мне отказал, – напоминает Неескенс. – Ты принадлежал ему, – отзывается Дик. – А сейчас что изменилось? – тихо спрашивает Йохан, наклонив голову. – Я всё так же ему принадлежу. – Нет, – возражает Дик, приподнявшись на локте. – Теперь ты самостоятельный и взрослый молодой человек. Ты год прожил без Кройфа в Амстердаме, ты сам принимал решения, и то, что ты по-прежнему с ним, – уже твой сознательный выбор. – Честно? Я не замечаю разницы, – пожимает плечами Неескенс. – Вспомни, когда мы виделись в Голландии, ты одновременно боялся, что нас увидят, и боялся остаться со мной наедине – вдруг Кройф узнает. Я в каждом городе находил апартаменты, где мы могли побыть вдвоём, а тебе было страшно туда со мной пойти. Ты предпочитал разговоры в маленьких кафе, словно хотел, чтобы персонал мог подтвердить отсутствие чего-то криминального между нами, если Кройф их спросит. – Звучит как бред, – вздыхает Йохан. – Но это правда, – отвечает Дик. – Я за тебя боялся, не за себя. – Йохан коротко целует Дика. – Кройф выслал тебя в Ниццу, мог и что похуже с тобой сделать. – Разве? – усмехается Дик. – У меня ничего не изменилось, Кройф – чисто теоретически – всё так же может меня убить, но вот мы с тобой в одной постели, и не за сотни километров от Кройфа, а прямо в городе, который ему принадлежит. Ты согласился пойти со мной сразу, даже не раздумывая. Значит, Прекрасный принц, ты просто не хотел злить Кройфа, пока от него зависел твой переезд в Барселону, правда? А теперь ты уже тут, ты суперзвезда, в тебя влюбляются, в ресторанах просят твой автограф вместо оплаты счёта, – и ты уже ничего не боишься. Ты даже хочешь, чтобы Кройф узнал и приревновал тебя, а то он слишком уверен, что ты никуда не денешься, да? – Дик… – вздыхает Йохан. – Что, скажешь, я не прав? – подмигивает Дик. – За меня говорить легко, но ведь ты сам утверждал, что не в твоих правилах спать с чужим мужчиной, – напоминает Йохан. – Правила – они на то и правила, чтобы их нарушать, – тихо говорит Дик, поигрывая золотой цепочкой на шее Неескенса. – Жизнь коротка. Я бы себе не простил, если бы не сделал этого. Притянув его к себе, Дик целует Йохана – глубоко и страстно, гладит его лицо, зарывается пальцами в его влажные от пота волосы. Господи, ну наконец-то он превратился для Йохана из миража, мечты, абстракции в мужчину из плоти и крови, настоящего, близкого. – Прекрасный принц, – говорит Дик, опрокинув его на кровать и придавив его собой, – я, вообще-то, сказал, что люблю тебя. Может, ты не заметил, но я сказал. – Я заметил, – отзывается Йохан, попытавшись поймать солнечный луч, запутавшийся в тёмных волосах Дика. – И как, не собираешься сделать ответное заявление? – интересуется Дик, поцеловав его запястье. Йохан нервно, прерывисто вздыхает. Конечно, можно спросить его прямо: что, мол, было между тобой и Кройфом, что вас на самом деле связывает, почему Кройф так тебя ненавидит? Неескенс чует – тут что-то нечисто. Но этим Йохан вынудит Дика промолчать или, что ещё хуже, солгать, а если он расскажет правду – станет совсем хреново. Лучше не знать. Лучше просто наслаждаться Диком, пока он тут, рядом, в этой смятой постели, в этой душной комнате, с этим солнечным лучом в волосах. – Я тебя тоже люблю, – шепчет Йохан, коснувшись его щеки. – Ну, во всяком случае, я не знаю, как ещё это назвать. И я счастлив сейчас. Портбоу, май 1976 Заглушив мотор, Неескенс спрыгивает с мотоцикла, снимает шлем и спешит к Дику. – Я уж думал, ты заблудился, – говорит Дик, поднимаясь. – Ещё чего. – Йохан Второй, быстро подбежав к нему, обнимает Дика. – Это же теперь наше место, как я могу тут заблудиться. А ты как, нормально добрался? – На границе чёрте что, будто вообще все французы в Испанию едут, а все испанцы, кажется, во Францию. – Дик отстраняется. – Погоди, дай посмотреть на тебя. Тебе очень идёт, ты повзрослел. Йохан смеётся – они давно не виделись, у Дика ещё не было шансов похвалить его новую стрижку. – Раньше было романтичнее, – вздыхает он, поцеловав Дика. – Ерунда, не в длинных лохмах романтика, – отмахивается