Неправильные. Потерянные во времени

      В темноте ночи едва слышно дыхание.       Оно наполняет изнутри, заставляет ощущать себя живым, но не избавляет от одиночества. Скорее кричит о нём.       И чувство — чьё-то ещё дыхание должно быть рядом, должно дарить тепло и покой.

Но его нет.

      Брат, находящийся в соседней комнате, хотя чаще спит с ним, мог бы немного утолить щемящую тоску, но почему-то этой ночью слишком ярко бьётся — этого недостаточно.

Это другое.

      С каждым днём внутри будто растёт филиал чёрной дыры — и чёрт возьми, в Чангюне поэтичности не больше, чем в пеньке, который во дворике, но именно такое сравнение крутится и крутится, мешает заниматься чем-либо с нормальной отдачей. Думать мешает и дышать.       Чангюн ждёт. Уже не неделю, не две. Даже не полгода.       Ждёт, когда за ним придёт тот, кто не покидает мысли и душу. Кто терзает воспоминаниями, в которых они были вместе.       И это несправедливо и неправильно.       Он — альфа.       Альфа, который должен действовать, а не ждать неизвестно чего. Чужого решения или…       Но как можно что-то сделать, если человек бесследно пропал? Если даже навыки хакера не помогли его отыскать в базах данных? Никто не может пропасть бесследно, однако…       Он смог.       Дыхание спирает настолько, что рука непроизвольно тянется к горлу, в беспомощной попытке снять спазм и улучшить состояние.

Ничего не помогает.

      Хочется кричать.       Ну а вдруг, как бы глупо ни было, — поможет.       Поможет дозваться до причины мучений, унять её, снять боль и тоску.

Да сколько можно?

      Перекатывается с кровати, падает коленями на пол, упираясь в тот ладонями.       Теперь уже загнанно дышит, но радует само возвращение способности гонять воздух в лёгкие и выпускать его. Уже что-то.       В целом — удаётся остыть и снова повалиться на постель.       Но в сон укладывает усталость, измождённость даже, а не покой и смирение.

***

      Чангюн бежит.       Бежит изо всех сил.

Возможно, он бежит от чего-то… А возможно — за чем-то кем-то, кого не догнать.

      В лесу хорошо — уже практически темно, поскольку вечер скоро уступит место ночи, а людей тут и днём не встретишь особо — по глухой части мало кто гуляет, предпочитая мощёные дорожки.       А ему в этой дикости природы хорошо.

Почти может нормально дышать.

      Пытается поверить, что всё это поможет — быстрые движения с полным напряжением всех мышц; одиночество физическое, хотя эмоциональное и так-то всегда с ним; смена цвета волос с чёрного на светло-русый; смена стиля с полуофициального на спортивный, что очень непривычно, но весьма удобно; даже попытки проявлять новые эмоции…       Но, на самом деле, просто заполняет пустоту внутри ничего не значащими вещами.       Подумывает даже сменить имя и переехать на другой конец света, лишь бы всё поменялось.

Но на самом деле внутри молит, сам не зная кого, о пощаде. Просит, чтобы его забрали туда, где ему есть место.

      Чтобы забрал тот, кого не представляется возможным забыть.       И ведь это не всё, дело не только в нём, — ещё и в том, что Чангюн как будто потерял свой дом, куда забыта дорога…

Как вспомнить то, чего не было?

      Разве это так много — последовать одним из двух путей? Понять, как найти того человека и что же всё-таки гложет, терзает бесконечно, или забыть и жить спокойно дальше?

Почему он дезориентировано бредёт между двумя нормальными дорогами?

      Физически тоже самое, что и метафорически — в километре от него нормальная дорога с людьми, внизу — река, которая знает куда и зачем ей надо, у неё понятный путь.

Вот бы и ему так же.

      Отвлекается и — как закономерный итог — спотыкается, срываясь с края обрыва, катится, пока не останавливается у самой кромки воды, всего лишь едва стукаясь рёбрами о небольшой камень. Повезло, наверное.       Смотрит на своё отражение в воде рядом, пока не находит сил подняться, и сам не может понять — кто он такой?

***

      Гулять с братом по торговому центру — это уже что-то привычное. Не раздражающее, как было раньше, не вызывающее противоречия. Не появляется желание сбежать в первые же минуты, это даже стало почти весело.

Только почему-то есть смутное чувство тревоги, обычно не посещающее в присутствии того, кто дарит смысл существованию.

      — Я быстро сгоняю ещё воооон туда, — Минхёк указывает на здание на другой стороне улицы, как только они выходят из дверей. — Подождёшь же? Я всего на десять минут!       Брат что-то не договаривает, но спрашивать и уточнять совсем не хочется, потому лишь кивает.       Проходит не более десятка секунд после того, как тот скрывается за стеклянными дверьми, а Чангюна разворачивают и целуют прямо в губы.       В первую секунду шок мешается с тем самым чувством ожидания, которое гложило и не давало спать по ночам, отзываясь идиотским трепетом и надеждой на избавление, будто судьба наконец сжалилась и даровала своё милосердие — вернула того, кто жизненно необходим.

