Агония чувств

***

      Тёплое мартовское солнце пригревало с каждым днем все сильнее, отчего снег быстро сходил, орошая поля. Лес, окружающий деревню, оживал и зеленел, набухали почки, из которых вот-вот должны появиться свежие листочки. Вокруг все возвращались к прежней жизни, забывая о весёлых зимних забавах. Еще немного времени, и Симпамышка начнет таскать домой милые полевые цветы и раскладывать их по всему дому, но чаще всего она ставит их на кухне в небольшие баночки с водой.       Но в жизни местного шерифа наступило самое трудное время года. Да, чёртова весна, чёртова природа. Сначала началась линька, из-за чего приходилось каждый вечер вычёсывать целые комки свалявшейся за день под доспехами шерсти и каждый день встряхивать простыни на улице. Потом обострилась депрессия, с которой уже было невозможно справляться прежними способами. Мао мао мог сутками ходить с отсутствующим выражением лица, а посреди ночи закрываться в ванной и кричать, не замечая, как выдергивает сам себе шерсть на плечах и шее. Разумеется, когда это стало совсем заметно, друзья пытались пичкать его таблетками и пристально за ним следили.       И в одно раннее — когда солнце только поднималось и начинало освещать долину — утро он просто без объяснений и лишних слов ушел из дома. Даже никак не скрывая свой побег. Наоборот, разгромил кухню и гостиную, судя по пятнами крови, разбил пару чашек и умудрился напороться на осколки, и побрел куда-то пешком и совершенно без оружия. Уже в первый день на уши была поднята вся деревня, но, увы, сколько бы Барсуклоп не носился по узким улочкам с расспросами о шерифе, выяснить, куда он пропал, не получилось. Никто ничего не видел, никто ничего не знает. На второй день Симпамышь отчаялась и принялась лить слезы, считая, что герой бросил их, отправившись на поиски приключений и лучшей жизни.       А на третий он вернулся. Замерзший, потрёпанный, весь в мелких ссадинах. Прокрался в дом поздней ночью, надеясь, что все спят. Но его ждали. Накинулись с расспросами и этой тошнотворной заботой, от которой Мао уже не удалось сбежать. Его вымыли, относительно привели в порядок, обработали все царапины и заставили пить никчёмные лекарства, совсем не помогающие сейчас. А уснуть удалось только ближе к холодному рассвету, когда шум ветра за окном сменился стуком крупных капель о стекло.       Синоптики обещали, что дождь будет продолжаться всю текущую неделю. А это усугубит состояние Мао Мао еще больше, чем возвращение домой. Будь проклята, отвратительная весна! Будь проклята, глупая физиология! С каждым днем все больше хотелось не сражаться за Чистое Сердце, а найти кого-то, чтобы заполнить свое сердце. Хотелось даже большего, о чем Мао Мао постыдно молчит, стараясь даже в мыслях своих избегать подобных тем. Последний раз он был с Таней, в каком-то насквозь провонявшемся спиртом и табаком баре, все было пьяно, жарко, внезапно и очень, очень приятно. О, она умела доставлять удовольствие. И все, больше ничего, никогда и ни с кем.       В детстве было намного проще, все проходило быстро, иногда даже совсем незаметно, сестры, конечно, мучились больше, но этому он значения не придавал. Но когда узнаешь, что это такое, как все на самом деле происходит, становится очень тяжело и больно. Прошлой весной на этот период Мао Мао послал Барсуклопа подальше и, закидывая в себя по пол пачки успокоительных в день, терпел, кричал и бился в истерике один.       А сейчас было проще умереть, чем признаться самому себе и Барсуклопу, что причиной страданий и внезапного побега из дома является именно он. Да, от части, но это так. Было очень страшно от этих чувств, потому что Мао думал, что над ним посмеются, унизят, оскорбят. Да и Кодекс Героев вряд ли допускает подобные связи, тем более с мужчинами. Но вместе с этим он понимал, что все нормально, такое, наверное, со всеми бывает. И если об этом молчать, ничего плохого не должно произойти, а однажды все прекратится. Такие выводы он сделал для себя, погружаясь в очередной беспокойный сон.       Мао Мао проспал примерно сутки, лишь иногда просыпаясь на какие-то жалкие пять-десять минут. Во сне он крутился, ворочался, мог внезапно издавать звуки, похожие на завывания. Со стороны смотреть на это было невозможно, поэтому Барсуклоп все же убедил Симпамышь пожить какое-то время у подруги, пока Мао Мао не придёт в норму. Если, конечно, придет, но об этом он предусмотрительно умолчал, чтобы не напугать ее еще больше. Стоит сказать ей спасибо даже за то, что она не стала задавать лишних вопросов и понимающе выполнила просьбу, оставив на последок пару баночек с цветочками на подоконнике.       Барсуклоп и сам, на самом деле, мало понимал происходящие с Мао Мао вещи. Нужно было как-то помочь, быть рядом, вовремя подставить свое крепкое плечо, но с Мао это всегда было сложно сделать. Теперь он его еще и избегает. Здорово. Так долго Барсуклоп мирился с его несносным характером, привыкал к жизни рядом с ним, учился угадывать настроение, понимать без слов, по одним только действиям, чтобы вот такой случайной весной Мао Мао решил бросить все и ушел. Да, он вернулся. Вернулся... Но ведет себя так, будто в нем что-то сломалось, и это что-то уже не получится починить, ну, или Барсуклоп просто не знает как. Но обязательно это выяснит.

