счастливый билет

Когда с тобой происходит что-то плохое, то ты невольно начинаешь себя спрашивать, почему оно происходит. Что к этому привело? Чем ты это заслужил? Где завернул не туда? Вот и Донхёк, лёжа под боком у Марка, не спал, а думал. Прокручивал воспоминания. Разговор с брюнетом о его детстве наводил на размышления, точнее, на обсасывание своего прошлого. — Мы не жили богато, но и не жили бедно. Мы были обычной семьёй, пусть и не могли себе позволить многих роскошей жизни, но я всё самое необходимое получал от родных: тепло, заботу, ласку и любовь. Я чувствовал себя нужным. — Крутятся в голове слова Марка. Нужным. Тепло. Забота. Ласка. Любовь. Донхёк помнил лишь отца. Его сердитые черты лица, вечно нахмуренные брови, и тонкие губы. Мать у него, несомненно, была, но отец о ней говорил лишь один раз, да и то за столом со своим дядей, когда детские донхёковы уши там были ну совсем ни кстати: — Уехала к своему ушлёпку и бросила меня с этим спиногрызом. Она снаркоманилась уже давно, так что, мне и выбора не оставалось, кроме как оставить его у себя. А он ещё, как назло, так на матерь похож, что каждый раз, когда смотрю на него, вспоминаю её, нет, ну хуже не придумаешь, а? Отец его работал слесарем, получал немного, жили от зимы до зимы, и Донхёк рос, как и росли его желания. Ему нужно было чем-то заткнуть дыру внутри себя. И все те тягучие, приятные на слух слова, что произнёс Марк, Тепло. Забота. Ласка. Любовь. для Донхёка были недоступны. (Купите полный пакет опций). Они просто были ему чужды и не знакомы. Потому, вполне естественно, было искать счастье в других источниках. В богатстве. У Донхёка появилась ярая мечта стать миллионером и всем что-то доказать. Что он успешен, что он умён, что он значим. А в голове лишь холодные отцовские глаза, в которых нет и грамма нежности, даже намёка на неё, или, хотя бы, послевкусия, что могло остаться после выпитой бутылки. В горле застревает непреодолимый ком, нос начинает покалывать, а глаза – щипать, и Хёк пытается сморгнуть печаль, жадно хватает воздух, дабы усмирить дыхание, но сердце предательски начинает загоняться в новом темпе. И когда первая слеза скатывается по щеке, её тут же стряхивают. Донхёк чуть пугается даже от неожиданности, но голос Марка успокаивает: — Что случилось, солнце? В груди становится тесно и так тепло, что почти обжигает. По щеке стекает ещё одна слеза. — Ну, ты чего? Что тебя расстроило? — Я просто думал, и... Знаешь, я рад, что встретил тебя. Ты восполнил во мне всё то, о чём я и не подозревал, что могу иметь. Спасибо, — улыбаясь. При чём искренне. Марк, ничего не отвечая, накрывает донхёковы губы своими, и тогда они сливаются в едином поцелуе. Невинном, чистом и желанном, таком обоим нужном. Донхёк подаётся навстречу брюнету, укладывает свои руки на его плечах и льнёт ближе, притягивая Марка к себе, что тот едва ли с рук не валится. А когда Хёк, разогнавшись, проскальзывает руками брюнету под футболку, то тот его останавливает, осторожно перехватывая кисти рук. — Всё, а теперь спать, — наконец оторвавшись от губ, и целует в носик. А Дон хмурится. — Ну... — Обиженно дует он губы, но Марка не проймёшь. Он укладывает голову Хёка на своём плече, и укладывается сам, совсем рядом, уместив подбородок на чужой макушке. — Спи, — а сам поглаживает Хёка по голове, играется с волосами, иногда в них зарываясь, и чуть оттягивает, едва ощутимо. И Донхёк, не имея сил больше обижаться, засыпает, с точной уверенностью того, что ни один сон не может быть лучше, чем завтрашний день. Конец (2x).