Сквозь огонь, воду и дурдом

      Сознание возвращается медленно, противно, как тяжёлая чёрная нефть, всплывающая на поверхность мутной воды. Сначала нет мыслей. Есть только ощущения. Первое — тошнота. Глухая, навязчивая волна дурноты, подкатывающая откуда-то из глубины живота и растекающаяся кислым теплом по всему телу. Голова тяжёлая, гудит пустотой и гулом далёкого двигателя — или это просто кровь стучит в висках.       Потом он понимает, что всё тело — одно сплошное, болезненное онемение. Спина затекла, будто он просидел в неудобной позе несколько дней. Мышцы плеч и рук ноют тупой, глубокой болью. Он пытается пошевелиться, сменить положение, но... не может. Тело не слушается. Не так, как при слабости. А будто его что-то сковывает. Сковывает очень плотно.       Мысли вязкие, как патока. Что случилось? Где он? Последнее воспоминание... обрывки. Ярость. Боль в бедре. Голос Зика из телефона. Леви... Леви смотрит на него. И шприц.       От этой вспышки памяти тошнота усиливается, грозя вырваться наружу. Он сглатывает слюну, и это движение даётся с трудом. Рот сухой, язык прилипает к нёбу. И во рту... что-то есть. Что-то постороннее, плотное, грубое. Тряпка. Насквозь пропитанная горьким привкусом слюны и страха.       Он пытается открыть глаза. Не получается. Веки слиплись, будто их склеили, а к ресницам привязали невидимые свинцовые грузы. Он моргает изнутри, прилагая усилие, чувствуя, как кожа век натягивается. Свет пробивается сквозь тонкую ткань век — неяркий, рассеянный, значит, не темно. Но открыть их не выходит.       Паника, пока ещё сонная и вялая, начинает шевелиться где-то под грудью. Он делает глубокий вдох через нос — воздух проходит со свистом, потому что нос тоже частично заложен. Выдох. Нужно успокоиться. Нужно понять.       Он пытается поднять руку. Хотя бы пошевелить пальцами. Ничего. Рука не просто не двигается — она зафиксирована в одном положении. Что-то туго обматывает запястья, давит на кости. Он пытается дёрнуть ногой, оторвать пятку от пола. Та же история. Тугая, неумолимая фиксация.       И тогда, наконец, сквозь пелену тошноты и остатков седативного, до его сознания доходит ужасающая, кристально ясная картина. Он не просто ослаблен.       Он сидит. На стуле. Деревянном, жёстком. Спина упирается в прямую спинку.       Его ноги, от лодыжек до колен, туго, виток к витку, примотаны к передним ножкам стула. Не верёвкой — чем-то липким, пластичным, что врезается в кожу. Изолента.       Его руки лежат на подлокотниках. И они тоже — от запястий почти до локтей — плотно, профессионально, без единого слабого места, примотаны к дереву той же липкой лентой. Ладони раскрыты, пальцы слегка согнуты, но не могут сжаться в кулак.       И рот. Рот набит свёрнутой в плотный ком тряпкой, от которой исходит привкус пыли и химии. А поверх губ, плотно прижимая эту пломбу, наклеена полоса изоленты. Она тянется от одной щеки до другой, заходя в уголки рта, прилипая к коже.       Он — пленник. Связанный и обездвиженный. В тишине, сквозь которую доносится лишь его собственное, учащённое теперь, свистящее дыхание.       Сначала Эрен просто дёргает конечностями, пробуя силу связок — слабо, почти робко. Изолента лишь глухо хрустит, но не отдаёт ни на миллиметр. Затем отчаяние и ярость, прорывающиеся сквозь остатки химического тумана, заставляют его напрячься всем телом и рвануться с дикой силой. Он тянет руки вверх, пытаясь оторвать их от подлокотников, бьётся бёдрами, стараясь вырвать ноги. Жёсткое дерево стула скрипит под ним, изолента визжит, растягиваясь, но не рвётся. Ленты лишь глубже впиваются в кожу, оставляя жгучую боль, а резкие движения вызывают новый, мощный прилив тошноты. Горло сжимается спазмом, желудок судорожно сокращается, но из-за тряпки во рту он не может даже как следует сглотнуть. Слюна и желудочный сок поднимаются по пищеводу, встречая на пути непроходимую пробку.       Паника накрывает его с головой, ледяная и всепоглощающая. Он не может дышать, не может откашляться, не может издать ни звука. В голове проносится одна чёткая, ужасающая мысль: Он умрёт. Сейчас. Не от руки Зика или Леви, а глупо, по-скотски, захлебнувшись собственной рвотой, будучи связанным и с заклеенным ртом.       