привычка

чересчур тугая ручка двери с громким щелчком оповещает всю однушку типичной девяткинской высотки о возвращении ответственного рабочего и семьянина с очередной пятничной смены. серёжа привычно морщится, перешагивает потрёпанный порожек и как можно тише закрывает дверь. вытирая подошвы о грязно-зелёного цвета коврик, думает, что доведённые до автоматизма действия начинают вызывать тошноту. или, может, это просто изжога от дешёвого растворимого якобса. когда его жизнь стала такой? может, лет десять назад. может, двадцать. он уже не считает. — привет, — говорит он, лениво стягивая пиджак, и миша не встаёт уже даже, чтобы подарить поцелуй, смазанный, ничего не значащий, простой самый. — привет, — не отрываясь от экрана, только и бросает миша, встречая его в непонятно даже какой раз с работы. в двадцать он выходил в коридор, в тридцать — обнимал. теперь бормочет скупое привет, не поднимаясь с постели. в мише нет уже ничего от того озорного вспыльчивого мальчишки, которого серёжа в свои двадцать пять полюбил, и этой романтической бурды про влюбляться каждый день заново нет тоже — такие киношные выдумки быстро умирают под тяжестью опостылевшего быта. миша теперь михаил павлович, и лучики-ромашки вокруг глаз скорее морщины от взросления, чем от смеха. мишель превратилось в неудачную попытку каждый раз создать впечатление, будто всё хорошо и они всё ещё по-детски влюблены. в сорок лет не бывает детских влюблённостей. в сорок лет жизнь только начинается, но серёже кажется, будто всё, что у него было, давно закончилось. — не сделаешь мне чаю, пожалуйста? — серёжа наклоняется сам, касается губами мишиного виска; пахнет всё так же — мишей. и мятным шампунем. — устал очень. — ужинать будешь? — он морщит нос то ли недовольно, то ли от приятных мурашек после столь привычного поцелуя на коже. — а есть что? — котлеты в холодильнике, гречу сварил. ещё вроде макароны со вчера стоят, доесть надо. — буду, — улыбается, будто котлеты с гречей — манна небесная. — ты спаситель. спаситель встаёт нехотя, откладывает мобильник на тумбочку экраном вниз, губами по щеке мажет — серёжа знает, что это означает сегодня я в хорошем настроении и даже погрею тебе еду в микроволновке, пусть ты меня и не попросишь об этом. привычные жесты, движения, привычные траектории и мысли. с одной стороны, это красиво, что они знают друг друга до последнего атома. с другой, страшно, ведь непонятно, когда они такими стали. и хочется, может, чего-то нового. хочется прыгать по парапетам, искрясь любовью, хочется целоваться по лифтам-подъездам-предбанникам, хочется выть от желания и пробовать на вкус новую и новую кожу. хочется конфет, букетов и юношеского безрассудства, но ни того, ни другого, ни, тем более, третьего, в жизни серёжи нет больше. глупо ждать страсти с тем, кого наизусть выучил; но значит это и то, что любой другой человек на свете мишелю проиграет, ведь мишель заранее знает то, что серёже по-настоящему нужно. мишель знает эрогенные зоны и болевые точки, знает, какой кофе серёжа пьёт и на какой стороне кровати спит, знает режим дня и вкус в одежде, знает о его близорукости и головной боли от стресса, знает нужную марку бритвенных станков и пищевые привычки. если они начнут сначала, это не будет иметь смысла, потому что целую энциклопедию друг о друге из себя не вытащить, не вырвать, не вырезать. начинать сначала — для юных. необузданных. смелых. серёжа недостаточно смел, чтобы даже задуматься о попытке с мишелем порвать. мишель — его я второе, его не половина, но лучший друг, партнёр и муж, его в какой-то мере всё и в какой-то мере ничего, потому что целиком и полностью мишель сам себе свой. это парадокс их совместной жизни: любить, позабыв, что любовь есть такое по своей сути. в груди не горит больше от прикосновений, не трепещет сердце при поцелуях, в оду ушедшим в беззаботное прошлое фантазиям превратился секс, и даже взгляд, тот самый, тёплый, карамельный, перестал вызывать мурашки по коже. приятно считать этот взгляд родным, но так чертовски страшно ничего под ним больше не чувствовать. выход один — прекращать. как пластырь, с кожей отдирать, через боль и крики, а может, на удивление спокойно. уходить, дверью не хлопая, оставлять за спиной бесконечные чашки кофе по утрам, ленивые поцелуи, застёгнутые друг другу рубашки, поездки по европейским захолустьям, французские песни, спетые вместо колыбельной, сладкий запах ямочки адамова яблока, в которую так приятно уткнуться носом в сонме утреннего блаженства. серёже кажется, они больше не смогут отдельно. ему не то чтобы страшно быть одному, но его до жути пугает даже вероятность жизни без мишеля. они — строчки одной песни, без друг друга не имеющие смысла. они — несчастные, обделённые прихотью судьбы любовью до гроба, но позабывшие напрочь, как можно быть не вместе. каждая набережная исхожена их подошвами, каждая кофейня пахнет только ароматом мишиного шампуня и широкой улыбки, каждая подворотня искрится моментом искренней