счастливый билет

Раннее утро февральского дня. На улице свежо и сухо, отчего в носу неприятно саднит. Колкий воздух наполняет лёгкие словно песок, что появляется настойчивое желание откашляться. У Донхёка шаг уверенный, пусть и немного пьяный. Но на самом деле он не пил и грамма, просто так на него воздействует сонливость, которую даже сладкий кофе (он добавил аж четыре ложки сахара) не смог перебить. Ему в голову пришла чудесная идея, совсем внезапная, как это случается у великих гениев науки, и откровенно бредовая (но это уже выясняется, как правило, после того, как трижды её обдумать). Он тогда, как обычно, отлёживал бока на диване в гостиной перед телевизором. Не то, что бы его сильно занимало шоу про цыплят, но пялить в потолок тупым, бездумным взглядом тоже затея не очень. И всё произошло так быстро, что у Донхёка, кажется, даже искры из глаз пошли — настолько его охватило возбуждение. Он подскочил на месте, принимая сидячее положение, и придвинулся ближе к экрану, пока телевизор гласил ровным мужским голосом: — Мечтаете обогатеть? Купить роскошную виллу на берегу в Италии, или новейший мерседес? Или, быть может, вы желаете жить в своё удовольствие и ни в чём себе не отказывать? Донхёк, смотря в оба глаза так широко, как только мог, приблизился к экрану ещё ближе. — Тогда у вас есть прекрасная возможность осуществить все свои заветные мечты вместе с "Фортуной"! — Возле бодрого, крупнолобого мужчины с почти блестящим подбородком возникла расписная красная надпись "Фортуна". — "Фортуна" проводит чудеснейшую лотерею, в который может принять участие абсолютно каждый, кто купит билет, который вы можете приобрести, кстати, в фирменных магазинах "Фортуна". — Последняя фраза заставила Ли задуматься, встречался ли ему когда-нибудь магазин с таким причудливым названием. — В качестве приза – миллион долларов. Несомненно, Донхёку даже не стыдно признаться в своей меркантильности, такая большая сумма привлекла его внимание. Да ещё как! Он, не раздумывая больше и минуты, вскочил с дивана, положил связку ключей в карман парки и, бросив мимолётный взгляд на уснувшего за рабочим столом Джонни, вышел из дома. Холодный воздух немного, конечно, остудил голову, но отступать, как твердил сам себе Хёк, было уже поздно. Если уж решился, то доведи дело до конца. И даже сейчас, стоя прямо у дверей этого несчастного магазинчика "Фортуна" ему не составило большого труда избавиться от сомнений и неуверенности. В конце концов, терять всё равно нечего. В помещении чуть теплее, чем на улице, потому дышать становится легче. Панорамные окна, белая плитка под ногами со скопившейся меж друг другом грязью, раздражающее гудение ламп и запах замороженных полуфабрикатов — типичный супермаркет у дома. Донхёк даже на мгновение опешил, потому как ответственность за принятое решение обещало вот-вот показать своё лицо, но быстро взял себя в руки, направляясь прямиком к кассе. Он сюда не хлопать глазками пришёл. — Извините, а у вас есть лотерейные билеты? — Хёк понимает убогость своего положения только тогда, когда рядом со своей рукой, что он так удобно положил на кассу, обнаруживает эти самые лотерейные билеты (пропади они пропадом) с этой самой громкой надписью "Фортуна", и с этими самыми кричащими нулями, что, кажется, улыбались Донхёку, скалясь. Но ничего, Донхёк ещё до них доберётся, и тогда посмотрим, кто тут будет оголять клыки. Парень же, что стоял за кассой, ничуть не осуждает, скорее всего, уже привык к людской тупости, и лишь улыбается уголком губ, терпеливо всё же отвечая: — Да, есть. Вам пробить? — Д..