счастливый билет

3 Донхёк потерял счёт времени, пока следил за летающей по гостиной мухой. Ранее любимые телешоу не приносят былого удовольствия, и сосед его, Джонни, кажется, навечно застрял в своей комнате. Хёку думается, что он так и обнаружит однажды за столом не своего старого доброго друга, а лишь его скелет. В общем, скука смертная берёт. В такие моменты он привык мечтать. Возводить свои воздушные замки и в них витать, нежась. Он тогда думает, как бы всё было, как бы его жизнь сложилась, будь он несметно богат. Наверное, он проводил бы всё время за бильярдным столом в игровой в своём огромном особняке, или, быть может, запамятился бы в покере, что все игроки, только завидев его в дверном проёме, тут же замолкали, восторженно прикрывая рты, ведь, подождите-подождите, это же ТОТ САМЫЙ Ли Донхёк, гроза азартных игр. Он бы тогда шёл вальяжной походкой, выглядывал бы из-под своих тёмных очков и поправлял пиджак, что стоил бы как всех присутствующих вместе взятых и умноженных. А ещё у Хёка есть пристрастие к моде почти что с самого рождения. Потому, он подолгу может воображать, как открыл бы свою линейку одежды, и как другие великие модельеры восхваляли бы его и говорили о том, как он перевернул мир моды, и какой неизмеримый вклад он внёс в её настоящее и будущее. Да, тогда Донхёк терялся в этих грёзах, и сладкая улыбка оставалась на его устах. Однако сейчас, когда он хочет насладиться сполна своей воображаемой жизнью, она ему не приносит удовольствия и расслабления. Он ровным счётом не чувствует ничего. Оно его не тревожит. То возможное настоящее или будущее. По крайней мере, такое. И когда он принимается думать, в чём же, чёрт возьми, проблема, где произошла утечка, и что бы могло ему придать хоть временное успокоение. Тогда ему в голову приходит брюнет. Этот пустоголовый болван с, чёрт его дери, этой дурацкой полуулыбкой на устах и детским блеском в глазах. Перед глазами витают его ровные, уверенные движения, причём, совершенно бестолковые, и Хёк ломает голову, как ему вообще удалось запомнить так много: чуть растрёпанные чёрные волосы, что отливают позолотой, искусанные губы, приподнятая в вопросе бровь. И вот много вот таких моментов, что транслируются в голове непрекращающейся лентой, от которых Донхёк с удовольствием бы избавился. — Чего такой кислый? — Слышится голос из арки кухни. Джонни. Несколькими минутами раннее Хёка только и делала, что скука терзала, так что он бы хотел сопроводить её за компанию с Джонни, но сейчас уже всё желание отбилось. Сейчас он не хотел никого видеть. — Я не кислый. — Да ну, — вскидывает бровями парень, делая глоток холодного молока прямо из горла. И Хёк чувствует себя только что догоревшим углём, которого вновь кинули в костёр, потому как он уже тысячу раз просил Джонни так не делать. Но этому хабалу, видимо, говорить что-либо попусту. — Я же просил тебя не пить из горла. — Вишь, и прям что-то случилось, — Джонни, причмокнув губами, садится на подлокотник поближе к другу, но тот лишь больше хмурится и принимает сидячее положение, грозно смотря на соседа. Вот ведь всё с гуся вода. — Я же просил... — Не садиться на подлокотник, да, помню, не поверишь. Хёк, не будь хоть раз такой занудой, а. Я вообще-то помочь тебе пришёл. Я твои удручённые вздохи ещё из своей комнаты слышал. Что случилось? — Не будь я такой занудой, у нас бы уже не дом был, а сарай! Если тебя устраивает жить в хлеву, то пожалуйста, но я не намерен... — Донхёк, — перебивает его парень. Хёк даже мнётся под чужим настойчивым взглядом. — Что случилось? Ты же знаешь, что можешь доверить мне абсолютно всё. Донхёк знает. — Я купил лотерейный билет, — вдоволь набегавшись, глаза