неконтролируемой страсти, и серёжа сомневается, что однажды петербург перестанет быть для него синонимом к имени миши. все воспоминания с двадцати трёх лет сияют ярче, подсвеченные солнцем бестужева, и если быть без него — то это терять половину своей жизни. — марина звонила сегодня, — оборачивается в дверях миша, словно на ходу вспомнил. — привет передавала, говорит, начальник совсем озверел, но зато они с герой теперь по десять километров пробегают. — мне бы тоже не помешало побегать, — серёжа скорее шутит, но это уже привычно для него сорокалетнего — себя ругать. запустил. постарел. обезнужнел. — может, и мы собаку заведём? — а питаться по будням она будет, наверное, акридами и диким мёдом, — муравьёв не отвечает ничего, только кивает со вздохом. заняты. работают. времени ни на себя, ни друг на друга. — ещё маринка обещала приехать послезавтра. — зачем? — праздновать будем. — сорок не празднуют. — я напишу на торте "опять двадцать пять", так пойдёт? и серёжа улыбается криво в ответ, привыкший к подобным шуткам. миша, мотнув плечом, уходит на кухню, и серёже кажется, будто он до миллисекунды способен предсказать звуки его шагов по паркету. может, нужно хотя бы переехать, чтобы был повод запоминать новые привычки. новые фотографии на стенах, новые места, где найдутся потерянные носки, оббитые об новые углы икры и пальцы ног, новые поверхности для плотских утех, новый виток опостылевшего быта. грубая попытка исправить всё, создав иллюзию перемен, в то время как они снова и снова останутся прежними. если это и к лучшему, то лишь потому, что мишель навсегда останется таким, каким серёжа его когда-то любил, и это будет значить, что они не обманывают сами себя, играясь в мужей. если это и к худшему, то потому, что любовь имеет свойство угасать, а больше любить его не за что. впрочем, нужна ли им эта хвалёная любовь? — она спросила, можно ли ей приехать с парнем, — кричит из кухни мишель, пока серёжа переодевается в домашнее. — у неё есть парень? — ну, видимо, есть, — серёжа знает, что миша сейчас улыбается. — не удивляйся, она всё-таки взрослая. — и спрашивает так, будто ей всё ещё пятнадцать. — из нас двоих ты был опекающим папой, который грозился отстрелить её ухажёру яйца. — я запаниковал. — ты всегда паникуешь. серёжа, прилипая голыми ступнями к полу, подходит к мишелю сзади и, словно никогда раньше так не делал, неловко обнимает сзади. — сейчас я вполне себе в здравом уме, — шепчет на ухо, наблюдая, как миша нарезает ему помидоры. — ты заморочился. — исполняю супружеский долг, — тот, извернувшись, целует серёжу наскоро, ставит обе тарелки на стол и взглядом приглашает к трапезе. сам садится напротив на тумбу и отгрызает кусок от другого помидора, словно это яблоко. — сегодня это помидорный салат. — помидорный салат? — помидорный салат, — миша забавно говорит с набитым ртом, и серёжу даже это перестало бесить годам к тридцати пяти. — это помидоры, помидоры и помидоры. и соль ещё, но соль я забыл. — ты сегодня сам хоть ужинал, шеф-повар, или опять вообразил, что отрастил пивной живот и тебе срочно нужно возвращаться в форму? — серёжа солит сам, зная, что миша всегда с ней перебарщивает и уже лет десять как перестал пытаться это исправить. — между прочим, я набрал два килограмма за неделю. — между прочим, попробуй опорожниться — сразу сбросишь. сегодня тема для разговора — новый фильм андерсона. серёже кажется невероятным, что после стольких лет они всё ещё не молчат друг с другом, а могут обсудить даже такую мелочь, как постановку кадра в открывающей сцене очередного кино. и пусть серёжа знает, что миша скажет про дух искусства, про значение перспективы и центральный объект, ему всё ещё интересно послушать. не потому, что он привык мишу слушать, а потому что миша привык интересно говорить. они не совпали так, чтобы не перебивать, но научились, чтобы полностью понять друг друга. и когда они снова, опять, в тысячный раз ложатся в одну постель вместе, когда миша привычно подгибает колени к груди и натягивает одеяло до подбородка, когда переплетаются тела в очередное единое целое, — серёжа убеждается снова, что любовь им не нужна. любовь — это про гормоны, химические реакции и несдержанность, про первобытные чувства и неискреннюю совсем искренность, затуманенную розовыми очками влечения. миша — про другое. миша — это про выбор. если любовь существует сама, то мишу серёжа выбрал и продолжает каждый день выбирать, мишу выбирать хочется и невозможно уже не встать на его сторону. любовь проходит и испаряется, привычка давит на плечи своей пугающей обязательностью, а миша — всегда-всегда остаётся. и пусть он вырос, пусть всё то, что серёжа в нём полюбил, однажды стало тем, что серёжу в нём раздражает, пусть их общие ошибки и прегрешения грузом на шее висят; серёжа каждый новый раз выберет мишу из всех возможных вариантов, потому что если он и перестал однажды видеть все звёзды вселенной в его глазах, это его прерогатива — попытаться увидеть их там снова.