***

      Как только Мао смог разлепить тяжёлые веки и придти в себя, он понял, что внутри все горит, а тело просит только об одном. Стыд накрыл его с ног до кончиков ушей. Сердце бешено стучало, а внизу живота настойчиво тянуло, вынуждая тихо завыть, чтобы хоть как-то выпустить эмоции от этого. "Лучше бы мне отрубило яйца, а не хвост," — подумал Мао Мао, сжимая челюсти до тихого скрипа и прикрывая лицо лапами. Помогало мало. Стоило попытаться доползти до ванной, чтобы успокоить себя хотя бы потоками ледяной воды, но ноги отказывались действовать так, как было необходимо. И Мао, завернутый в тёплое одеяло, повалился на пол прямо у кровати. Встать никак не получалось, и он стал беспомощно стонать и пытаться уцепиться за борт или ножку кровати, вместо этого царапая лакированную древесину когтями так, что оставались глубокие кривые борозды. — Хей, Мао, с тобой все хорошо? — на шум примчался Барсуклоп, который до этого копался в мастерской с очередным чудом техники. Он сразу кинулся выпутывать героя из одеяла и поднимать. Но тут же получил несколько царапин за свою доброту и попытки оказать помощь и отскочил в сторону. — Чувак, успокойся, это я. Я не обижу тебя, ладно?       Взгляд Мао Мао из яростного превратился в напуганный. Он опустил уши и жалобно застонал от боли и от досады. "Я причинил ему боль! Я не хотел этого!" — шумели мысли в голове, которая, казалось, вот-вот расколется. По щекам сами собой побежали слезы. Дыхание стало прерывистым и больше походящим на хрип. С одной стороны, пламя внутри никуда не пропало, а только разгорелось еще сильнее благодаря присутствию Барсуклопа. А с другой, в груди поселилась еще и ненависть к себе, и ее явно не получиться оттуда выкинуть.       Барсуклоп сел рядом, протягивая к Мао руки, чтобы заключить его в свои тёплые объятия. Но друг лишь сильнее вжался спиной в борт кровати, выставил лапы вперёд, показывая, что не стоит его вообще трогать, и продолжил плакать. Мда, то, что сломалось в нем, необходимо восстановить как можно скорее, иначе защищать Чистое Сердце будет некому. Барсуклоп опустил руки, но так, чтобы Мао Мао мог их видеть и контролировать. Вся ситуация и так выглядела странно со стороны, но он все равно пытался привести все в порядок, хотя бы давая герою понять, что здесь ему ничего не грозит. — Мао, что с тобой происходит? — Я... я возбужден. Слишком. Это всегда происходит весной, возможно, ты замечал. Обычно я плохо себя контролирую. Прости меня, — Мао попытался вытереть слезы, но они вновь покатились по его щекам. В горле стоял противный ком горечи и печали, отчего он говорил очень тихо и хрипло, иногда запинаясь и путаясь в словах. И непрерывно теребил пальцами край одеяла — единственной вещи, скрывавшей его сейчас. — Ничего страшного. Просто ты выбрал плохую тактику. Не убегай больше. Тебе нужно было давно об этом сказать или предупредить, чтобы я знал, как помочь и облегчить твои страдания. Кстати, я могу что-то сделать для тебя? Ты выглядишь не очень, — Барсуклоп осторожно коснулся ладонью влажной от слез щеки Мао Мао, убедился, что это не грозит ему еще одной царапиной, и ласково погладил, немного взъерошивая шерсть. У него был сильный жар, с этим нужно разобраться в первую очередь. И сам Мао прижимался к ладони, терся об нее мордочкой, тихо похрипывая от приятных ощущений, заглушающих боль. — Сделай это со мной, — неожиданно прошептал Мао Мао, отворачиваясь, чтобы не видеть лица друга. — Пожалуйста. Мне это