Летний душ

Старый, потрёпанный диван. Ужасного коричневого цвета, словно прямиком из 60-х. До невозможности древний. Бежевый плед. Мягкий и нежный, странно контрастирующий с жёсткой софой. Торчащие нитки, видавший многое, ковер. Когда-то он был белым, но теперь от снежного цвета осталась только весенняя грязь. На подоконнике стоит одинокий фикус. Грустный фикус. Ярко-зеленый, но все равно несчастный. Он не видел воды уже долго. Очень долго. Остывший кофе в картонном стаканчике, смешанный со слезами. На нем нарисована веселая рожица, но от этого только хуже. Выглядит как дурацкая издёвка. Закат медленно осматривает старый домик в лесу, наполняя комнату светом ностальгии. Когда-то здесь было все то же самое, но ощущалось это по-другому. Тогда здесь царило счастье. Всегда солнце, всегда радость. Теперь же здесь был дождь даже в яркие и солнечные дни. Заколдованное место. Боль и счастливые воспоминания. Эдик хотел спрятаться здесь от всего, что с ним было. Но с каждой секундой, проведенной тут, становилось только хуже. А Канарян провел неделю на этом диване неприятного шоколадного цвета. В душе был непорядок. Какая-то эмоциональная пустота. Хочется кричать, но он молчит. Всегда молчит, потому что… А почему? Он сам не знает. Он просто хочет не падать в пропасть. С каждым рассветом появляется надежда, но всегда приходит закат, оканчивая сказку. Больно. Очень больно. И никого рядом. Отчётливый стук в дверь. Живой, не в его воображении. Сначала Эд не поверил, потому что — кому нужен депрессивный лесник? Но звук повторился. Кому-то он всё-таки был нужен. И это одновременно радовало и раздражало. Можно не мешать его страданиям? Привычный запах пепла и ванили. Светлые волосы. Детское лицо. Растерянность и непонимание. Быть может это сон? Смелый шаг на встречу, близость, прогоняющая все сомнения. Тепло, которым озарилась комната, стоило юноше туда войти, нельзя было подделать. Дыхание сперло. Родные изгибы и морщинки. Ефим стоял здесь, за секунду развеяв апатию. По Канаряну невозможно было что-то прочесть, однако его будто отпустило. Чувство, которое гложило его так долго, вдруг исчезло, стоило мужчине взглянуть на Кравченко. Знакомые светлые локоны отросли и теперь мягко спадали парнишке на лоб. Его профиль стал еще нежнее, не потеряв при этом ни мужественности, ни лучистости. Без сомнений, это был он. Он нашел его в месте, о котором не знает никто, именно он. Ефим всегда умел проникнуть глубоко в душу Эдику. Поэтому Канарян не удивился. Он, скорее, обрадовался. Хотя, ни той, ни другой эмоции на его лице так и не появилось. Блондин не застыл на месте. Проведя взглядом сверху вниз по мужчине, он сделал еще один шаг, не позволяя думать ни себе, ни Эду. Мягко, ничего не требуя, он обвил руками шею Канаряна. Не медля, Ефим прикоснулся своими губами к чужим, и мир тут же заискрился. Закатное солнце притихло, замолчало. Тишина была оглушающей, Вселенная остановилась. И все ради этого момента. Усы Эдика неприятно щекотали над верхней губой, от этого Кравченко захотелось рассмеяться, но он только улыбнулся. И отстранился, оставляя жалкие сантиметры между их телами. Канарян выдохнул, спокойно, но дыхание его дрожало. Мужчина смотрел на губы блондина, а потом резко впился взглядом в лучистые карие глаза.  — Зачем ты это сделал? Не упрек, вопрос. Детский, но глубокий. Почему-то обычно именно вопросы детей становятся философскими. Очередная шутка Вселенной. Белые пальцы на затылке Эда и лучистая улыбка. Спокойная, но безумно счастливая. Как ленивое утро двоих влюбленных. Как горячие оладьи на столе. Как радуга после дождя. Как последний день лета.  — Потому что захотелось. Детский ответ на детский вопрос, но сказанный очень взрослым и серьезным тоном. Данный без задней мысли. Самое искреннее, что мог сказать Кравченко. После заката всегда рассвет. После рассвета всегда закат. Они сменяют друг друга, они оба обозначают одновременно и начало, и конец. Они заставляют плакать, вспоминая прошлое, и дарят надежду на счастливое будущее. Они — солнце. Одно и то же солнце.