Покров войны

Вэй Ин — это приговор, не более и не менее. У того огромная мантия из дикого нрава и речных камышей за спиной, а на голове — корона, на которой вырисовано резкими иероглифами — ты пропал; у того по длинным ресницам нелепо тянутся небольшие капли пропащей росы на заре, а по длинным пальцам мозоли, от которых по ветру пускаются звуки флейты — чтобы все видели, на потеху Вэй Ину. У того постоянно нелепая спешка, а после неё взрывной смех, и не понятно: то ли над собой, то ли над судьбой. А потому что тому судьба и смерть сама голову преклоняет, и от этого не деться. Чёрная флейта губит всех ненужных ему на пути, а очаровательная улыбка лишь сопутствует горам трупов, которым Вэй Ин кричит в след обыкновенно «Простите», будто это что-то изменит. И Цзян Чэна это заводит и губит не хуже, чем меч в руке воинов на поле битвы. Настолько заводит, что тот готов буквально упасть перед сводным братом на колени и попросить командовать им, настолько губит, что от любого взгляда в свою сторону Цзян Чэн грубо убегает и тянет за собой фиолетовую ленту невысказанных слов. В руке орехи, в глазах — шалость. Вот такой новый Вэй Ин, абсолютно гордый и готовый повергнуть всех врагов на поле боя, от которого Ваньинь где-то глубоко в лёгких кричит непрерывным грохотом землетрясения, даже не понимая, что именно. «Продолжай» и «Остановись, пожалуйста» давно уже смешались под лавиной страсти и глубокой признательности в помощи на поле битвы. «Нет разницы какими методами, главное, что он наш союзник», — вот так Цзян Чэн прикрывает свою восхищенность возможностями тёмных сил, от чего нервно смеётся где-то в своих покоях каждую ночь. Оправдать и принять — вот такую политику затеял Ваньинь, после чего сразу же пожалел, только начни Вэй Ин безуметь от своих сил и возможностей. Было ли страшно от этого? Конечно. Но ещё страшнее было держать себя в узде, зная, что когда-нибудь это прекратится и закончится, прогремев в последний раз гонгом над головами бойцов. Для Цзян Чэна каждый день — битва. С самим собой или со своими желаниями, с врагами, со слезами и громким смехом при каждом ударе в тело воинов клана Вэнь. И он начинает проигрывать. Чем дальше день — тем легче держать лицо, но тем быстрее оно падает, когда Ваньин остаётся один с собой. И когда-то он не выдержит и при других. Это безумство безумнее самых странных выходок Вэй Ина, это тюрьма предрассудков и каменных выражений лиц, из которой Цзян Чэн когда-нибудь вырвется, увлекая за собой всех остальных в пропасть. В бездну. Цзян Чэн хмыкает под нос, вонзая очередным разом меч в кожу члена клана Вэнь, улыбается во всё лицо, выдёргивая обратно, и, грозно сверкая глазами на горизонт — там поёт мелодию чёрная флейта, продолжает проходить сквозь толпу, повергая врагов одного за другим. В такие моменты он совсем переставает бояться осуждения с чужих губ и смерти, ведь где-то так, на склоне, спина к спине с Ванцзи, звучит оглушающая трель Вэй Ина. Если умереть под эти озверевшие звуки — так тому и быть. Вокруг гора трупов, под ногами хрустят тела в бело-красных одеяниях, запачканных кровью, когда Ваньинь наконец осознаёт — он сейчас рассмеётся, и никто его не сможет остановить, кроме как он сам, хватая себя за голую часть руки и впиваясь ногтями до упора — пока не выступит кровь, они специально для таких ситуаций заточены. По телу пробегает дрожь и улыбка сразу спадает с губ, вмятины белеют под напором. Мелодия где-то вдали затихает, что значит только одно — бой окончен. Вэй Ин подходит совсем как кот: тихо, почти невесомо, и Ваньинь ощущает руку на своём плече, вздыхая. — Пошли. Остановимся в деревне неподалёку. — как всегда, по делу, без излишеств и весёлого тона. Усянь серьёзен и напряжён, как никогда, после битв. В груди что-то тихо охкает и Цзян Чэн хватает Вэй Ина за край рукава, подходя ближе и продолжая идти уже наровне. Вокруг — пустая, глухая как последнее место, равнина, с возвышениями по бокам и одинокими деревьями на них. Небольшие холмы, не иначе. Где-то каркает время от времени ворона, пока Цзян Чэн смотрит на затылок Вэй Ина с красной атласной лентой, опять отстав, и хмыкает под нос раз за разом. Сегодня всё решится, он уже решился. Добираясь до тихой деревни с мирными жителями, он всё обдумывает, правильно ли он собирается поступить и готов ли он принять ответственность за последствия, хотя куда уже дальше тянуть. Либо сегодня, либо никогда. Оплаченная ими хижина выглядит совсем не хило — крепко сплетённые деревянные доски огромными путами, угловатая крыша, раскрывающаяся перевёрнутой лилией вниз. Местные явно занимались постройкой домов основательно. Цзян Чэн впервые замечает за собой такое внимание к деталям. Кажется, он действительно нервничает — по венам течёт лава, горло сотрясается землетрясением, от затылка бегут мурашки в тысячный раз, и это безостановочно. Вэй Ин зовёт в дом, мягко улыбаясь с порога — кажется, уже немного начинает отходить, и Цзян Чэн внезапно снимает непроницаемую маску превосходства, обнажая и так нагую реальность — на бледной коже чёрными пятнами кисти расцветает беспомощность и неуверенность, и Усянь сразу же спешит потащить того в дом, попутно спрашивая, что случилось. Цзян Чэн еле успевает закрыть дверь и прижимает Вэй Ина к деревянной, холодной, немного даже сырой от влаги стене, запуская руку за спину и целуя в сухие губы. По телу пробегает дрожь, из лёгких вырывается вздох и понимание, что это, возможно, конец. Вэй Ин легко приставляет руку к груди Ваньиня, оглаживает рукой овал лица и, выдыхая в поцелуй, отстраняется. — Прости, — он шепчет почти невесомо одними губами, а потом, толкая дверь, выбегает на улицу. По лицу глухо скатывается слеза.