его наконец остановились на глазах Джонни. — Ещё один? — В смысле? — Ну, я видел один в мусорном баке. Видимо, он был не из счастливых... — Да, и я купил ещё один. — И что же? — Спросил Джонни и, не дожидаясь ответа, продолжил, — бро, ты же знаешь, что это всё лохотрон, не стоит так расстраиваться из-за... — Я его ещё не проверял, — перебил друга Хёк. Тот встал в ступор. — Тогда... В чём же проблема..? Боишься? — Да. — Донхёк видел, как друг хотел было уже что-то возразить в ответ, но он ему не дал, — но не потому, что боюсь вытянуть несчастливый, нет. Напротив – я боюсь, что он окажется счастливым, но я ничего из-за этого не почувствую, Джонни, понимаешь? — Он взмолил свой взгляд к парню. Тот молчал, а Хёк продолжил, — боюсь, что не обрадуюсь, боюсь, что это не моё счастье больше. Что это не мой счастливый билет. Счастливый билет, и вовсе не приносит счастья, что за убогая ирония, Джонни, ну скажи, а? — Хмыкнул Донхёк, опустив взгляд куда-то себе в колени. — Хёк, — положил друг ему на плечо свою тяжелую ладонь, отчего Донхёк мигом встрепенулся, возвращая взгляд на Джонни. И в глазах его было столько тепла, понимания и, может Хёк ошибается, но даже чего-то вроде насмешливости. Так смотрят отцы на своих сыновей. Гордо. Смотрят, когда те должны получить какой-то важный жизненный урок. Хотя, много ли Донхёк знает об отцах и их гордых, переполненных любовью взглядах... — нет ничего постыдного в том, чтобы сомневаться. Просто не дай сомнению взять над тобой вверх и мешать тебе идти своим путём. У тебя он свой, один единственный, и ты вправе сам себе его вытаптывать, как тебе только заблагорассудится, — Джонни, чуть нахмурясь, задумывается, а затем вновь говорит, — я говорил тебе, что работаю сейчас над одним романом? — Хёк кивает. — Так вот, там одна девушка вышла замуж за очень привлекательного мужчину. Знаешь, мечта всех и каждого: статный, грудь колесом, широкие благородные плечи, на которые можно положиться, да ещё и богатый. И она была очень с ним счастлива. Первое время. Но потом ей начали открываться такие стороны персонажа, о которых она и не могла подозревать. В общем, этот сказочный принц оказался лишь сказочным ублюдком. И, естественно, ей уже не хотелось ни жить с ним под одной крышей, ни видеть его лицо, что, кстати, вмиг потеряло всю свою красоту. Он стал для неё уродом. И, однажды, она по совершённой случайности встречает другого мужчину, и между ними проходит искра. Которую ощутили они оба, но всё же им пришлось попрощаться. Девушка больше не видела этого самого парня, а парень не видел её. Она просто не искала с ним встреч. Ею завладел страх. Страх перед ответственностью и последствиями, которые последуют в свою очередь после действий. Она решила, что терпеть тиранию мужа легче. Перемены её пугали, а так хотя бы её положение было более менее устойчивым. Эх, знала бы она, что эта её трусость её и погубит. Муж в порыве своего очередного гнева убил её. Случайно, но это не имеет значение, ведь из-за этого мёртвые не воскресают... — Прикусил он губу. — О чём это я... не бойся оступаться, не бойся петлять и возвращаться по тропинке назад. Только так ты найдёшь своё истинное счастье. Путём проб и ошибок. Ведь, знаешь, кто не рискует, тот не пьёт... Слова друга заставили его задуматься. Джонни без понятия, что вдруг заставило Донхёка переменить своё мировоззрение, которое у него было непоколебимым уже много лет, но спрашивать не стал, дал другу шанс разобраться во всём самому. Всё-таки, это его тропинка. Его счастливый билет. И когда Джонни вернулся в свою комнату, заперев дверь, Донхёк, не переставая, думал, и, сам не заметил, как погрузился в сон. Глубокий и крепкий за