зима покрыта кишками и плохим запахом из-за распухших трупов: перезалив.

       Хрупкая девичья фигурка забилась в угол комнаты, скрытый от дверного проёма и взгляда незваного гостя этого дома. Она прикрывает рот ладошкой, чтобы приглушить звуки своего дыхания. Слышит тяжёлые медлительные шаги, словно растягивающие этот миг, и скрип половиц. Внутри гнетёт ужас, на глаза наворачиваются слёзы. Ей не хочется умирать. Хочется жить ради тех, кого убили. Ради тех, чьи трупы он оставил в комнате родителей. Жить — и отомстить. Не это ли момент, когда перед смертью ты осознаёшь о бессмысленности своих страданий? О бессмысленности жизни? Нет. Это момент, когда ты осознаёшь, как тебе близко было до счастья.        В голове пусто, в душе — тихая молитва, которой она взывала к божественной сущности. Но никто не отозвался. Тело покрылось каплями пота, искрящимися во тьме от приглушённого света луны, а сердце стучало в груди, оглушая своим уханьем. Перед ней мелькнул размытый образ убийцы, в стёклах его очков отразилось ее собственное отражение и лишь один взмах топора лишил её головы и познакомил с многолетней пылью под кроватью. Кровь залила пол.        Убийца не оплакивал смерть — ему было всё равно. Убийства приносили наслаждение сродни эйфории: это ведь так приятно, когда ты являешься своеобразным Богом для других; приятно, когда именно ты решаешь, когда чужой жизни оборваться; когда ты определяешь, сколько жертве страдать. Что может быть отраднее контроля над чужой жизнью, когда у тебя нет контроля над своей собственной?        Он вытирает с топора чужую кровь и строительную пыль, но в итоге лишь только пачкает свой рукав в получившейся смеси. «Ну, теперь она не попадёт в детский дом», — всплывает в его голове мысль и он усмехается, оставляя тело девушки кукольно лежать на полу комнаты отдельно от головы.        Ох, какая жалость, что ему пришлось убить её родителей. Если бы не одна небольшая ошибка, то они остались бы живы. Если бы он не перепутал окно, их горла бы не были вскрыты. А впрочем, какая разница? Они бы прибежали на её крики. Какая жалость, что ему пришлось идти за этой девочкой. Если бы она не увидела, как он совершает убийство в лесу, ему бы не пришлось убивать всю её семью. А впрочем, какая разница, если бы они всё равно оказались мертвы? Не имеет значения, умерли ли они от лезвия его топора или от старости, от болезни или от голода, ибо смерть неотвратима, как бы ты ни пытался отсрочить дату после тире на своём могильном камне.        Тоби спускается вниз. Скрип ступеней под ногами — единственный звук в этом доме. Остальное такое… Оглушающе тихое. Такое скучное. Лишь только Тени окрашивают этот дом, постоянно преследуя Тоби по пятам. Ох, вот эта красная мисс и была той самой, которая предложила увязаться за девочкой следом! А та белая внушительная тень в черном костюме была тем, кто и помог ему осознать свою цель. Хорошо сегодня выглядите. Красная мисс, подозрительно сильно похожая на сестру, кивает и растворяется в тени самого Тоби, оставляя за ним ощущение выполненного дела, а белая тень просто растворяется в воздухе, будто никогда там не стояла. Остаётся лишь шлейф белоснежного следа в воздухе, который кажется просто паранойей, а не действительностью.       Одно движение руки вверх и окно открыто; несколько шагов и звук скрипучих половиц сменяется приятным хрустом снега; одно движение ног и убийца оказывается за пределами здания. Снежинки заполняют с большой медлительностью его следы, а пронизывающий холодный ветер напоминает Тоби о том, что вся его одежда пропитана кровью. Вскоре он скрывается за ветвями деревьев, беспокоя удобно легший на них снег. Тоби нужно найти путь на базу и он просто идёт к ней по дороге крови, оставленной им же самими ранее. Неподалёку лежит труп и его окутывает невероятный соблазн согреться внутри ещё неостывшего тела, но он не может вспороть его брюхо топором и лишь поэтому ложится рядом, пристраиваясь ближе. Губы холодеют от колючего мороза, Роджерс трёт плечи, чтобы согреться, а пальцы ног немеют от холода.        