И в этот момент, сквозь оглушительный гул собственного страха, он слышит голос. Ровный, спокойный, знакомый до боли.       — Ты проснулся рановато, — говорит Леви где-то сбоку.       Эрен замирает, лишь грудь продолжает судорожно ходить ходуном. Он не может повернуть голову, не видит его, но слышит лёгкий звук — возможно, Леви ставит кружку на стол или проверяет часы.       — И не волнуйся, тебя не вырвет, — продолжает тот тем же бесстрастным, почти лекторским тоном. — Я специально уколол натощак. Но всё равно, не перенапрягайся. Адреналин только усугубит неприятные ощущения.       Каждое слово падает, как камень, в ледяную воду ужаса Эрена. В них нет ни злорадства, ни угрозы. Только холодная, расчётливая забота палача о своём «материале». И от этого осознания — что всё, от момента пробуждения до его физических реакций, было просчитано и предусмотрено, — становится ещё страшнее. Он перестаёт дёргаться. Теперь он просто сидит, связанный, с заклеенным ртом, и слушает ровное дыхание человека, который сделал это с ним.       Он сидит в тишине, и внутри него — такая же пустота. Мысли не приходят, они разбиваются о стену невозможности происходящего. Всё, абсолютно всё — от первого взгляда в лечебнице до последнего поцелуя в губы этим утром — кажется теперь грандиозной, изощрённой ложью. Выстроенной с единственной целью — привести его сюда, к этому стулу и этим полоскам липкой ленты.       Где-то глубоко, в самом основании души, поднимается комок бессильного, детского отчаяния. Ему хочется разрыдаться. Выплакать этот обман, этот ужас, эту невыносимую потерю того, чего, возможно, и не было. Но слёз нет. Глаза остаются сухими и горящими, будто в них насыпали пепла. Тело онемело не только от лент, но и от шока.       И тогда, в этой леденящей пустоте, шевелится оно. Глупое, наивное, живучее. Червяк надежды. Тот самый, что не дал ему сломаться в лечебнице, что заставил поверить в безумие побега. Он пытается просунуть свою ядовитую головку: «А что, если...»       «Верить мне».       Слова Леви, сказанные утром таким твёрдым, почти жестоким тоном, теперь отдаются в его памяти не приговором, а... вызовом. Ключом. Единственным, что у него осталось.       Но как? Как можно верить человеку, который только что накачал тебя наркозом и привязал к стулу, явно готовя к передаче в руки маньяка? Разум, цепляясь за остатки логики, лихорадочно перебирает варианты, сценарии. Игра? Двойной обман? Проверка? Но для чего тогда эти верёвки? Эта унизительная беспомощность? Ни один, даже самый изощрённый план, где он — главный герой, не укладывается в эти жёсткие рамки стула и липкой ленты.       Этот внутренний конфликт рвёт его на части сильнее любых пут. Надежда — потому что она есть, потому что от неё не избавиться — делает невыносимо больно. Она тянет его к Леви, к вере в него. А реальность — холодная, металлическая, вонзающаяся в запястья — кричит о предательстве.       Время теряет всякий смысл. Оно не идёт — оно сочится, густое и тягучее, как тот самый чёрный сон с подушками. Минуты сливаются в часы, а может, прошло всего десять минут — он не знает. Нет окна, нет часов, только собственное, всё учащающееся сердцебиение, отмеряющее пульс страха.       С каждой из этих неосязаемых, мучительных единиц времени тает последняя призрачная возможность. Шанс, что это — всего лишь кошмар. Что его тело всё ещё лежит в той узкой кровати, прижатое к спине Леви, а сознание выкидывает жестокий, гиперреалистичный фокус. Что сейчас он дёрнется, закричит во сне — и проснётся. Вспотевший, дрожащий, но свободный. И Леви потянется к нему, голос хриплый ото сна, спросит: «Что? Приснилось?» И он, захлёбываясь, начнёт рассказывать про телефон, про шприц, про Зика, про стул и ленту — весь этот абсурдный, невозможный бред. И Леви выслушает, не перебивая, а потом ласково, большим пальцем проведёт по его мокрой от холодного пота щеке, смахнёт выбившуюся прядь волос со лба и скажет что-то вроде: «Успокойся, дурак. Я же с тобой. Никто тебя никому не отдаст».       Эта картина, такая яркая, такая желанная, вспыхивает в сознании с обжигающей чёткостью. Она пахнет кожей Леви и поношенной тканью простыней. И она настолько невыносимо контрастирует с реальностью — с давлением ленты на запястьях, с онемением ног, с кислым привкусом тряпки во рту, — что тело наконец прорывает плотину шока.       