последние месяца три. 4 День определённо не лётный. Ветер дул безостановочно, да и ещё с таким размахом, будто намеревался снести весь город. Донхёка, вообще, завораживал снег. Особенно в детстве, особенно, если он первый. Но уж точно не тогда, когда он буквально иглами впивается ему в кожу, что чувствуешь себя сморщенным недовольным дедом – настолько его лицо морщится и хмурится. Натянув пуховик на подбородок потуже, он идёт по уже знакомой улице, сминая в кармане бумажный комок. Дорогу едва ли видно за бушующей метелью, однако неоновая вывеска для него, словно маяк, указывает путь. Он останавливается возле стеклянных дверей, отряхивается, пытается привести в порядок то безобразие на голове, что устроил ветер, и, выдохнув, заходит. В магазин. В тот самый. С той же самой трещащей лампой. Но без того самого парня. За кассой стоит деловитая девушка с румяными щеками и вишнёвыми губами, пухленькая и бодренькая, с тугим хвостиком на затылке. Донхёк, недолго переминаясь с ноги на ногу, подходит к кассе, и взгляд его сразу же падает на бейджик девушки, что брошкой нацеплен на униформу. У того парня такого не было. — Извините... — Девушка тут же отзывается, и Хёк теряется. Он совершенно не знает, как начать разговор. — Тут был парень... Он мне ещё позавчера билет лотерейный продавал, и я у него ещё тетрадь со стихами отнял, знаете, такая маленькая, а он там про свою любовь писал и... — Замолк он, завидя ничего не понимающий взгляд девушки. Джессики Нобет, если верить бейджику. — В общем... Он здесь недавно работал, и... У него ещё черные волосы, м? Хёк наблюдал за тем, как лицо девушки наконец начало проясняться: — Аа, так вы про Марка. Он здесь не работал. Ну, частично. Он подменял меня на нескольких сменах по моей просьбе. А что, какие-то жалобы на него? — Нет-нет-нет, — замахал руками Хёк. — Я просто... Мы договорились с ним встретиться, но я как-то забыл взять его номер... — Не думаю, что я могу вам с этим помочь, прошу прощения, мне нужно работать, — Джессика окинула Донхёка подозрительным взглядом и собиралась уже было уйти на склад, дабы прекратить этот бессмысленный разговор, как Хёк вновь её подозвал: — Подождите, Джессика, — девушка, недовольно цокая, обернулась обратно к парню, и глаза её на момент будто бы набухли, чуть было не выпали, но затем приняли прежнюю форму. — Я... Я даже не знаю... Может, вы хотя бы знаете, где его можно найти? Может, он ходит в какой-нибудь клуб анонимщиков, или выступает со своей группой в баре поблизости..? Мне просто ему столько нужно сказать. Я.. Я просто идиот, что не должен тратить ни ваше, ни его время, ведь он уже в кого-то влюблён, но я даю себе волю побыть немного эгоистом, прошу за это прощения. Я чувствую, что должен кое-что сказать ему, чувствую, что мне станет от этого легче. — Глаза Хёка беспорядочно забегали по растерянному лицу девушки и по стеллажам рядом с ней, когда взгляд остановился на несчастной полке с лотерейными билетами. — Вот, — достал он из кармана ту самую скомканную бумажки и, расправив её, отдал Джессике, — возьмите обратно. Я его ещё не проверял. Хотите – сделайте это за меня. Мне он больше не нужен, скажите только, где я могу его найти. — Кого это ты там искать собрался? — Слышится голос за спиной, и Донхёк оборачивается, буквально крутясь на пятках, и чуть ли нос к носу не сталкивается с Марком, у которого на губах расцветает ехидная улыбка. Волосы у того взмокшие из-за расставившего на них снега, щёки красные, нос припух, губы обветрились. И от этой картину у Донхёка где-то в груди приятно защемило. — Марк, — пожимает он Хёку руку, — а тебя, должно быть... — Донхёк, — звучит отрешённо. Донхёк вообще, видимо, потерял