нужно, я хочу этого... с тобой... — Воу-воу, чувак, нет, сбавь обороты! Я имел в виду таблетки и вроде того! — но Мао был разбит вдребезги этим отказом. Он отпихнул тёплую лапу, только что так мягко поглаживающую его, подальше от себя и сам отполз примерно на метр, отвернувшись к стене и закутавшись в одеяло с головой. — Нет, погоди, ты не так меня понял. Я тоже... тоже хочу, но не так. Неправильно, если ты будешь в таком состоянии. Потому что, скорее всего, ты не чувствуешь ко мне вообще ничего. И мы оба пожалеем о содеянном.       Мао Мао ничего не ответил. Он нашел в себе силы встать, принял ледяной душ, тщетно пытаясь унять дрожь в теле, казалось, будто каждая мышца, каждая клеточка его маленького тела жаждала горячих томных прикосновений. Но, к сожалению, придётся заставить себя терпеть и дальше. Все вышло еще хуже, чем Мао себе представлял. Он не посмеялся, нет. Он даже не против разделить с ним постель, успех! Но... он не верит, что Мао Мао на самом деле хочет сделать это. Думает, что ему нужно это только физически. Глупец! Идиот! Хотя, конечно, откуда он мог узнать, что Мао Мао посещают мысли о том, чтобы переспать с Барсуклопом далеко не первый раз и не только в это время. И, видимо, продолжат посещать, оставаясь только мечтами об этом большом и сильном, но таком нежном и понимающем... друге. Да, точно, друге. Наверное, все так и должно быть. Наверное, так будет лучше для обоих.       От еды Мао Мао отказывается, почти устраивая истерику по этому поводу. А вместо этого вываливает из аптечки кучу разных препаратов на стол и принимается изучать инструкции. Вычитав что-то полезное и сделав какие-то не слишком правильные выводы, он глотает целую горсть каких-то пилюль из этого годового запаса. Барсуклоп не успевает его остановить, а пытаться поймать его и прочистить желудок — бесполезно, Мао Мао даже в этом состоянии куда быстрее и поворотливей. Но, изучив все те же инструкции, он понимает, что ничего смертельного он не принял, только успокоительное и обезболивающее, пусть и в больших количествах.       Где-то через час (где Мао Мао его провёл, Барсуклоп мог только догадываться, потому что не видел) герой собрал со своей кровати все постельное белье и принялся по частям перетаскивать все, включая матрац, на веранду, где, по-видимому, теперь собирался жить. На не понимающий взгляд Барсуклопа он ответил весьма кратко: "Запах. От меня будет пахнуть.". Возможно, это была лишь причина оградиться и изолировать себя от окружающих, но протест Барсуклопа был тут же подавлен одним лишь гневным взглядом в его сторону.       На веранде было прохладно, немного влажно от недавнего дождя, который все никак не хотел заканчиваться и только утихал иногда, превращаясь в мелкие и редкие капли. Здесь было спокойно, тихо. Ужасно хотелось спать. Мао Мао наконец смог временно избавиться от своей проблемы, заглушив симптомы, и теперь все тело будто налилось свинцом, пошевелить ногой и то было трудно. Глаза постепенно закрывались, как бы он не старался сфокусироваться на одной точке. Мао Мао в последний раз огляделся вокруг, насколько это было возможно в лежачем положении, и заснул под тихий шум дождя, вновь начавшегося в полную силу. Вдалеке послышались раскаты грома, а молнии то и дело сверкали в тёмном, затянутом густыми тучами, небе, освещая на считанные секунды все снизу.       