Из его глаз, медленно, преодолевая сухость и сопротивление, выкатывается первая слеза. Она горячая, солёная, оставляет на щеке влажный, жгучий след. За ней — вторая. Он не рыдает, не содрогается — его тело слишком сковано для этого. Слёзы просто текут беззвучно, безостановочно, смывая последние остатки иллюзий. Это не плач от страха или боли. Это тихое, горькое прощание с той химерой безопасности и любви, в которую он так отчаянно хотел верить. Каждая слезинка — это капля осознания: он не проснётся. Этот стул — и есть его пробуждение.       Эрен медленно, с трудом поворачивает голову насколько позволяют скованные мышцы шеи. Взгляд скользит по пространству. Они в каком-то заброшенном ангаре или огромном гараже. Высокий потолок, затянутый паутиной и тенями. Грязь и пыль повсюду: на бетонном полу, на бесформенных кусках ржавого металла, на штабелях картонных коробок, которые, кажется, никто не трогал десятилетиями. Свет, бледный и немощный, пробивается сквозь заляпанные грязью окна почти под самой крышей, выхватывая из полумрака лишь клубы пыли и очертания забытого хлама. Где-то в углу валяется перевёрнутая тележка, из груды тряпья торчит рукоятка лома.       Тишина здесь особая — глухая, давящая, всасывающая любой звук, будто само пространство вымощено ею. Эрен слышит только собственное, учащённое дыхание через нос и отдалённый звон в ушах. Леви где-то за его спиной. Он не двигается, не кашляет, не скрипит подошвой по бетону. Он просто есть — невидимая, но ощутимая точка напряжения в центре этого запустения. Эта тишина между ними гуще и невыносимее любого крика.       И вот её разрывает звук — резкий, металлический, скрипучий. Скрип тяжёлых, неподмазанных петель. Где-то впереди, в стене ангара, начинает медленно, со стоном, открываться массивная металлическая дверь. Полоска серого дневного света, полная кружащейся пыли, вползает внутрь, расширяясь.       Эрен слышит за спиной мгновенный, чёткий, сухой щелчок. Леви взводит курок. Звук негромкий, но в гробовой тишине ангара он отдаётся, как выстрел. Однако дверь продолжает открываться, не обращая внимания на эту угрозу.       И тогда в проёме, окутанный светом сзади, появляется силуэт. Высокий, знакомый до дрожи.       — Рейвен! — раздаётся голос, приторно-сладкий, полный фальшивого тепла. — Как я рад тебя видеть. Ну просто не могу выразить!       Зик делает шаг вперёд, его фигура обретает черты. Улыбка на его лице широкая, неестественная.       Леви не отвечает на приветствие. Его голос звучит сзади, ровный, холодный, как сталь, и лишённый всяких эмоций, кроме лёгкого, презрительного раздражения:       — Ты опоздал. Как всегда.       — О, я не менялся, — с театральным вздохом соглашается Зик, делая несколько неспешных шагов вглубь ангара. Его глаза блестят азартом. — А вот ты, Рейвен, неплохо сохранился для мертвеца. Цвет лица хороший. Поправился даже, что ли?       Леви за его спиной не шевелится. Его голос доносится спокойно, с лёгкой, почти незаметной нотой сарказма:       — Могильная пыль — отличный скраб, Конг. Тебе бы попробовать. Может, у тебя и мозги бы прочистились.       Зик фыркает, но улыбка на его лице становится чуть более напряжённой.       — Всегда славился своим острым язычком. Жаль, что кроме языка, у тебя, кажется, ничего и не осталось. Сбежал, спрятался, как крыса…       — Крысы выживают, — парирует Леви, не повышая тона. — А вот падаль, вроде тебя, только разлагается и воняет на свалке. Ты хоть зубы почистил, прежде чем прийти? От тебя за километром несёт тщеславием и глупостью.       Наконец Зик, не сумев вывести Леви из себя, делает раздражённый жест рукой. Фальшивая улыбка слетает с его лица, обнажая холодное раздражение.       — Ладно, хватит этой детской болтовни, — говорит он, и в его голосе впервые звучит металл. — Опусти уже свой ствол, Рейвен. Ты меня нервируешь.       — Опущу свой, когда ты опустишь свой, — немедленно, без паузы, отвечает Леви.       Зик притворно-невинно разводит руками, демонстрируя пустые ладони.       — С чего ты взял, что у меня есть оружие? Я пришёл с миром. По делам.       