связь со Вселенной. Парень напротив кажется таким нереальным, почти искусственным, что Хёк думает, а не плод ли это его воображения, и потому щипает его несильно за щёку, отчего тот вскрикивает: — Ау! За что? — Хватаясь ладонью за больное место, но Донхёк его руку перехватывает, вкладывая в неё свою, и подносит её к щеке Марка, не отрывая своих глаз от чужих, тёмных и глубоких, что страшно потеряться. — Это ты. — Ну да. А не видно? Ожидал кого-то другого встретить? Тогда я пошёл, — Марк театрально обиженно разворачивается, и Хёк тут же прижимается к его спине, сцепляя замок из своих рук на чужом животе, и дышит сбито, будто боясь задохнуться. — Нет, не уходи, — всё так же тихо. И Марк не уходит. Марк стоит, молчит, и так же молча кладёт свои руки на донхёковы. Они у него тёплые и непременно родные. — Эй, вы, — подзывает Джессика парней, отчего Донхёк вздрагивает всем телом. Он совсем и забыл, что они не одни здесь. — Вы долго тут романтическую драму собрались устраивать? Уединились бы где, да не мешали бы мне работать, и посетителей бы не распугивали, — улыбается она. — А ну, кыш, ну же! И Донхёк с Марком, смеясь, под ручку покидают магазин. 5 Метель на улице так и не утихла, потому укрыться пришлось в ближайшем кафе, которое оказалось на удивление очень уютным. А, может, это всё, что связано с Марком вдруг приобретает какую-то необыкновенную ценность. Недавняя сцена с объятиями смутила обоих, особенно Донхёка, который наконец отошёл от аффекта, потому и прятал взгляд всеми различными способами. Лишь бы только не в глаза брюнету. — Пятью минутами раннее ты был смелее, не находишь? — Первым тишину нарушает Марк. — Я обознался. Не понял, что тебя обнимаю. Думал, это другой человек. — Мм, вот как, — брюнет усиленно давит лыбу, да вот получает плохо, и он закусывает губу, чтоб не рассмеяться на весь зал. — И часто ты вот так левых людей обнимаешь, а потом идёшь с ними в кафе, да и ещё преспокойно попиваешь какао, словно с подружкой посидеть пришёл? — Донхёк кидает на брюнета сердитый взгляд. — Я не хотел. Мне пришлось. Ты меня сюда насильно затащил, у меня и выбора не осталось. Хёк пускает колючки, и только ему одному известно, по какой причине. Да, он всё ещё не забыл тетрадь. И тот стих, который он там прочитал. И, возможно, даму, которой этот стих был посвящён. Донхёк ненавидит себя за то, что ревнует. Он не имеет прав на Марка. — Зачем ты вернулся в "Фортуну"? Ты же там не работаешь. — Этот вопрос действительно волновал Хёка. — А ты? Что ты там делал? — Улыбаясь предовольно. — Я первый спросил. — Эх, — он отложил пустой стаканчик из-под кофе в сторону, — я забыл там свою тетрадь. Со стихами, помнишь? О да, ещё как. — Тц, — Донхёк отвёл взгляд. Уж лучше смотреть, как бушует метель, чем смотреть на такого домашнего Марка и чувствовать, как бушует собственное сердце. — Ты тогда сказал, что не любишь стихи. — Терпеть не могу, — обгрызая остатки трубочки. — Почему? — Просто. — Хотелось увильнуть от вопросов. — А зачем отдал лотерейный билет? — Просто. — Пф, как у тебя всё просто, — сложил руки на груди Марк, не смея отводить от Хёка своего взгляда. Хёк это чувствовал. Чувствовал на себе его взгляд. — А знаешь, почему я написал эти стихи? — В ответ молчание. Донхёк вдруг притаился, перестал грызть трубочку и застыл. Даже его сердце, кажется, замерло вместе с ним. — Это само получается, когда я думаю о ком-то особенном для меня. Знаешь, невольно всплывают полюбившиеся образы, и вместе с тем рождаются строчки? И с каждой новой встречей я подмечал всё больше деталей, что отыскивали своё укромное местечко в моём сердце: сначала робость, стеснение, затем раздражённость, строптивость, даже