Твоё имя на моём запястье

— Новое произведение? — спросил Маяковский, пробегая глазами по строкам. — Предсмертная записка, — огрызнулся Сергей, но, заметив взволнованный взгляд старшего, добавил: — А тебе то какое дело до меня? У тебя же Лилечка. — Нет больше никакой «Лилечки». Устремив удивленный взгляд на Владимира, Есенин почувствовал наливающую ярость внутри себя. Глаза его вмиг потемнели, а губы дёрнулись в ироничной усмешке. — Ну да, а как же, — прорычал имажинист, сжимая в руках простынь. — Если одна сука не дала, значит, другая даст. — Что ты несёшь, Есенин? — Хорошо, я разъясню нашему «гениальному футуристу»: если ты считаешь, что можешь прийти ко мне, сделав вид, что ничего не произошло, после того, как твоя Лилечка тебе отказала, то ты очень сильно ошибаешься. Сглотнув комок в горле, Есенин наблюдал за тем, как Владимир медленно подошёл к нему и присел рядом на кровать. — Я от неё ушёл, — сказал Маяковский, ощутив удивленный взгляд имажиниста на себе. — Я был слеп всё это время, я глубоко ошибался в ней, как в человеке. Я нарисовал себе идеальную картину и поверил в неё, не желая замечать изъяны, и что картинка далеко не соответствует оригиналу. Тяжело вздохнув, Владимир посмотрел в глаза Есенина. Взяв его руку в свою, мужчина продолжил: — Самое страшное, чего я боюсь, что ты тоже лишь картинка, которую я нарисовал у себя в голове. Я прежде считал, что любовь — это верность, готовность идти на жертвы ради неё, но теперь я осознал, что эти жертвы никто не просил и никому они, на самом деле, не нужны, кроме меня самого. Я не могу винить Лилю в том, что она меня использовала, как теперь я это понял, всё, что было, это везде и полностью моя вина — речь поэта сбивалась, обрывалась, а голос подрагивал из-за накатившей усталости и нервов, будь его воля, он бы скурил несколько пачек самокруток, в надежде хоть немного успокоиться и добавить уверенности своему тону. — Я не хочу более повторять ошибок, ни с ней, ни с тобой, благодаря тебе всё моё сознание перевернулось с ног на голову. Ты влетел в мою жизнь, словно ураган, разорвал и разбросал в щепки все мои убеждения, даже заставил такую «глыбу», как я, влюбиться. И после всего этого ты режешь мои инициалы на своём запястье, разрушив нашу связь. Весьма жестоко, вам так не кажется, товарищ Есенин? Внимательно выслушивая монолог Владимира и вслушиваясь в каждое слово, ощущая, как безжалостно колотится сердце, Сергей лишь горько улыбнулся. — Врезать тебе хочу. Со всей дури. — Бей, если хочется. — Нет, не могу, — проговорил имажинист, кладя голову на плечо Маяковскому. — Морально я сейчас ни на что не способен, могу разве что повеситься. — Думаешь, я тебе позволю? — иронично выгнув бровь, спросил Владимир. — Сомневаюсь, если только сам не повесишь, — лёгкий смешок Сергея немного разрядил обстановку, а после недолгой паузы парень продолжил. — Если ты думаешь, что я тебя простил, то ты ошибаешься, я не хочу тебя прощать. Но, вследствие того, что я и сам дел наделал, а ты безоговорочно тогда меня простил, я хочу отплатить тебе тем же. Лёгкая улыбка коснулась губ Сергея, душу более не пытались растерзать кошки. Но легкий налёт обиды сойдёт ещё не скоро, порою заставляя устраивать сцены. Но сейчас Есенину полегчало. Полегчало от осознания того, что Владимир, наконец, увидел истинное лицо Лили Брик, полегчало от того, что он вернулся, от того, что всё же любит.  — К чёрту всё, — улыбаясь, сказал Сергей, падая на кровать и всматриваясь в ночное небо через окно. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на обиды, я и так уже половину прожил, осталось не так уж и много. Если так подумать, то я нашёл свою родственную душу, пускай и перерезал нить, связывающую наши души, но это никогда не отменит того, что ты положен мне по судьбе, а я тебе. — Возможно она ещё восстановится, кто знает, всякое бывает. Ты зачем вообще так начудил, Есенин? — Да кто его знает, — пробурчал Сергей. — Поддался эмоциям, ты же меня знаешь, я пьяница, хулиган и скандалист, мне ли не в первой делать необдуманные решения? Я, можно сказать, всю жизнь поступаю необдуманно, теперь мирюсь с тем, что имею. Владимир улыбнулся, а всё же, несмотря ни на что, Есенин и вправду как был, так и останется импульсивной личностью, которая поддаётся своим прихотям. Бросается с одной крайности в другую, совершенно не думая о последствиях. Но в этом весь он, московский озорной гуляка. Это и зацепило Маяковского, Сергей, словно листок на ветру, куда подует, туда и полетит. Он свободен, вольная птица в небе, бабочка, которую никогда не поймаешь. Это и цепляло в Есенине, за это футурист его и полюбил, за натуру ветреную. Маяковский чувствовал, нет, скорее знал, что впереди ещё уйма скандалов, ссор, побитой посуды и разбросанных бутылок. Но он был готов, пускай для мужчины это и было безумием, но это было тем безумием, которого ему так не хватало в этой мимолётной жизни.