Эрен не видит лица Леви, но он абсолютно уверен, что в этот момент его взгляд выражает бездонную, почти физически ощутимую усталость от тупости. В воздухе, кажется, даже повисает короткая, уничижительная пауза, прежде чем Леви отвечает, и в его голосе слышится плохо скрываемое презрение:       — Потому что даже ты не можешь быть таким дебилом, — голос Леви режет тишину, как лезвие.       Зик замирает. Его язык на мгновение показывается между губ, медленно, с отвратительной, животной вдумчивостью облизывая их. Он будто взвешивает каждый атом воздуха, каждую возможность. Его взгляд, блуждавший по ангару, вдруг цепляется за Эрена. Не скользит, а именно впивается. Ранее он делал вид, что не замечает его, будто связанный юноша на стуле — всего лишь часть интерьера. Теперь же он смотрит прямо на него, и в этом взгляде нет сладости, только холодный, оценивающий расчёт. Эрену становится физически дурно от этого внимания, от этой немой оценки, будто он — товар на полке.       Наконец Зик, кажется, приходит к выводу. Он медленно кивает.       — Ладно, — говорит он, и в его тоне снова появляется эта фальшивая, уступчивая нота. — Справедливость — твоя слабость, Рейвен. Но только если ты уберёшь свой. Честное слово.       — Мы кладём их туда, — Леви кивает головой в сторону массивного, пыльного верстака из ржавого металла, стоящего неподалёку. — Оба. Одновременно. И отходим на пять шагов. В разные стороны.       — О, формальности! — усмехается Зик, но его глаза осторожны. — Согласен. Это... справедливо.       Движения их синхронны, как в отрепетированном, мрачном танце. Леви появляется в поле зрения Эрена, выходя из-за его спины. Он держит в руке тёмный, матовый пистолет. Зик, не сводя с него глаз, медленно засовывает руку во внутренний карман своей дорогой, но помятой куртки и извлекает оттуда аккуратный, блестящий автоматик.       Они почти одновременно подходят к верстаку. Металл глухо стучит о металл, когда оба ствола ложатся на заляпанную краской и маслом столешницу на расстоянии полуметра друг от друга. Звук эхом отдаётся в пустоте ангара.       Затем они отступают. Ровно пять шагов каждый. Леви — в сторону, к металлическому столику. Зик — к той самой открытой двери, оставляя за собой путь к отступлению. Теперь Эрен видит их обоих, стоящих друг напротив друга, разделённых пространством с лежащим между ними верстаком и его собственным, связанным телом, которое невольно стало центром этой смертоносной геометрии. Воздух снова натягивается, как струна, но теперь в нём нет звука взведённых курков — только тишина, готовая взорваться в любой миг.       — Цена тебе известна, — говорит Леви, не отрывая взгляда от Зика. Его голос звучит как констатация факта, без эмоций.       Зик отвечает кривой, самодовольной улыбкой. Он достаёт из кармана тонкий смартфон, и его палец несколько раз быстро, беззвучно касается экрана. Затем он с лёгким щелчком откладывает телефон на пыльный металлический ящик позади себя.       — Теперь остаётся только ждать, — объявляет он с напускной лёгкостью, разводя руками.       Леви молчит. Его тишина кажется плотнее, чем все слова Зика.       Потеряв интерес к молчаливому сопернику, Зик поворачивается к Эрену. Его взгляд скользит по связанной фигуре, по бледному, вспотевшему лицу, по глазам, в которых застыла смесь ужаса и полного непонимания. Эрен чувствует, как пот струится по спине под футболкой, но одновременно его пробирает жуткий, внутренний холод, от которого стынут пальцы.       — Эрен, — Зик произносит его имя сладким, проникновенным тоном, будто обращается к старому другу. — Я невероятно рад тебя видеть. Ты даже не представляешь, как я волновался. Мы ведь так недолго поговорили в прошлый раз… — Он делает шаг вперёд, его рука тянется, словно желая коснуться, проверить, погладить.       — Место, — раздаётся резкий, как удар хлыста, голос Леви. Он не повышает тона, но в нём такая бескомпромиссная сила, что Зик замирает на полпути. — Товар тебе ещё не принадлежит. Возвращайся назад.       Зик на секунду задерживает взгляд на Эрене, в его глазах мелькает что-то раздражённое и голодное одновременно. Но он отступает. Медленно, с преувеличенной небрежностью, возвращаясь на свою позицию у ящика.       Леви смотрит на него, и теперь в его обычно непроницаемом лице читается отчётливое, глубокое презрение.       — Я уже не в первый раз разгребаю дерьмо за тобой, Конг, — говорит он, и голос его по-прежнему ровен, низок, лишён дрожи. Но в этой ровности теперь слышится не просто презрение, а нечто более острое, более личное. — Но это... — Он делает микроскопическую паузу, взгляд его на долю секунды скользит в сторону Эрена, не фокусируясь, будто невзначай, и тут же возвращается к Зику. — Зачем ты втянул его?       Вопрос висит в пыльном воздухе. Он задан тем же деловым, почти отстранённым тоном, что и всё остальное. Но в нём нет прежней холодной констатации. Есть недоумение. Не профессиональное — а человеческое. Словно Леви, смерив всю ситуацию, все риски и все цифры на счетах, наткнулся на переменную, которую никак не может вписать в своё уравнение.       Зик медленно снимает очки с переносицы. Движение педантичное, неторопливое. Он достаёт из нагрудного кармана аккуратно сложенный платок и начинает тщательно протирать стёкла, его взгляд рассеян, будто он погружён в размышления. Потом, не надевая очки обратно, а просто вертя их в пальцах, он произносит, обращаясь скорее к себе или к пустому пространству, чем непосредственно к Леви:       — Я изучал цель, как ты учил. Подбирался максимально близко, не попадаясь на глаза. И на её работе внезапно увидел человека, которого не ожидал увидеть. — Он поднимает глаза, и теперь в них нет слащавости, только холодная, отточенная горечь. — Золотого сыночка моего папаши. Того самого, который бросил мою мать и ушёл жить так, как ему вздумается. Создал новую семью. Идеальную.       У Эрена в жилах стынет кровь. Глаза, и без того широкие от ужаса, распахиваются ещё больше, в них отражается шок полного непонимания, которое вдруг обрушивается в пропасть ещё более страшной истины. Отец... Он никогда не говорил о первой семье. Никогда.       — Я никогда не планировал трогать пацана, — продолжает Зик, его голос становится тише, но от этого каждое слово звучит отчётливее, как удар лезвием по льду. — Он ведь не виноват. Просто плод удачного выбора. Но когда я понял, что ты... что ты просто взял и пренебрёг всем, чего я так страстно желал... — Он поворачивается к Эрену, и в его взгляде теперь пылает чистая, неразбавленная ненависть. — Я понял, что ненавижу именно тебя, Эрен. У тебя был отец. Любящая мать. Безбедная жизнь в престижном районе. Всё, о чём я мог только мечтать, глядя на мать, которая спивалась от тоски. А ты... ты сбежал. От всего этого. Выкинул это, как мусор.       Он делает паузу, давая словам висеть в воздухе, отравляя его.       — И знаешь, я хотел всего-то отправить тебя в тюрьму. Так хотелось, чтобы папочка увидел тебя в тюремной робе. Усомнился хоть на секунду в своём старом выборе. Увидел, что его идеальный сынок — всего лишь преступник, которого упрятали за решётку... Но теперь, — его губы растягиваются в мерзкую, торжествующую улыбку, — теперь так уже не будет. Слишком уж ты заставил меня побегать. И я придумал для тебя кое-что получше. Напоследок.       Эрен чувствует, как та самая сладость, что витала в воздухе с первого звонка, сгущается, превращаясь в физическую, удушливую массу. Ею будто наполняются лёгкие, она сдавливает горло огромной, невидимой ладонью.       — Я поженю тебя с мертвецом, — говорит Зик почти ласково. — Думаю, твой голубок... Жан, с которым ты жил, пойдёт идеально. Мы прихватим его из больницы по пути к твоему последнему пристанищу. Я быстренько вскрою ему горло... а потом плотно-плотно привяжу вас друг к другу. Грудь к груди. Чтобы ты чувствовал, как он холодеет. И даже сделаю тебе милость — просто уеду и не буду смотреть, как трупный яд медленно, через кожу, через дыхание, убивает тебя. Это будет... поэтично. Не находишь?       Пока Эрен буквально задыхается от шока, ужас сжимает его горло туже любой изоленты, он слышит короткий, презрительный фырчок. Леви, стоявший неподвижно, медленно складывает руки на груди. Это не поза расслабленности. Это поза человека, который видит нелепый, жалкий спектакль и терпеливо ждёт его конца.       — Бедный ты, бедный мальчик, — говорит Леви, и в его ровном голосе яд, такой концентрированный, что им можно отравить колодец. В нём нет ни капли сочувствия, только ледяное, бездонное презрение к этой мелодраме.       — А то ты никогда не желал семьи лучше, чем у тебя была, — отплевывается Зик, но его слова звучат плоско, как заученная строчка. В них нет силы личного убеждения.       А Эрен, сквозь туман паники, вдруг вспоминает Кенни. Этого до жути странного, эксцентричного, жестокого в своей прямоте старика в халатах с драконами. Вспоминает его суровую заботу, его тёмные дела, его дом-крепость и подвал-арсенал. И понимает: детство Леви было не «лучше». Оно было странным, хаотичным, опасным и совсем не похожим на пресловутую идеальную семью из спального района. Но... Леви ценит его. Ценит Кенни. Ценит ту честную, пусть и уродливую, связь, что была у них. Он не бежал от неё сломя голову, не пытался её вытравить. Он нёс её в себе, как часть своей брони.       — Важно лишь то, что происходит сейчас, — вдруг, чётко, нарушая тягучую тишину после перепалки, произносит Леви.       Это слова самого Эрена. Слова, сказанные им когда-то Леви. И он запомнил их. И вытащил здесь, в этом пыльном аду, как козырь. Как напоминание.       От этих слов червяк надежды, задавленный, но не добитый, внезапно дёргается и подползает к самому горлу Эрена, застревая там комом.       Затем снова наступает тишина, но иного качества. Леви молча, не моргая, пристально следит за Зиком. Тот, в свою очередь, начинает проявлять нервозность: переминается с ноги на ногу, потягивается, поправляет то и дело свой дорогой, но будто вдруг ставший ему тесным костюм. Порой его взгляд, полный нездорового, жадного любопытства, скользит к Эрену, будто он мысленно уже примеряет на него свою садистскую фантазию.       И наконец раздаётся звонок. Резкий, требовательный. Тот, которого они оба, кажется, и ждали. Зик вздрагивает, быстро берет телефон, смотрит на экран и, сделав глубокий вдох, принимает вызов. Он нажимает пару кнопок.       — Ты на громкой, босс, — говорит он, и в его голосе проскальзывает нечто, напоминающее подобострастие.       — Рейвен, детка! — раздаётся из динамика громкий, сочный, эмоциональный женский голос. — Милый, подай голос! Скажи, что это правда ты!       — Привет, босс, — говорит Леви достаточно громко и ровно, чтобы его услышали через телефон.       — Мой птенчик! — голос на том конце взмывает, кажется, женщина едва не плачет от облегчения, как мать, нашедшая потерявшегося сына в толпе. — Я так рада тебя слышать! Милый, я ведь правда оплакивала тебя. Носила чёрное. Заказывала панихиды!       Зик, держащий телефон, кривится. На его лице появляется гримаса глубокого, давнего раздражения. Становится ясно, что и в этой «семье», в этой организации, он всегда был не самым любимым ребёнком.       — Прости за потраченные нервы, — сухо говорит Леви. — Думаю, Конг сказал тебе, чего я хочу.       — Разумеется, мой птенчик, — женщина сладко тянет, и в её голосе слышится неподдельная радость. — И я довольна до беспамятства. Это именно то, что я загадывала на Рождество. Возвращайся, конечно. Я не буду даже спрашивать, почему ты ушёл. Все обиды забыты, как говорится, кто старое помянет, тому глаз вон.       — Прекрасно, — кивает Леви, его поза становится ещё прямее, собраннее. Солнечный луч, пробившийся сквозь грязное окно, падает на него, выхватывая из полумрака. — Но у меня есть условие.       — Всё, что пожелаешь, милый. Назови.       Следующие мгновения, как кажется Эрену, он наблюдает не со своего места, а с экрана телевизора. Режиссёр врубает слоу-моушен, и время растягивается.       Леви произносит своё условие. Тихо, чётко, без эмоций.       — Я убью Конга.       Пауза длится менее секунды.       — Валяй, — раздаётся из телефона ровный, почти безразличный голос женщины.       Эффект мгновенен.       Зик резко меняется в лице. Все его черты искажаются смесью шока, непонимания и дикого ужаса. Его пальцы разжимаются, и телефон с глухим стуком падает на бетон, разбивая экран. Он хаотично, почти по-детски, мечется взглядом, ища свой пистолет на верстаке, словно уже напрочь забыл, куда его положил. Он успевает сделать лишь один судорожный шаг в сторону оружия.       Но Леви уже движется. Его движение не хаотично. Оно выверено до миллиметра, отрепетировано в тишине подвала у Кенни в то самое утро, когда Эрен случайно застал его за странной, сосредоточенной вознёй у стола. План был прост и гениален. Поэтому он и просил у Кенни пистолет полегче, с более плоским корпусом.       