Вернула смысл.

      Это короткое замыкание в мозгу длится не долго (или целую вечность, на самом деле) — осознаёт, какой глупой была надежда, ведь рядом кто-то совсем не тот, и следующей реакцией идёт быстрый удар справа в челюсть.       И Гюн не понимает, как кто-то в принципе способен так быстро увернуться и не словить кулак, так точно и резко направленный прямо к цели.       — Не злись, — мягко произносит незнакомец-бета с каштановыми волосами, в бежевом пальто и с чёрным зонтом, который ни к чему — солнце светит, ни единого облачка на небе. — Так было нужно. Поверь, не для своего удовольствия сделал.       Гюну кажется, что ощущает странный привкус на губах, потому облизывает те и думает как ещё бы напасть, предполагая — его решили накачать чем-то, но звучит:       — Если бы для удовольствия — сам бы тебя ударил. И, поверь, — Минхёк встаёт не рядом с ним, чрезвычайно шокируя, а рядом с бесстыдником, едва заметно улыбающимся ему, — от моего удара ты бы не уклонился.       — Верю и не посмею проверять, — говорит, после наклоняясь и целуя в щёку.       — Да что происходит?! — Чангюн впервые за долгое время повышает голос, выбитый из колеи, не так даже — из всех возможных колей, происходящим.       И в этот момент начинается ливень, от которого всех троих защищает бета, вскинувший вверх раскрытый зонт за три секунды до того, как первые капли коснулись земли.

***

      Работа всегда отлично занимала мозги.       Способность полностью на ней концентрироваться не подводит, на удивление, и теперь — когда неизвестно откуда взявшийся бета, оказавшийся возлюбленным брата, поручил совершенно невероятное и вызывающее множество вопросов.       Впрочем, все обстоятельства не мешают — наоборот, Чангюн впервые чувствует, что тоска и боль приглушены настолько, что их почти и не слышно.       — Идём дальше, — бормочет вслух, переходя к новой задаче, что прерывают звонки в дверь, которые слышит, но не сразу осознаёт. Стоит открыть, и видит альфу, отчего-то походящего для него на большого и уютного мишку.       Про таких ещё говорят — домашний.       Они похожи — после приветствия и короткого диалога почти не разговаривают, только по делу.       Неловкость легко исчезает, поскольку не тушуются и отпускают небольшие, но ёмкие комментарии, вполне достаточные для налаживания контакта.

Уютно.

      Чангюн этого не понимает (точнее — не понимает, как такое возможно) но человек рядом с ним — точно, его зовут Шону, — совершенно незнакомый человек, которого не видел ни разу в своей жизни до этого вечера, создаёт внутри, в самом солнечном сплетении, — тепло. Физическое и моральное одновременно.

Странно.

      Когда за окном уже тускнеет закат, и всё захватывает тьма, они синхронно принимают решение выйти на улицу.       Тут — на свежем воздухе — хорошо.       Чангюн, кажется впервые за очень долгое время, дышит почти полной грудью.       Ему всё равно тоскливо, это не изгнать так просто, но этот паре Шону будто создаёт для него какой-то неведомый кокон спокойствия и комфорта.

Очень странно.

      Их откровенный, на удивление, и глубокий диалог прерывает насмешливая фраза, брошенная кем-то, кто находится за их спинами, неузнанный, но вызвавший внутри глухой отклик.       Снова — поразительно, но атмосфера вечера не разрушается.       Только появляются какие-то новые нотки.

Тоски по родному человеку.

      Возможно, именно из-за этого ощущения Чангюн и следует за незнакомым омегой, не испытывая никаких негативных эмоций. Исключительно любопытство.       Уже на пороге собственного дома он лишь решается немного выяснить обстоятельства, выглядя при этом более серьёзно, чем чувствует себя:       — Что именно сказал вам Хёнвон?       — Что вы должны написать кусок программы и собрать для меня аналитику, по которой необходимо сделать выводы и отчитаться ему, — в ответе хорошо различимо недовольство, словно рыжий куда-то очень сильно спешит. Во всяком случае, так думает Гюн, мимо которого омега пролезает в дом, чтобы пройти уверенно по лестнице, словно бывал у них с братом не раз и не два, и безошибочно попасть в необходимое помещение — кабинет, который они с Шону и использовали для работы ранее. Там он устраивается в кресле с комфортом, ворует отложенную первым гостем еду и включает оба монитора.       — Можете присесть… Хотя это не займёт много времени, — нагло заявляет, не глядя на них, рыжий.       Этот омега, даже не додумавшийся (или — не пожелавший) представиться, излучает такую уверенность, что Чангюн только ей и может оправдать то, что они с Шону слушаются и исполняют сказанное, выражая напряжение от ситуации лишь один раз — быстро переглянувшись.