да, пожалуйста, — отчего-то вдруг запинаясь. Хотя понятно, отчего. От неловкости и своей же тупости, быть может, от стыда тоже немного, почему нет. Потому Хёк бегает глазами по залу, пытаясь выглядеть как можно более непринуждённо и уверенно. Благо, темноволосый парень не мог видеть, как Донхёк нервно перебирает свои пальцы, играясь с верёвочками на парке. Однако, весь его этот театр, видимо, не срабатывает, и кассир спрашивает у Донхёка, глядя прямо в глаза: — В первый раз? — А? — Решившись наконец взглянуть парню в лицо. А у того оно достаточно приятное и добродушное, можно сказать, мягкое. Круглые, почти щенячьи глаза, острые яблочки щёк и угловатые тонкие брови, чем-то напоминающие собой крылья чайки. — Говорю, в первый раз покупаете лотерейный билет? — А, да, — хочется дать себе оплеуху за такую тугодумность и излишнюю, совсем здесь неуместную робость. — По вам видно, — усмехается брюнет беззлобно. — А вы? — Вдруг спрашивает Дон. И совершенно ни к селу, ни к месту, сам про себя замечает он. — Я имею ввиду, а вы покупали когда-нибудь лотерейный билет? — Нет, — просто жмёт плечами парень. — Мне как-то и не хотелось. — Почему? — Искренне удивляется Хёк. Неужели есть кто-то, кто не мечтает однажды проснуться несметно богатым? — Ну, не знаю. Я как-то не особо верю в эти... — парень крутит в руках билет, скептически его оглядывая, — лотереи... Да и я считаю, что счастье далеко не в деньгах... — Не верите? Так вы же работаете в этой самой "Фортуне", как же вы можете не верить? — Это меня ни к чему не обязывает. Я всего лишь кассир, я и близко не стою к тем, кто на вышках. Поэтому уж не беру на себя присягу о честности этой лотереи. Донхёк фыркает. Когда долгожданный билет оказывается у него, он покидает магазинчик, не говоря больше и слова, зато на уме у него рой мыслей. И, несомненно, где-то там зарождается сомнение. Сомнение в своей правоте и уверенность в правоте другого, но также остаётся приверженность своим принципам, или же, упёртость. Донхёк просто не готов всецело доверять какому-то там парню, предавая себя и свои устои, что он так долго наживал, пусть он и выглядел милым и говорил вежливо. Его расположение ещё надо заслужить, хотя, думает он, хочется этого только ему одному. 2 Зимой сумерки настигают рано, потому шесть часов вечера – уже темнота. А уж девять – почти что ночь. В доме тихо, разве что часы над сервизом тикают, напоминают о том, что жизнь ещё продолжает своё мирное течение. Даже телевизор включать не хочется. Кажется, будто стоит только ему заиграть, как голова тут же взорвётся. Вчерашний билет он, кстати, проверил, и тот был несчастливый. — Ничего страшного, думает Донхёк. — Это лишь первый билет. Было бы нереально выиграть приз с первой же попытки. Во второй раз мне должно повезти. Он ставит бутылку красного полусухого на пол, рядом с ещё одной такой же, но пустой, и решает проветриться (ну, почти). Потому, кутаясь в пространстве ночи, он направляется к тому же самому супермаркету. И только пройдя половину пути, его вдруг настигает мысль, что, вполне возможен такой вариант, что магазин уже не работает. И тогда ему, конечно, придётся принять такой расклад событий, однако пути он своего не прекращает. Если уж начал, то дойди до конца, пусть, может, результат получится противоположным желаемому. Улица темна и широка, и освещает её только жёлтый свет фонарей. Воздух по-вечернему свеж и смирён, хочется впитывать его в себя и впитывать, буквально стать с ним единым целом. Раствориться в нём и продолжить странствие по пустынным улицам, переулкам и берегам, прибоям. Донхёк буквально чувствует шёлк морского песка под ногами. На радость всем пьяным и слабостоящим на ногах (как это удачно Донхёк вписывается сразу во все категории), магазин открыт и преспокойно продолжает свою работу. И уже из-за витрины Хёку удаётся разглядеть этого хорька – парня у кассы. Уж больно он ему не понравился в тот день (или это он себе специально в башку вбивает?). На лицо он, может, и мил, но Донхёку почему-то думается, что за всей этой маской приторно-прилежного мальчика скрывается очередной высокомерный болван. С чего такие домыслы? А потому что Донхёк так устроен, что он во всём видит подвох, какую-то