Его рука не ищет. Она знает дорогу. Она резким, отрывистым движением срывает с нижней плоскости столешницы, прямо над тем местом, где он стоял все это время, тёмный, приклеенный туда на мощный двусторонний скотч, пистолет. Тот самый, выбранный у Кенни. Лёгкий, плоский, смертоносный. Он отрывается с характерным сухим звуком отрыва липучки.       Движение одно, плавное, продолженное. Рука с оружием описывает короткую дугу. Леви даже не смотрит на Зика — он уже всё рассчитал. Палец на спуске.       И производит ровно один выстрел.       Звук в замкнутом пространстве ангара оглушителен. Эхо бьётся от стен.       Пуля попадает точно в центр лба Зика. Тот замирает на мгновение, его тело дёргается в странном, почти грациозном спазме. На его лице застывает выражение не боли, а глубочайшего, неподдельного удивления. Как будто в последнюю секунду он увидел что-то настолько невероятное, что забыл обо всём на свете.       Затем он падает. Тяжело, как мешок с костями, на грязный бетон. Звук падения глухой и окончательный.       Тишина, которая наступает после, теперь абсолютна. Слышно только лёгкое шипение из динамика разбитого телефона и учащённое, свистящее дыхание Эрена через заклеенный рот. Леви медленно опускает руку с пистолетом. Дымок тонкой струйкой поднимается от ствола. Он стоит на том же месте, и его лицо по-прежнему не выражает ничего. Ни триумфа, ни облегчения, ни сожаления. Только завершённость действия. Как будто он только что забил гвоздь.       Затем Леви подходит к разбитому телефону, поднимает его с пола, брезгливо отряхивает о штаны крошки стекла и бетонную пыль. Он подносит его к губам. Его голос снова становится ровным и деловым.       — Скоро буду.       — Я скину координаты, мой птенчик, — отзывается из динамика всё тот же сладкий, радостный голос.       Леви отрубает связь. И в следующий миг его железная выдержка даёт микроскопическую трещину. Он почти роняет телефон обратно на стол и всей пятерней, с силой, зачёсывает свои чёрные волосы назад. Из его груди вырывается долгий, глубокий выдох, который он, кажется, сдерживал всё это время. Только тогда он откладывает пистолет и резко, почти бегом, бросается к Эрену.       И его лицо… оно становится другим. Не маской оператора, а живым, настоящим. Напряжённым, исчерченным усталостью и чем-то, похожим на боль.       — Прости, — говорит он хрипло, его пальцы уже находят край изоленты у рта Эрена. Он не рвёт её, а аккуратно, стараясь не причинить боли, начинает отклеивать. — Прости меня, Эрен. Я не мог поступить иначе. Твои эмоции… они должны были быть настоящими. Зик был идиотом, но не настолько. Малейшая фальшь, малейшее сомнение в том, что я тебя предал — и весь план летел бы к чёрту.       Лента отходит. Он бережно вынимает изо рта Эрена мокрую, пропитанную слюной тряпку, не моргнув глазом. Эрен делает первый свободный, жадный вдох, и его губы, припухшие и слюнявые, тут же встречаются с губами Леви в коротком, стремительном, влажном поцелуе — поцелуе, в котором больше отчаяния, чем нежности.       — Прости меня, — снова, уже почти шёпотом, просит Леви, отрываясь и глядя ему прямо в глаза.       — А я тебе правда поверил, — выдыхает Эрен, и в его голосе звучит не упрёк, а потрясённое облегчение.       — Знаю. Прости. Работа такая, — говорит Леви, и его глаза на мгновение становятся невыносимо печальными. Он достаёт из кармана складной нож, щёлкает его, и лезвие блестит в тусклом свете.       Он быстро, аккуратно перерезает изоленту на левом запястье Эрена. Тот, едва рука высвобождается, инстинктивно тянется к Леви, хочет прикоснуться, ухватиться, удержать. Но Леви ловит его ладонь и вкладывает в неё старый, знакомый телефон-раскладушку — тот самый, что был в лечебнице.       — А теперь слушай меня. Очень внимательно, — его голос снова становится жёстким, командным. — Ты позвонишь в службу спасения и расскажешь правду. Частичную правду. Ты познакомился со мной в лечебнице. Мы стали близки, и ты рассказал мне, что с тобой случилось. Я, воспользовавшись хаосом и твоим доверием, выкрал тебя. Ты не имел понятия, куда мы едем. Ни слова о Микасе. Ни слова о Кенни. Этим утром я накачал тебя наркотой, и когда ты очнулся, ты был уже здесь. С одной отвязанной рукой, телефоном на коленях и трупом Зика. Ты всё понял?       