Дик, обняв его. – Пойдём, я тебе настоящую романтику покажу. Они вместе подходят к краю крутого обрыва – тут высоко, аж дух захватывает, и отсюда открывается великолепный вид на море, горы и маленький курортный городок на границе Испании и Франции. – Вон там, – указывает Дик. – Вон в том домике я арендовал для нас второй этаж на сегодня и завтра. – Да в котором из них? – щурится Йохан. – С красной крышей. – Они все с красными крышами. Ты мою оптику переоцениваешь, я без встроенных биноклей в глазах. – Ну вон там рядом плоская крыша, это отель, он закрыт ещё, не сезон, а возле него, где сад… – объясняет Дик, обнимая его сзади. – Ты опять описал вообще любой дом, который я вижу! – смеётся Йохан, гладя его руки на своей талии. – Ох, ну и ладно, потом покажу. – Дик целует его в шею, Йохан послушно запрокидывает голову на его плечо. – Давай перекусим пока, я голодный. Дик уже успел тут плед расстелить и поставить старомодную плетёную корзинку для пикника. – Ага, я тоже не с пустыми руками. Солнце припекает, Йохан снимает плотную куртку, в которой ездит на мотоцикле. Дик вытаскивает из корзинки бутерброды, сок, Йохан достаёт из багажника бутылку вина – теперь Дик знает, что пьяным Йохан водит лучше, чем трезвым. Особенно если это пустая просёлочная дорога, а у него байк вместо машины. Пару минут они сосредоточенно жуют, разглядывая открывшуюся им панораму. Дик разливает вино по одноразовым стаканчикам. – Поздравляю, – говорит он, салютуя Йохану. – Ты стал лучшим игроком года в Испании. Такое не каждый день бывает. – Это просто благодарность за то, что я быстро выучил испанский, – кокетливо смеётся Йохан, и они выпивают. А потом Дик начинает расспрашивать, что да как, и Йохану приходится отвечать. Он провёл в Барселоне уже два сезона, и ни один из них, увы, не был похож на тот первый, блистательный сезон сразу после явления Кройфа каталонскому народу. Сначала Неескенсу пришлось долго ждать лицензию игрока. Получив её, он долго и с удивлением привыкал к тому, что судьи в Ла Лиге далеко не всегда были объективны – каталонскую бунтарскую команду часто засуживали, принимали решение не в их пользу в спорных моментах и откровенно закрывали глаза на нарушения их соперников. Кройф на правах капитана ввязывался в каждую стычку, срывал голос, бесился – вывести Йохана Первого из себя проще простого, он очень уж импульсивен и эмоционален. Иногда Неескенсу и другим одноклубникам удавалось его оттащить от арбитра, иногда они не успевали – и тогда случалось чёрте что. Например, в день, когда сыну Йохана исполнился год, «Барселона» играла с «Малагой» на выезде, и второй гол игрок «Малаги» забил рукой. Судья упорно не желал этого видеть, Йохан отстаивал свою точку зрения, и за это получил предупреждение, а потом и удаление. Возмущённый Кройф с поля не ушёл, пока его не вывела полиция – то ещё было зрелище. Телеповтор показал, что Йохан Первый был абсолютно прав, но дисциплинарная комиссия всё равно заставила его пропустить следующий матч. Разумеется, Кройф был в гневе. Вся спортивная пресса Барселоны была на его стороне, но мадридские журналисты снова начали на него нападать – они атаковали его и после инцидента 24 марта 1975 года, когда в матче с «Атлетико Бильбао» один из игроков противника ударил Кройфа кулаком в челюсть, и Йохан потерял сознание на минуту. Тогда они утверждали, что Йохан Первый играл на публику, и тут обвиняли его в драматических эффектах и желании превратить матч в своё сольное шоу. Кройф с тех пор с мадридскими журналистами попросту перестал общаться, передав им, что они мудаки, через прессу Барселоны. Естественно, любить сильнее его в Мадриде после этого не стали. В общем, сезон 74/75 не удался. «Барселона» проиграла девять выездных матчей подряд и уступила чемпионство «Реалу». Но это было только начало… – Ты не приехал на похороны Нико Рейндерса, – говорит Йохан, щурясь от солнечного света. – Да, занят был, работал, – вздыхает Дик, наливая ещё. – И не люблю похороны… А вы ездили? – Кройф – нет, я – да. – Вы с Нико вроде не