Мао Мао страдал, мучился, и Барсуклоп это, разумеется, понимал. И он очень хотел помочь, но Мао просил невозможного. Маленький, уже достаточно натерпевшийся за всю свою жизнь, такой мягкий и пушистый, пусть и не показывает это. Его хочется только обнимать, беречь от всех невзгод и делать так, чтобы он, как можно чаще, по-настоящему улыбался, радуясь каким-то мелочам. Да, его совесть говорит все абсолютно верно. Если и заниматься сексом с ним, то в любое другое время, но не сейчас и тем более не сегодня. Сегодня нужно заботиться о том, чтобы Мао Мао оставался целым и невредимым на протяжении всей ночи, желательно и остальное время тоже. Взять те же таблетки — неизвестно, как они на него подействуют, еще и в таком количестве.       Очередной раз убедившись, что Мао Мао крепко спит, тихо посапывая и мило сморщивая черный носик, Барсуклоп постелил себе в гостиной, поближе к веранде. В случае чего, он сразу услышит и прибежит, и... И что? Что он сделает? Начнет трясти Мао Мао за плечи, отбиваясь от его когтей и достаточно мощных ударов? В начале ему казалось, что в этой ситуации Мао Мао является беспомощным пленником гормонов, а сам Барсуклоп поможет ему держать себя в руках. Но теперь он понял, что бесполезен. Было странное и неприятное чувство, что именно он во всем виноват. Будто Мао Мао плохо из-за Барсуклопа, хотя это и не так, мысль об этом уже нельзя было выбросить из головы.

***

      Где-то ближе к полуночи Барсуклопа разбудил яркий свет из кухни, бьющий прямо в глаза. Оттуда же раздавались какие-то звуки. Он поднялся и, как можно тише, чуть ли не на носочках, пошел на свет. Барсуклоп выдохнул с облегчением, увидев там Мао Мао, сидящего за столом с бокалом воды в трясущихся лапках. Зрачки его были сильно расширены и закрывали почти всю радужную оболочку, и глаза казались полностью чёрными и бездонными — пугающее зрелище. Барсуклоп сел напротив, это заставило Мао дернуться от неожиданности, и он едва ли не выронил бокал. — Что ты здесь делаешь? Все в порядке? — Я уже не имею право попить воды в этом доме?! — Мао вскочил со своего места, все же роняя бокал на пол. Он разбился на несколько крупных осколков, а жидкость выплеснула на пол. Еще пара-тройка подобных выходок и им будет не из чего пить чай. Увидев, что сделал, Мао Мао успокоился, садясь обратно и подавленно склоняя голову над столом. — У меня кружится голова, меня тошнит. — Ну, во-первых, не нужно было глотать все содержимое аптечки и морить себя голодом. Во-вторых, у тебя, возможно, температура. А в-третьих, прекрати, пожалуйста, бить посуду, ты и так уже лишил Симпамышку ее любимой чашки.       Мао Мао молчал, пытаясь игнорировать слова друга, который сразу принялся убирать последствия короткой истерики, чтобы защитить этого героя от очередных случайных ран. Мелкая, незначительная, но все еще помощь. Да и, в общем-то, это все, на что Барсуклоп сейчас способен, все, что он может позволить себе. Он понимает, что чувствует Мао, понимает, как можно привести его в относительную норму, но причин не делать этого больше, чем причин для того, чтобы решиться и разрушить те отношения, к которым они так долго шли — к настоящей крепкой дружбе, жизни под одной крышей почти без всякого стеснения и неловкостей. А сейчас ему нужно будет взять и подмять под себя своего лучшего и единственного друга, осквернить его честь героя, а ведь он столько стремился к признанию и всеобщей любви, из кожи вон лез, чтобы нравится всем, пусть и до сих пор не получил этого от своей собственной семьи.       