***

— Как великолепен Нью-Йорк! — сидя на стуле и выглядывая в окно, восхищенно говорил Есенин. — Вылизанная Америка. — ответил футурист, делая аккуратные мазки кисточкой на полотне. — Глуп ты, Маяковский, — сказал Сергей, поворачиваясь к Владимиру. — Тебе, холодной глыбе, не понять всю величину этой страны, на её фоне я чувствую себя крошечным. Посматривая на имажиниста и упорно продолжая выводить очертания глаз на полотне, Маяковский ухмыльнулся. До чего глаза у Сергея заблестели, захотелось передать этот блеск и детское восхищение на холсте. — На твоём фоне, мне кажется, даже Нью-Йорк проигрывает в масштабах. Не рыпайтесь, товарищ Есенин, ты и несколько минут не можешь спокойно посидеть? Фыркнув в ответ, Сергей продолжил разглядывать вид из окна, чувствуя, как тёплое весеннее солнце грело, а еле ощутимый ветерок запутывался в волосах. — А всё же, — вставая с места начал имажинист. — Не умеешь ты, Володь, ценить красоту во всём, что видишь. — На данный момент жизни я вижу только тебя. Ну и зачем ты встал? Я ещё не закончил. Оставив старшего без ответа, парень подошёл к холсту, внимательно рассматривая ещё незаконченный портрет. Довольно улыбнувшись, Сергей подошёл к столу и, взяв бутылку дорогого красного вина, разлил по двум бокалам. Протянул один из них Маяковскому, который, в свою очередь, закурил папиросу. Сергей радостно улыбнулся, готовясь произнести тост. — Выпьем за то, чтобы не убили друг друга за год брака. — Всё ещё не имею представления, как выдерживаю тебя, — отпивая немного, произнёс футурист. Закатив глаза, Сергей сел на рядом стоящий стул возле Маяковского, внимательно рассматривая картину. — Ненавижу говорить, что ты талантлив в чём-то… — В чём-то, помимо постели? — перебил Маяковский, нагло улыбнувшись. — Товарищ футурист, не заставляйте меня дважды подряд закатывать глаза, извольте, — посмеиваясь, сказал Есенин, затем, задумавшись на несколько минут, произнёс.— Поверить не могу, что уже столько времени прошло, мы, вроде, всего года два от силы вместе и год в браке, а ощущение, словно вся жизнь уже прошла. Хоть быт не съел пока, и на том спасибо. Который раз подряд затянувшись папиросой и откинувшись на спинку стула, Маяковский, рассматривая такие до боли привычные черты лица своего спутника жизни, задумчиво улыбнулся. — А всё же, исполнил твою просьбу. — Какую? — удивленно спросил Сергей. — «Заставь меня почувствовать, заставь меня полюбить» — процитировал мужчина. — Ну и как, получилось у меня? Вмиг заливаясь румянцем, имажинист прочувствовал такой привычный стук в области груди. Парень давно думал, что футурист забыл о его пьяном бреде в ту ночь, но, всё же, он ошибся. Маяковский помнил. Маяковский выполнил. Улыбнувшись вместо ответа, Сергей лишь приблизился к лицу футуриста, оставляя на уже давно родных губах Владимира поцелуй. Взявшись за руки и переплетая пальцы, прикасаясь кольцами на безымянных пальцах, полностью ощущая умиротворение от момента, Сергей положил голову на плечо Владимира и тихо произнёс: — Пока твоё имя на моём запястье, ты давно уже в моём сердце.