дружили. – Так, приятелями были, – пожимает плечами Неескенс. – Жаль его. Всего двадцать восемь лет. Они играли вместе в «Аяксе» только один сезон – вместе выиграли Кубок чемпионов, но Йохан знал Нико и до этого. Не особо близко. Они вместе ходили в кино на «Гибель богов» Висконти в тот день, когда Неескенс впервые увидел живого Кройфа. – У него были проблемы с сердцем, он же и футбол из-за этого бросил. – Дик передаёт стакан Йохану. – Давай помянем его, что ли. В двадцать восемь умереть от сердечного приступа – совсем обидная судьба. И это была первая смерть сверстника Йохана, поэтому такая новость его немного прибила. Этот сезон, 75/76, оказался ещё хуже. В мае 1975 года тренер Ринус Михелс покинул Барселону – им с Кройфом стало трудно работать вместе. Как только энергия побед перестала придавать им сил, начались ссоры, трения и мелкие конфликты. Всё-таки двум настолько авторитарным личностям вместе тяжело. Руководство клуба наняло новую звезду, Хеннеса Вайсвайлера, немца, который привёл «Боруссию» к кубку УЕФА. Это было худшее кадровое решение. Если с Михелсом Кройф как-то находил общий язык, с Вайсвайлером всё сразу полетело к чертям, они категорически не сошлись характерами, и команда, за два года привыкшая к Кройфу, слушалась его, а не тренера. Кройф привык командовать на поле, вносить в тактику свои элементы, высказывать собственное мнение – для Вайсвайлера такая самодеятельность была неприемлема. Поэтому Кройф постоянно подстраивал ему мелкие пакости на тренировках, превращая их в профанацию, тренер бесился, что так нечестно, а Кройф отвечал, что и не обещал быть честным, – и что ты ему сделаешь, он в другой системе ценностей. Неескенс старался сглаживать конфликты и успокаивать Йохана Первого, но Кройф и его втянул в это противостояние. Во время гостевого матча в Бильбао Неескенс впервые за три года не забил пенальти. То ли нервы сдали, то ли не выспался – поспишь, блин, с Кройфом на выезде. Пенальти категорически не удался, Йохан похолодел, Кройф, пробегая мимо, ободряюще похлопал его по плечу – типа всё в порядке, но какое, нафиг, в порядке, если случилось то, чего не было уже три года. Через двенадцать минут хозяева поля опять нарушили правила, судья назначил ещё один пенальти. Вайсвайлер крикнул Кройфу: «Неескенс слишком нервничает, бей ты!» Но Кройф повернулся к Неескенсу, коснулся его плеча и сказал: «Не волнуйся. Иди и забивай». Йохан Второй, как в бреду, послушался, пошёл к точке и забил гол. Вайсвайлер, само собой, устроил скандал. Кройф потешался, пока он махал руками в раздевалке, а Неескенс был очень расстроен сложившейся ситуацией – в его планы конфликт с тренером не входил, и его взбесило то, что Кройф его откровенно использовал, чтобы обострить ситуацию. Неескенс заявил тренеру, что больше не будет выполнять одиннадцатиметровые, раз Вайсвайлер в него не верит. И повторил это Кройфу вечером, когда тот попытался подластиться и объяснить, что у него и в мыслях не было втягивать Йохана Второго в войну с тренером. «Я только хотел, чтобы ты забил пенальти, реабилитировался и успокоился!» – пылко утверждал Кройф, пока Неескенс угрюмо смотрел в стену. Йохан Второй – главный пенальтист «Барселоны», и его угроза больше не подходить к точке была весьма весомой. Кройф просил, умолял, требовал, злился, уговаривал его поддержать – и в конце концов Неескенс встал на его сторону. Они вместе объявили руководству «Барселоны», что останутся в команде, только если Вайсвайлер уйдёт. Руководство не обрадовалось, но Кройф приносил около тридцати тысяч дополнительных сезонных абонементов ежегодно, благодаря его появлению стадион расширили с 95 тысяч мест до 120 тысяч – и билетов было не достать, а цены на товарищеские матчи с «Барселоной» взлетели до небес – и всё равно лист ожидания на товарняки был огромен, клубы не скупились на такое событие. Неескенс тоже стал к тому времени суперзвездой – по нему сходили с ума девушки, им восхищались мужчины, дети ломились к нему за автографами не меньше, чем к Кройфу. Вайсвайлера уволили в апреле, даже