игривость... Но есть то, что всегда оставалось неизменным: едва видимые веснушки на щеках, природный румянец, что бодрил лицо, карие глаза с хитрым прищуром, русая копна пушистых волос, — Хёк, вдруг оторвал взгляд от окна, он слушал брюнета, не веря своим догадкам, — пухлые губы, и голос. Знаешь, тягучий словно мёд, сладкий, словно сахарная вата, вызывающий привыкание, словно самый тяжёлый наркотик. И я, кажется, от него стал зависим. Ну же, Донхёк, скажи что-нибудь. Позволь мне услышать его вновь. А Донхёк будто растерял вдруг весь свой голос. Слова застряли где-то в горле тяжёлым комом, что и вымолвить ничего не получалось. Марк же смотрел уверенно и прямо, так, что хотелось довериться и упасть. Желательно в его объятия. И тогда он понял. Нет, его буквально осенило, что Марк и есть его счастливый билет. Не в ту жизнь, о которой он бестолково грезил когда-то, а в ту, где он по-настоящему станет счастливым. Где счастье будет заполнять каждую частичку его жизни, потому что в ней будет этот треклятый Марк Ли с его дурацкой полуулыбочкой и детским блеском в глазах. — Я... — Хёк захлопал глазами, — я... Мне нужно отойти. Донхёк вскочил с кресла и скорым шагом направился в уборную, пока его спину прожигал марков взгляд. Всплеск воды, по идее, должен остудить разум и разложить все мысли по своим местам, но этого почему-то не происходит. Донхёку кажется, что его лицо горит. Он смотрит, как капли стекают с его волос и падают в раковину, смотрит, как его руки сжимают столешницу до побелевших костяшек. А затем он чувствует едва ощутимое дыхание на своей шее, такое же сбитое и неровное, как и у него самого. Донхёк чувствует чужое присутствие, но не решается поднять голову. И тогда это делает Марк. Он берёт его лицо в свои ладони, заглядывая в самые глубины глаз, и убирает упавшие пряди волос с донхёкова лба. Щёки у Хёка мокрые и холодные, а руки у Марка сухие и тёплые. Этот контраст греет не столько кожу, сколько душу. И взгляд брюнета падает на губы парня напротив. Донхёк это замечает и невольно облизывает их. Марк льнёт ближе, а Хёк не движется, наблюдает на движениями парня, но и не сопротивляется, что даёт брюнету зелёный свет. От Марка пахнет хлопком и недавно выпитым кофе. Донхёк представляет, как мог бы вдыхать этот запах каждое утро. И, когда их губы наконец смыкаются, Донхёк и вовсе млеет в чужих руках, готов растаять, подобно шоколаду в солнечных лучах. Марк не торопится, мнёт губами чужие трепетно и осторожно, будто бы фарфоровые. А когда брюнет проводит языком по его нижней губе, Хёку даже приходится ухватиться руками за плечи Марка, привставая на носочки. Ресницы едва видимо подрагивают, щёки пылают, губы желают большего, и сердце буквально изнывает об этом большем, когда Марк, причмокнув, отстраняется. Донхёк даже недовольно охает, но ничего в возражение не говорит. Смотрит в круглые возбуждённые глаза напротив и ухмыляется. — Чего смеешься? — Недоумевает Марк. — У тебя тут просто... — Хёк, давя смешок, приглаживает выбившуюся из строя прядку тёмных волос. И, не успевает Донхёк отстраниться на прежнее расстояние, как Марк тут же притягивает его к себе, заключая в объятия и укладывая свой подбородок на донхёковой щекоткой макушке. — Испробуй меня, — говорит брюнет. — Что? — Испробуй. Быть может, я твой счастливый билет. — Донхёк поднимает голову к Марку и серьёзным тоном отвечает, почти шёпотом: — Я был дураком, Марк. Мне не нужен счастливый билет. Ты и есть моё счастье. — Ага, а потом мы выйдем отсюда, и ты вновь скажешь, что не меня хотел обнять? Ошибся? — Хмыкнув. — Нет. Когда мы выйдем, я тебя не отпущу. И ты меня не отпускай, пожалуйста. — Никогда, — клюнув в нос.

Конец