Жди меня за чертой

Ты угадал: моя любовь такая, Что даже ты не мог её убить. Анна Ахматова

Микеланджело создал прекрасную «Пьету» в 24 года. Так что у меня осталось 10 лет, чтобы сделать что-то ценное. Иначе в чём смысл? Не хочу прожить бессмысленно. Смотрю на стариков, что в своей жизни только жрали и жаловались, и мне тошно. Жизнь ведь одноразовая. Надо превратить её во что-то удивительное. Очень страшно однажды проснуться и понять, что смерть близко, а ты ничего и не сделал. Мама говорит, что я страдаю от таких мыслей из-за того, что я медленно умираю. Мама прямолинейна как геометрическая прямая. А я действительно умираю. По утрам надо измерять давление и пульс. На завтрак — три таблетки, которые стоит запивать целым стаканом воды. По четвергам поход к кардиологу. Моё сердце — дрянь. В ванной возле зеркала в ряд стоят пузырьки с лекарствами. Я беру один и кидаю его в рюкзак. Невольно ловлю в зеркале сонный взгляд тёмно-синих глаз. По пути в комнату вылавливаю из корзины с бельём футболку, которая ещё нормально пахнет. Среди хлама на стуле нахожу чёрный сарафан из вельвета. Закинув ноги на тумбы, я крашусь. Тональник — убийство кожи, но подростковые прыщи не убрать же молитвой. Наклоняюсь к зеркалу, оставляя на нём след своего дыхания, крашу полные губы бордовой помадой. — Я в свои 14 так не красилась. Мамочка стоит в дверях. Я не вижу на её лице гнева. — Потому что с ярким мейком сложно охотиться на мамонта? — насмешливо спрашиваю я и заслужено получаю подзатыльник. — Эй, Сима, — вздыхает мама, поправляя круглые очки. — Тратила бы ты свою энергию на что-то, кроме шуток… Никогда не знала, чем кончается эта фраза, может, мама тоже не знала. Она была классной и никогда не давила на меня, прекрасно понимая, что упрямство у нас в крови. Единственная вещь в моей жизни, которую мама контролировала со всей родительской строгостью: никаких парней до 18 лет. И, честно, меня это устраивало. Мальчишки редко вызывали желание смотреть на них, не говоря уж о большем… ну держаться за руки… вот это вот всё… фу. — Если тебя выгонят из школы за макияж, — бросила мама, беря в руку книгу. — Звони вначале отцу, чтобы он перевёл мне 100 крон. — Вы, что, поспорили на моё исключение? — я удивлённо вскинула брови. — Вырасту, напишу о вас во все газеты! — Вначале школу закончи, — нежно улыбнулась мама. Я шокировано киваю и спешно бреду на кухню. На столе стоит заботливо оставленное для меня печенье. Мама много работала и читала научные книги, поэтому домашней стряпнёй меня редко баловала. Я усмехнулась и налила себе немного холодного кофе. Осушив чашку одним глотком, схватила рюкзак и пошла в коридор. — Не забудь таблетки, — напоминает мама, не отвлекаясь от чтения. — Ага.       Я села на пол, чтобы было удобно шнуровать мартенсы. Мама посмотрела на меня с усмешкой на губах. — Одеваешься как гот, а трусы с ананасами. Да ещё и розовые! — Мама! — вспыхнула я. — Это неприлично! И, вообще, готы — прошлый век. — И кто ты тогда? — поинтересовалась она, наблюдая за тем, как я впихиваю руки в большущее коричнево пальто. Я видела интерес в её взгляде, но тут же оборвала все попытки анализировать меня. — Усталый бельчонок, ты же знаешь, ма. Из-за моих густых волос мама часто сравнивала меня с чёрной белкой. Поэтому сейчас она звонко рассмеялась. — Иди сюда, — я прошаркала к ней в объятия. — Я тебя очень люблю, поняла? — Ага. Вздыхаю, освобождаясь. Мне пора в школу. Если снова опоздаю, то Инга меня задушит. Инга — моя лучшая подруга, которая ждала меня обычно в Старом городе, и мы вместе шли на занятия. Я переступаю через порог и вдруг меня охватывает необъяснимое чувство тревоги. Прижимаю ладонь к груди. — Что, сердце? — вскрикивает мамочка. — Не, — беззаботно усмехаюсь и убегаю, перепрыгивая через ступеньки.

***

В полумраке зала горят красные свечи. Мужчина в чёрной одежде священо служителя возносит молитвы святой Сине, сложив ладони. Сзади раздаются торопливые шаги. Сановник знает, кто пришёл и теперь молча стоит, буравя взглядом его спину, и не оборачивается. Гость усмехается, зная нрав пастора. — Ты обещал всё сделать к маю, но уже июль! Где результаты? — Ритуал — это как тонкая материя, её легко повредить, — спокойно отвечает пастор. — Не торопите меня, сэр. — Ритуал необходим! — рычит человек. — Я дал вам деньги! Сколько ещё ждать?! Хлопают ладони. Пламя загорается по среди зала, и мужчины, обернувшись, видят красивую женщину в белом платье с оголённым животом. Длинные серьги свергают в свете огня. Она плавно танцует вокруг пламени и поёт на чуждом языке. Глаза закрыты, но движения точны и грациозны. Она замирает, прислушиваясь к звуку тишины, и бросает в огонь отрубленные лапы птиц. — Это… оно? — оживает мужчина. — Значит, пришло время?! Как же долго мы ждали! Поверить не могу, что присутствую на таком великом событии. Ты уверена, что дверь откроется сегодня? — Да, — спокойно кивает женщина. В её ярко-зелёных, как у кошки, глазах отражается костёр. У её ног стоит белый череп коровы, она гладит его стопой. А затем берёт в руки и поднимает над головой. Пастор невольно улыбается. Скоро этот мир перевернётся.

***

С тех пор, как папа нашёл здесь работу, мы обитаем в Праге. Я жила в этом волшебном городе уже 8 лет, и каждый день будто заново влюблялась. Глубоко вздохнув туманный воздух, я шагнула на Карлов мост. Как же здесь красиво! Хмурые готические замки на горизонте, шпили соборов, мелодичные звуки волн… На мосту, как всегда, гуляли туристы, и мне пришлось чуть сбавить шаг. Придерживая лямки рюкзака, я двигалась, периодически глядя на Влтаву, по которой плавали грациозные лебеди. — Загадаешь желание, точно сбудется! — я услышала недалеко звонкую русскую речь. Повернула голову. Возле статуи «Видения Луитгарды» собрались две женщины лет сорока, она счастливо улыбались и фотографировали друг дружку. Я вспомнила, как впервые читала историю Праги и гуляла с гидом по этим местам. Забавно, но, будучи скептиком, я никогда не загадывала желание у статуй. Наверное, я слишком долго смотрела на женщин, потому что они помахали мне рукой. Я улыбнулась. В груди снова заныло, но это точно не сердце. За эти годы я научилась различать любые его капризы. Это тревога… Я посмотрела на статую, около которой уже никого не было. А может?.. Бойко расправив плечи, я подошла к ней и опустила сразу две руки на постамент. Решительно нахмурила брови. Была не была. Зажмурилась и очень чётко произнесла: — Хочу, чтобы всё изменилось. Хочу стать сильнее! … Окей. Ничего. Не очень-то и хотелось!