Голос где-то в подкорке его головы говорит о том, что он поступил правильно, что эти люди заслужили смерти, но резко впечатавшаяся в живот чужая нога заставляет его прийти в себя, скинув эту маску будто бы притворного блаженства, и поперхнуться собственной слюной. Он закашлялся, а пришедший Тим резко дёрнул его за руку вверх, такого жалко свернувшегося, такого личностно незрелого. И в то же время такого не по-детски безумного. Тоби взглянул на него, когда колющее ощущение в солнечном сплетении отпустило его, и увидел просто ничего не выражающую Маску. В живот прилетел ещё один удар и Тим отпустил руку Тоби, заставив его упасть на колени, сгорбившись. Маски ничего не говорит. Он молчит. Он почти всегда так противно молчит, так красноречиво молчит, так злобно молчит, словно желает вытрясти из Роджерса все внутренности одним лишь своим молчанием. Это выводило из себя.        Маски. Лишь одно его упоминание заставляет встать в горле комок, словно его невидимая рука сжимает горло, заставляя задыхаться от подступившего страха. Да, Тоби боится Тима, но в то же время он его слушается и глубоко уважает. Было бы смешно, если бы всё было именно так, да?        Тоби сплёвывает в Тима скопившуюся во рту от ударов слюну и получает новый удар ногой в плечо, что заставляет его поморщиться и наклониться назад. Маски вдавливает ногу в чужое тело, Тоби хватается за неё, с силой отдергивая в сторону и хватая топор. Наносит удар, но Маски легко уворачивается, затем вжав чужую руку в холодный снег вместе с топором, всаженным в промёрзлую землю. — О чем ты думал? — спрашивает он, продолжая вдавливать в землю руку.        Тоби молчит. — О чем ты думал? — повторяет он с нажимом, отпуская руку Тоби, затем наклоняясь и разворачивая его к себе.        Беспристрастная маска, разумеется. Глаз не видно. Не видно эмоций. Тоби даже невольно задумывается, а чувствует ли Маски вообще что-либо, кроме долга и ответственности перед Мастером? Чувствует ли этот социопатичный кусок дерьма хоть что-то?        Маски вновь замолчал, будто рассматривая лицо Тоби, покрытое снежинками и слегка красное от холода. Тоби же пытался вглядеться в черноту глазных дыр, чтобы разглядеть настоящие глаза обладателя маски, но его желание не находит своего исполнения. Ни черта не видно. Ничего в нём непонятно. И это так раздражает. Настолько, что иногда хочется его убить, раскроить череп, чтобы залезть в голову и понять его мысли. Только вот вместе с этим просится навязчивый вопрос: зачем? Что станет понятнее, если начнёт он ковыряться в извилинах? — О чем ты думал? — в третий раз повторяет Маски и в третий раз Тоби молчит. Тим, не дождавшись ответа, продолжает: — Трупы. Ты оставил их. Они ведут прямо к нашему убежищу.        Смешок. «Может я хотел, чтобы они вели к нашему убежищу? Может я хотел заставить тебя волноваться. Заставить тебя искать выход», — думает Тоби, но не произносит. По его лицу скользит тень язвительной улыбки, а затем с Тима в снег падает его маска. Тоби с легкостью разрезает нить, связывающую два края. Как он и думал: лицо Маски ничего не выражает. Так скучно, что хочется его разорвать.        Маски впечатывает Тоби в снег за шею, а Тоби, в свою очередь, поднимает над Маски топор. Эта битва заканчивается ничьёй.        Маски уходит, оставляя Тоби одного, приказывая спрятать трупы в лесу и замести следы. Тоби беззвучно смеётся своим же мыслям. «С чего Тим взял, что я это сделаю?».