Но Барсуклоп готов принять его любым: агрессивным и жестоким, ранимым и нежным. Он восхищается каждой его частью, без исключений и поправок. В его глазах — единственном уцелевшем глазу — он идеален, а мелкие недостатки удается игнорировать уже на протяжении многих лет. Иногда он и бывает действительно невыносим, как сейчас, например, замыкаясь в себе и отвергая любую поддержку окружающих. Сам не знает, чего хочет, но требует этого всеми возможными способами, манипулирует, как маленький ребенок, увидевший сладости. Вот только вокруг все видят в нем взрослого, мудрого, отчасти. И никто не будет потакать его желаниям по первому зову. Нужно принимать взвешенные решения, долго рассуждать, осознавать, к чему все приведет, и какие будут последствия. Но Мао Мао не хочет задумываться над такими важными вопросами. Он хочет совсем другого, поэтому работать головой придется Барсуклопу, впрочем, как и всегда. — Да черт с ним, со всем! Только ответь мне на один вопрос, Мао: я нужен тебе просто в качестве партнера или ты хотел этого и раньше, когда я изо всех сил пытался показать и доказать тебе, что ты для меня значишь, а ты не замечал ни единого намека? Просто, знаешь, неприятно все время притворяться, что я ничего к тебе не чувствую, чтобы потом ты заявил мне, что хочешь меня! — он вышел из себя, не выдержал и оставил попытки терпеть происходящее. Глуповато заходил кругами по кухне, снова уселся за стол и посмотрел на Мао Мао настолько серьезно, насколько мог, имея один глаз и кучу шерсти, скрывающую большую часть мышц лица.       Но самому Мао Мао казалось, что его презирают, насмехаются, утыкают в его личные слабости и ошибки, пытаются унизить. В голове все смешалось: обида, желание, страх, гнев. И вся эта гремучая смесь непонятных чувств и эмоций опять вылилась крупными каплями слез из больших светлых изумрудных глаз. А еще было очень тревожно и волнительно, что Барсуклоп неправильно его понял или неправильно поймет, потому что очень тяжело хоть что-то пояснить в таком состоянии. Тем более что-то настолько важное, ценное, потаенное и когда-то погребенное в самом сердце под толщей холодного льда, которым можно защититься от любви окружающих и укрыть свою.       В голове одновременно крутилось все самое хорошее и плохое, что произошло с Мао за всю его уже достаточно долгую жизнь. Там было не мало горечи и страданий, но и что-то радостное, греющее душу, тоже присутствовало. Почему-то многое было связано именно с Барсуклопом. Ах, точно, он же сидит рядом и ждет ответа на свой запутанный и непонятный вопрос. Как будто сам ничего не видит и не понимает или не хочет видеть. Ну да, а зачем оно ему. Знаки внимания, которые Мао Мао и так еле выдавливал из себя, а это было невероятно трудно для такого замкнутого и закрытого Легендарного Героя. Или кем он там хотел стать. Все равно, все уже летит в бездонную пропасть, как и этот немой разговор о каких-то отношениях. — Я...я готов на большее. Я готов открыться, если тебе это нужно. Просто, пойми, я не знаю, как обычно заводят отношения, как все нужно делать. Просто знай, мне нужно не твое тело, мне нужен ты. — Мао дотянулся своей дрожащей лапкой до руки Барсуклопа, коснулся и тут же убрал, не понимая, стоит ли делать что-то сейчас, стоит ли смотреть или трогать вообще. — Если ты так хочешь, — барсук протяжно и шумно выдохнул, ненадолго отвернувшись от пристального взгляда полных надежды кошачьих глаз, — Ну, да, мы могли бы, сделать наши отношения более...взрослыми? — Да? — Да, Мао.