не дожидаясь конца сезона. А чемпионство снова досталось «Реалу». Сейчас обстановка меняется. В команду вернулся отдохнувший от Кройфа и подобревший Михелс. Ещё в ноябре умер диктатор Франко. Испания вздохнула свободно. Молодой король Хуан Карлос не препятствует демократическим изменениям, вклад Кройфа и «Барселоны» в общественные настроения страны трудно переоценить. Возможно, в следующем сезоне будет лучше, но Неескенс чувствует себя усталым и выдохшимся. И не в последнюю очередь из-за того, что Дика больше нет рядом. – С тобой всё было по-другому, – вздыхает Йохан, привалившись плечом к его плечу. – Что ты такое говоришь… – Дик целует его в макушку. – Я же тут. – Нет. – Йохан берёт его за руку, гладит его ладонь. – Как только ты уехал, всё изменилось. В конце прошлого сезона «Реал Мурсия» вылетел из Примеры во второй дивизион, а Дик покинул этот клуб и завершил карьеру игрока. Он вернулся в свой дом в Сен-Поль-де-Вансе и начал свой бизнес – Дик решил стать брокером по недвижимости. Неескенс категорически отказывался понимать и принимать его выбор. Дику было всего двадцать девять лет, сейчас – тридцать, для футболиста это вроде бы не возраст, но Дик считал иначе. – Ты же знаешь, – мягко говорит Дик, прижавшись щекой к его волосам. – Я совсем не гений, я не был и не буду великим, как ты или Кройф. Мне приходилось стараться намного больше, чем вам, чтобы приблизиться к вашему уровню. Тебе пока двадцать пять, ты ещё лёгок и стремителен, а для форварда тридцатник – это много, уже тяжело становится. Не хочу умереть в расцвете лет от сердечного приступа, как бедняга Нико, который себя совсем не жалел и поздно спохватился. Почему ты думаешь, что, бросив футбол, я бросил и тебя? Мы же вместе. Вроде бы да. Они не так часто виделись, и когда Дик играл в Испании – Мурсия далеко, не наездишься, но Дик выкраивал время, и каждый его приезд в Барселону был для Йохана праздником. С Кройфом становилось всё сложнее, всё больше времени Йохана Первого отнимали семья, спорт, реклама, интервью, прочие сопутствующие нагрузки. Всё меньше времени он проводил с Неескенсом – это было уже не как в Амстердаме, когда Йохан Второй был всегда под рукой и всегда готов, просто приезжай и пользуйся. Теперь надо было заранее договориться о встрече, приехать на конспиративную квартиру… И, разумеется, Кройф всё чаще пропадал, забывал, звонил в последний момент и всё отменял, извинялся, а быть виноватым Кройф не любил и постепенно стал просто избегать таких ситуаций, в которых мог виноватым оказаться. «А давай ты ко мне в гости приедешь?» Ну хорошо, Неескенс, конечно, приезжал, и снова приходилось довольствоваться быстрым сексом в ванной. С Диком всё было совсем иначе. Они пропадали с радаров вместе, проводили много часов в очередной тесной квартирке, где слышалась музыка от соседей, крики детей и лай собак со двора. Там времени не существовало, там были только они двое. Там была нежность, страсть, любовь. И весь остальной мир пропадал, пока они были вдвоём и наслаждались друг другом. Это помогало выдержать остальное. Конечно, из Франции Дик тоже приезжает. Теперь они встречаются в маленьких приморских городках в Испании – Йохану не хочется плодить доказательства типа штампов о пересечении границы в паспорте, а Дику легко выдумать предлог, чтобы уехать туда. Дик по-прежнему звонит по ночам, смеётся, шутит, говорит ласковые глупости и обволакивающие пошлости, от которых иногда перехватывает дыхание – так ярко представляется то, о чём он говорит. Но Йохан никак не может привыкнуть, что у него теперь совсем другая жизнь, и его мучает почти суеверный страх, что Дик в своей новой жизни его попросту забудет. – Я всегда рядом, – шепчет Дик, обнимая его. – И всегда с тобой буду, даже если ты не всегда меня видишь. Неескенс молчит. Он помнит, что и Кройф не собирается оставаться игроком до самой смерти. Когда в октябре семьдесят четвёртого Пит Кайзер внезапно ушёл из «Аякса», якобы поссорившись с тренером, и завершил карьеру, Кройф обмолвился, что они с Питом очень давно, ещё