лазейку и оборотную сторону. А всё, что на первый взгляд идеальное и лежит ровно, гладко, чаще всего лишь напускное и ничуть не настоящее. Муляж. Такое Донхёк, наверное, презирает больше всего. Потому что боится купиться. Тишину в магазинчике прерывает захлопнувшаяся дверь и донхёков хлюп – на улице морозы только и бушуют. Брюнет даже не подаёт виду, что слышал какой-то посторонний шум, продолжая и дальше заниматься своими делами. Хёка чужая незаинтересованность подбешивает, но решается ничего не говорить. Лишь берёт с полки на кассе лотерейный билет и пихает чуть ли не в руки парню, сразу же уводя взгляд в сторону, ведь, секундочку, он строит из себя неприступную, ничем не сломимую снежную крепость. Кассир как будто только сейчас замечает ещё чьё-то присутствие рядом, потому на Хёка смотрит с лёгкой досадой, словно совсем и забыл, кто он и где находится. Донхёк же, сучья его сущность, боковым зрением замечает это секундное замешательство и мысленно ликует, но улыбнуться себе не позволяет – ещё рано. — Ты пьян? — Чуть принюхавшись, спрашивает парень. На лице у него ни одной эмоции: ни злости, ни удивления. Говорит, словно по установке какой, и бровью не ведёт. — М, возможно, — Хёк укладывает руку на кассу, принимаясь рассматривать различные брелки и значки. — По какому поводу праздник? — А по какому поводу интересуемся? — Донхёк видит, как брюнет от безысходности кусает губу, и давит в себе желание улыбнуться. — А чем это ты там занимаешься? — Взгляд Хёка пал на раскрытую тетрадь, что лежала прямо под руками парня. Именно в ней он забылся, и потому не заметил донхёков приход. Именно ей он проиграл. Хёк даже немного восхищается ею, как это она, ничего не делая, завлекает в себя так, что весь мир вокруг теряет значение. — Да так, ничего особенного, — брюнет уже было хочет её закрыть и убрать куда подальше, но Донхёк оказывается проворнее и выхватывает тетрадь из чужих рук. — Не жадничай, — дует он губы и принимается листать. Останавливается он на одной из страниц, что исписана особенно сильно, что и понять что-либо удаётся с трудом. Брюнет, видимо, завидев ступор Хёка, хлопает пальчиком по тетради и легко улыбается. — Переверни. — А... — Его щёки готовы сгореть от стыда. Он старается спрятать лицо, утыкаясь прямиком в эту зловонную тетрадь, но кассиру всё равно удаётся заметить пряный румянец на чужих щеках, отчего улыбка вновь касается его губ, но уже шире и искренней. Я держал её вверх ногами всё это время, ну и стыд. — О, — наконец непонятные кляксы и символы начинают складываться в стихи, — это ты сам написал? — Ну, это всего лишь наброски, так что... — Так вот чем ты занимаешься в рабочее время! — Хёк прыскает, — стишки сочиняешь. — Его глаза вновь пробегаются по строкам. — Так ещё и, вау, про свою любовь..? — Мотнув головой, — круто... Хотел бы я сказать... — и ухмыляется, — мда, крепкого твоей девушке терпения, — наконец возвращая тетрадь её законному обладателю, что всё это время, кажется, так и стоял недвижимым столбом. — Понравилось? — С надеждой в глазах. Всё вышесказанное как-то прошло мимо его ушей. На самом деле, весь тот монолог Донхёка был больше похож на непонятное бурчание, потому ему мало, что удалось понять. — Не знаю, — вскинув плечами. Глаза его упорно не хотели смотреть в чужие, что так и ждали их встречи. — Не люблю стихи. — Лжёт. — А, — парень на время застывает, будто бы ища слов, но больше ничего не находит, видимо, и потому замолкает, опустив взгляд куда-то в сторону. Пробивает лотерейный билет и протягивает парню, ненадолго теряясь в воздушных русых волосах и чуть поалевшим от алкоголя (от него ли?) щекам. А затем тихо, едва ли не шепотом говорит: — Надеюсь, в этот раз ты выиграешь, и наконец обретёшь своё счастье. — Ага, — сухо бросает Хёк и спешно уходит прочь, чувствуя, что слёзы уже вот-вот готовы пролиться горячим градом по его (ох, каким красным!) щекам.