***

      У Мао Мао очень мягкая шерсть, шелковистая, блестит в свете, льющемся из гостиной и едва освещающем пространство на веранде, где они разместились. Он мурчит, издает что-то похожее на мяуканье и стон одновременно, стоит только совсем немного приласкать его. Пара поглаживаний вдоль линии позвоночника или легкие прикосновения к бедрам, и он уже вовсю тянется за ладонью, выгибается, просит еще. Его лапки, маленькие, тоже очень мягкие и нежные, сжимают шерсть и простыни с невероятной силой, приходится напоминать ему, что это не сражение или тренировка, что нужно расслабиться и стараться держать себя в руках. Зрачки закрыли почти всю радужку, черные, с яркими бликами и отражением всего вокруг, в этих глазах сейчас вся вселенная, все чувства, вся любовь. Тонут, тонут в этих бездонных океанах.       Оказывается, Мао любит целоваться, как и кусаться во время поцелуев. Язычок у него маленький, теплый, шершавый, но это и добавляет новых ощущений, а зубы острые, особенно клыки, поэтому отметины он оставляет ощутимые, и тут его уже никак не удается вразумить. Он слизывает с губ кровь, первые пару раз даже пытается извиниться, но потом, кажется, решает, что не нужно ему прощение, и он здесь делает то, что вздумается. Его можно понять, у него сейчас вообще трудный период, поэтому пусть показывает свое "хочу" так, если ему проще и больше нравится. Да и неизвестно, что будет, когда Барсуклоп попробует ему запретить или остановить.       Во всем доме не нашлось даже чего-то отдаленно похожего на смазку — машинное масло, разумеется, не в счет —, а бросать начатое не хотелось обоим. Барсуклоп бережно перевернул Мао Мао, помогая встать на четвереньки и пошире раздвинуть ноги. Обрубок хвоста бросался в глаза. Наверное, Мао стесняется его показывать, поэтому носит длинные плащи, но сейчас это никого не смущает. Как и то, что Барсуклоп приглаживает его шерсть и касается кончиком языка анального колечка Мао Мао. Герой вздрогнул, сжался, снова что-то пискнул, но потом расслабился, когда сильная рука провела по спине, с намерением заставить прогнуться, что Мао и сделал. Барсуклоп толкнул язык дальше, надавливая на стенки, слыша тяжелое дыхание, причиной которого сам и являлся.       У Мао Мао грубый голос, низкий, сильный. Когда он кричит, зло кричит, в жилах стынет кровь, шерсть встаёт дыбом. Но он просит так нежно, тихо, как котёнок, ищущий опору, поддержу. Так много меняется в нем, он другой, совсем другой. Не берет то, что хочет, а отдаёт то, что может отдать. Предлагает себя за все эти ощущения, чувства, получаемые от Барсуклопа. Он маленький, он узкий, хочется оберегать Мао, любить его, сливаться с ним в единое целое, наполняя его собой. Сейчас они дополняют друг, как два недостающих кусочка пазла из самой интересной части картины, прямо из середины. Сошлись паз к шипу, собрали головоломку, которую сами для себя и создали, цепляясь за правильное и уместное. А впрочем, все же это от безысходности, одиночества. Двое отверженных, потерянных, поломанных. Быть может, их души два феникса, сгорающие в пламени, разгоревшемся в ласках и любви, чтобы возродиться, начать все заново.       Мао Мао смелеет, находит в себе остатки сил, подавляет свою излишнюю гордость и совсем не робко водит бёдрами, стараясь насадиться на язык, впустить его глубже. Но тот уже пропадает, оставляя внутри жаркую пустоту и нестерпимое желание ощутить больше. Грязные фантазии, пугающие похлеще предстоящих действий. Барсуклоп переворачивает Мао на спину, рассматривает, трогает, гладит, трется носом об особенно мягкую шерсть на брюхе. Черные лапки ложатся на макушку барсука, прижимают ближе к телу, обнимают. Теплое дыхание помогает полностью забыть о не лучшей погоде, как и обо всем остальном, вся любовь, весь страх, они сейчас здесь, между ними двумя, и никто не посмеет их отнять. — Ты уверен, что хочешь этого? — Барсуклоп выпутывается из стальной хватки маленьких лап, оставшись нависать над Мао, заглядывая ему прямо в глаза. Он серьезен, он ждет ответа, хочет, чтобы все было честно, добровольно, по обоюдному согласию. Но заставлять Мао Мао произносить это вслух — слишком жестокое требование.       