совсем юными, поклялись уйти из футбола в тридцать один год. И Кайзер, достигнув упомянутого возраста, сразу исполнил обещание. «Ты тоже сдержишь слово?» – тихо спросил Йохан Второй, и Кройф промолчал, но промолчал, скорее, утвердительно, чем отрицательно. С его скрытностью Неескенс научился различать эти два вида молчания. А Кройфу уже двадцать девять, значит, осталось всего два года. Он очень смутно себе представляет, чем собирается Кройф заниматься после завершения карьеры, смогут ли они и дальше быть вместе, как он сам будет выживать без Кройфа, если того не будет рядом не временно, а совсем, вообще, никак не будет. Поэтому Неескенс очень надеется, что Кройф передумает. Как ни странно, к сезону 75/76 в «Аяксе» остался только один из их компании, и это оказался Рууд Крол, который вроде больше всех из «Аякса» рвался. Его Джонни тоже уехал в Испанию – его купила «Валенсия». Ари Хаан ушёл в бельгийский «Андрелехт». И только Крол почему-то остался верен «Аяксу», который предсказуемо ослаб и перестал быть привлекателен для именитых игроков. Может, видит себя продолжателем дела Кайзера. – Мне не нравится твоё душевное состояние, – говорит Дик, поцеловав Йохана в лоб. – Извини, другого нет, – вздыхает Неескенс. – Наверное, я просто устал. – Нет, не просто. Как дела в семье? – Нормально. А что тут ещё скажешь. Марианна ведёт себя как обычно, но, кажется, начинает сомневаться в правильности своего выбора. Йохан догадывается, что жить с ним не слишком легко, что к его холодности и спокойствию трудно приспособиться, что Марианна иногда ждёт от него более эмоциональных реакций, но что поделать – все эмоции Йохана достаются не ей, а Кройфу, игре и иногда Дику, если тот за ними приезжает. Дик грустно вздыхает: – Не хочешь – не говори. – Да знаешь, как-то все вдруг устали, – сообщает Йохан, придвинувшись к нему поближе, – Дик сразу обнимает его сзади, будто хочет спрятать от остального мира. – Кройф откровенно говорит, что его выматывают испанские расстояния и долгие переезды… Чтобы добраться на выездной матч и обратно, нужно около четырёх дней. В Голландии расстояния были совсем другие, и Кройф от этого устаёт, оправдывает этим свою невысокую результативность на выездах: я, мол, не такой богатырь, как Крол, у меня меньше сил, я быстрее выматываюсь. Стал, в общем, упирать на свою хрупкость и уязвимость. Неескенсу эти долгие выезды, наоборот, нравятся – где ещё поживёшь с Кройфом в одной комнате и поспишь с ним нормально в одной кровати. В Барселоне такой роскоши не дождёшься. – И команда грустит, – добавляет Йохан. – Кройф задрал планку в своём первом сезоне, выиграв всё, что можно и нельзя, а без побед и титулов все сразу сдулись. Этот индеец, Уго, пьёт всё, что горит, остальные тоже пытаются отвлечься, кто как может. В том сезоне судейство нас подкашивало, в этом – вражда Кройфа с тренером. Может, хоть в следующем легче станет – хотя я уже с трудом в это верю. – Главное, не следуй примеру этого вашего индейца, – тихо говорит Дик. – Не буду, – смеётся Неескенс, гладя его ладонь на своей груди. – Не переживай. Дик, мягко развернув его лицо к себе, прижимает губы к его губам – Йохан отвечает на его поцелуй. Только одно в этой чёртовой жизни его по-прежнему радует, как впервые, – Дик. Повалив его на спину, Дик ложится на него, раздвигает коленом его ноги, наваливается на него сверху и снова целует, гладит губами его щёки, трётся носом о его нос. Йохан крепко обнимает его. Так хорошо, когда снизу земля, сверху – Дик, кругом тёплый воздух, разогретый солнцем, пахнущий морем и весной. Вот бы всегда так. Чуть приподнявшись, Дик расстёгивает его джинсы, ладонь Дика ныряет внутрь. Йохан вздрагивает от его прикосновений, стонет в его губы. Так хорошо. Шепнув ему: «Расслабься, Прекрасный принц», Дик спускается ниже, и Йохан с благодарным стоном накрывает ладонью его затылок. Солнце светит прямо в глаза, Йохан отворачивается к морю, щурится и видит опрокинутый стакан Дика на синем пледе: тёмно-бордовое вино впитывается в ткань, и оно так похоже на кровь.