***

      — Правильно! — громкость выкрика такая, что обычно спокойный Гюн буквально подпрыгивает. Одно успокаивает задетое эго — краем глаза увидел, что аналитик рядом отреагировал аналогично. — Вы такие молодцы, — пусть похвала и приятна, всё равно альфы, не сговариваясь, смотрят недовольно. — Записываем данные и валим отсюда.       — А ты вообще в своём уме? — уточняет немного неловко Шону, пока рыжий подключается, чтобы скопировать данные. Гюн не видел устройств, подобных тому, что у омеги в руках, потому зависает немного, разглядывая технику.       — Это понятие субъективное, а я о таких говорить не люблю, — машет рукой, не отвлекаясь от своего дела. — Как же неудобно с клавишными…       Пока он занят, Шону кивает на дверь, после чего вдвоём выходят в коридор, совещаясь там — что делать с «шизиком» (Чангюн лучше бы слова и не подобрал, так что благодарен собеседнику за него) и стоит ли к нему идти, параллельно обсуждая тёмные замуты не менее тёмной лошадки, по имени Хёнвон.       — Чего застыли? Нам пора, — говорит повелительным, но весёлым тоном, демонстрируя устройство, на которое скопировал данные, в своей руке. — Этого ждут двое ответственных. А нас троих — остальные члены отряда.       Когда они идут вниз по лестнице, Чангюн раздумывает о единственной важной для него сейчас вещи — почему-то именно сегодня, впервые за очень долгое время, он ощущает себя живым.       За этими размышлениями и не замечает странного слова, как и не обращает внимание на то, что переспрашивает Шону:       — Что за отряд?

***

      Пока они втроём едут в такси, Чангюн испытывает слишком широкий спектр эмоций — от покоя, что подарил ему своим присутствием Шону, до нервного любопытства, вызванного рыжим, присланным им возлюбленным брата.       Но сильнее всего — отчаянное желание быть с ним.

С тем, кто покинул. С тем, кто был его домом.

      И неожиданно интуиция будто бы кричит о том, что тот неподалёку, заставляя даже напряжённо разглядывать проезжаемые улицы.       К огромному разочарованию — не находит искомого взглядом.       Потому, наверное, выбирается из машины очень медленно и смотрит теперь только вниз.       Сперва — земля, грязь; затем — смена на пыльный асфальт; после — каменная серая лестница с мелкими белыми вкраплениями.       Эта смена картинок такая же скучная и ничего не значащая, как…       Поднимает глаза — ведомый непонятно чем.       А в следующую секунду видит в дверном проёме номера, к которому подошли они трое, того, кого столь долго ждал.       И у него явно скорость реакций быстрее — оказывается рядом в мгновение ока, обнимает за шею и целует так упоительно, что даже за одно только это можно простить половину времени отсутствия.       Несколько шагов назад — Чангюн отслеживает, чтобы не потерять связь с реальностью, скорее, а не потому, что это действительно что-то значит, — поцелуй становится ещё увереннее, а прижимается бета так, будто у них до конца жизни осталось не больше минуты и стоит превратить каждую секунду в вечность.       — Я так скучал, — прихватывает нижнюю губу альфы, которая тут же начинает будто бы гореть. — Боже, ты не представляешь, — чуть кусает верхнюю — и эту приятно жжёт. — С ума сходил, так хотел быть рядом, — едва касается обеих своими, а организм атакуемого лаской старается всё запомнить и поверить в реальность происходящего, пока ему тут же снова припадочно шепчут, вцепляясь пальцами в футболку немного ниже талии с обеих сторон:       — Прости, что я так долго, — бета оставляет мягкий поцелуй на щеке, после снова смещая руки — на спину — и очень крепко обнимая, прижимая к себе, уперевшись подбородком в плечо, в то время как в ответ наконец поступают действия — Гюн тоже сжимает его одежду на спине и руками буквально впечатывает в себя. — Прости-прости-прости. Должен был прийти раньше, но чёртовы обстоятельства… Я никуда больше не уйду… Лучше просто умереть… — едва ли не плачет, выдавая чувства, так сходные с тем, что испытывает и сам альфа, но сдерживается благодаря:       — Я простил, — тихо, только для него одного, и спокойно произнесённое, хотя сердце говорящего вот-вот выдолбит все рёбра наружу, изгонит их из организма. — Ты же здесь, — пытается помнить, что нужно дышать, но выходит слабо — дышит человеком, которого так долго, будто бы несколько жизней, а не чуть больше года, ждал. — А значит — никаких обид, — отстраняет от себя и смотрит в полные слёз глаза, захватывая лицо в обе ладони. — Я очень ждал тебя, Ханни.

И Чангюн обещает себе, что никогда не заговорит о всей той боли, что испытал. Нет, теперь ей не должно быть места. Всё свободное пространство он отдаст этому невероятному парню — Ли Чжухону — что украл его сердце раз и навсегда.