Он ждет столько, сколько нужно, вслушивается в каждую букву короткого предложения "я уверен", а потом целует, опять и опять, пока не начинает ощущать нехватку воздуха, переполненного грозовым озоном. Барсук дает короткую передышку себе и партнеру, пристраивается между разведенных бедер, кивает и начинает постепенно толкаться внутрь. Мао Мао ужасно узкий, что Барсуклоп сразу подмечает, когда ему удается проникнуть только на половину. Он прекрасно понимает, что тяжелее всех сейчас самому Мао. Ведь такой опыт у него явно впервые, это нетрудно понять. Его тело одновременно хочет поддаться, обнажиться полностью, но острая боль и собственное волнение мешают ему. Каждое движение Барсуклопа поражает его, вызывает у него бурю разных чувств. Он крупнее его, он подавляет его одним только присутствием, а в такой ситуации создается ощущение, что барсук полностью руководит Мао Мао. Но, на самом деле, так оно и было. Барсуклоп вел в этом горячем танце двух тел, овладевал Мао Мао, который был только рад этому. И вел он прекрасно. Все животное, сокрытое за какими-то рамками моральных норм, сейчас вырывалось наружу вместе со сладкими протяжными стонами, изнутри, где бешено билось сердце, отравленное сильнейшим наркотиком — искренней любовью. Физическая связь укрепляла ее, привязывала их друг другу все крепче, чтобы никто и никогда не смог разорвать эту связь.       Стенания Мао прерывались поцелуями, внезапными, не менее желанными, чем грубые, быстрые толчки, от которых тело пронзало тянущей болью и окутывало наслаждением. Большего желать уже невозможно, Барсуклоп давал все то необходимое, о чем можно мечтать лишь в самом прекрасном сне. Он что-то говорит, сам не понимая того, но он чувствует, он говорит верные слова, нужные, уместные. Возможно, о любви. Нет, точно не о ней. — Единственный...       Да, он единственный, принадлежит только Мао Мао. От чего-то в сердце зарождается ревность к каждому существу в этом мире, он рычит, крепче вцепляется в мягкую шерсть Барсуклопа, чтобы больше никогда его не отпускать, всегда быть с ним рядом, точно как сейчас, единым целым. И Барсуклоп молча соглашается, заключает Мао в свои крепкие объятия, прижимает к своей груди, шепчет нечто похожее, но еще более сокровенное, искреннее. Но обрывается на этой фразе, изливаясь в Мао Мао, наполняя его собой, слышит как вскрикивает сам Мао, которого тоже накрывает волной протяжного оргазма. Пустота в голове и безграничная теплота в душе. Мао не в силах удержать свое сознание даже на лишние секунды, он так и засыпает в теплых руках Барсуклопа, который больше не хочет его отпускать.

***

— Мао, я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал, — заявил как-то Барсуклоп. Утром, после всего произошедшего, они не смогли даже в глаза друг другу посмотреть, не то что поговорить о подобном. — Что я должен тебе пообещать? — Ты можешь остаться со мной. Знаешь, ну, не как с другом, а большее.       На лице Мао Мао на секунду проявилось выражение искреннего испуга, после чего он взял себя в руки. Остаться с Барсуклопом? Разумеется он хочет этого, но он же Легендарный Герой, разве он может позволить себе такое. Это будет затормаживать его развитие, да и что подумают люди, когда защищать их будет такой герой. Подобная роскошь стоит Мао слишком многого, он ведь уже был готов пожертвовать этим ранее, почему же сейчас он мешкает с неминуемым отказом. — Ты же знаешь, это невозможно, я... — Ты тот, без кого я уже не представляю своей жизни, — резко перебил его барсук, — И я знаю главное, если ты сейчас откажешь мне, ты рано или поздно уйдешь в поисках большей славы и новых побед, а я останусь один, даже не зная, где ты. Единственный. Да, он единственный. — Подумай хоть раз о чем-то, помимо своих великих похождений. О простых радостях, без тренировок и битв с очередными врагами, — продолжил одноглазый, — Я не буду тем, кто бросит тебя, как это делали остальные, ты это знаешь, так переступи через свою гордость и стань для меня единственным.       Стать единственным для кого-то. Навсегда, без расставаний и потерь. Обрести семью, покой, получать любовь, признание и восхищение от того, кто важен тебе, кому по-настоящему нужен ты. И ни к чему уже обожание всего остального мира, если твоим миром станет он. Может быть, это будет правильным выбором, честным ответом. Ведь вся эта слава ничего и не стоит. — Барсуклоп, ты прав. Я останусь. — Он запнулся, стих, но вдруг продолжил: — Я останусь с тобой. Я тоже хочу этого.       Вдруг Барсуклоп сорвался с места, сгреб Мао с дивана, прижал к себе, крепко обнимая, как тогда, давая ему понять, что никогда не отпустит, никому не отдаст и защитит от всего. Он будет ему самой надежной опорой из возможных, всеми способами докажет, что Мао не зря выбрал его, не зря отказался от всего, о чем так долго мечтал, к чему так долго шел. Он будет с ним всегда и везде, изо дня в день питая все большую любовь к своему Легендарному Герою с маленькими лапками.