Эрен смотрит на него, пытаясь осмыслить. Он слышит слова, но воспринимает совсем иное — прощание. Его мозг отказывается это переварить.       — Но… — начинает он, голос срывается.       — Молчи, — резко обрывает Леви. Его глаза горят. — Теперь на тебя некому охотиться. Зик, я уверен, никому не сказал о своём провале. А даже если ляпнул что-то — я всё подчищу. — Он жёстко, почти болезненно, берёт Эрена за затылок, заставляя смотреть на себя. — Ты всё понял?       И тут Эрена накрывает страх. Не тот, животный страх смерти от руки Зика. А другой — леденящий, безысходный, от понимания того, что происходит сейчас. Его губы начинают дрожать.       — Леви… — он шепчет, и в этом шёпоте — вся мольба, на которую он способен. — Не уходи… Не надо…       — Прости, Эрен.       Он произносит лишь это. И рука на его затылке исчезает. Леви делает несколько быстрых шагов назад, подхватывает со стола оба пистолета и свой телефон. Он не оглядывается.       — Леви!!! — кричит Эрен, вкладывая в этот вопль всю свою душу, всю боль, всю только что обретённую и уже теряемую надежду.       Он снова дёргается на стуле, изо всех сил, роняет телефон с колен, но оставшиеся путы держат крепко. Высвобожденной левой рукой он судорожно, безумно пытается разорвать изоленту на другой руке, на ногах.       — Леви, не уходи, пожалуйста!!! — его голос рвётся, становится сиплым, отчаянным. Слёзы, наконец вырвавшиеся на свободу, водопадом текут по его грязным щекам. — ЛЕВИ!!!       Фигура Леви уже у выхода. Она замирает на мгновение в ослепительном прямоугольнике дневного света, проникающего с улицы, — тёмный, чёткий силуэт. А затем шагает в этот свет и растворяется в нём.       Эрен дёргается с новой силой, рыдая и задыхаясь. Через какое-то время, содрав кожу до крови, ему удаётся высвободить и правую руку. Но ноги всё ещё прикованы. Теперь он с горькой, пронзительной ясностью понимает, почему Леви связал его так тщательно. Чтобы он не побежал за ним. Чтобы не испортил всё в последний момент.       Он продолжает звать его, но в ответ — лишь гулкое эхо его собственного, искажённого отчаянием голоса, разбивающегося о стены пустого ангара.       Когда он, наконец, разрывает последние полосы ленты на лодыжках и выбегает из ангара, его встречает колючий зимний воздух. Он в одной футболке и джинсах, но не чувствует холода — его тело горит изнутри адреналином и горем. Он озирается по сторонам. Пустынная промзона, заснеженные поля. Ни одной машины на горизонте. Даже следа от шин на снегу, ведущего куда-то вдаль, нет — Леви, видимо, заглушил её где-то в стороне, вне зоны видимости.       Эрен падает на колени в снег. Он не в силах стоять. Упирается лбом в ледяную, колючую белизну, и его тело сотрясают беззвучные, давящие рыдания. Он понимает. Понял всё. Цену, которую заплатил Леви. Не выстрелом — тем он лишь покончил со старой угрозой. А вот этим уходом. Своим исчезновением. Он снова стал призраком, вернулся в свой тёмный мир, чтобы оттуда стереть все следы, все нити, ведущие к Эрену. Он купил ему свободу. Ценой своего и их общего будущего.       Эрен поднимается с колен. Ноги подкашиваются, тело дрожит от нервной дрожи и начинающегося холода. Он делает несколько шагов назад, в тень ангара, словно не в силах вынести ослепительную пустоту снаружи. Возвращается внутрь, в знакомый теперь полумрак, пахнущий пылью, железом и… другим. Он не смотрит в ту сторону. Находит тот же дальний угол, где штабеля коробок создают подобие укрытия, и опускается на бетон. Спина прилипает к холодному картону.       Здесь, в относительной темноте, слёзы кажутся ещё горячее. Он вытирает их рукавом футболки, но они не иссякают, оставляя на щеках стянутые, солёные мазки, которые тут же начинает щипать морозный сквозняк.       И всё же нужно действовать. Дрожащими, почти не слушающимися пальцами он разворачивает тяжёлый телефон-раскладушку. Тусклый зелёный свет дисплея освещает его лицо. Он делает глубокий, неровный вдох и набирает номер. Звонок короткий.       — Экстренная служба. Что у вас случилось? — женский голос звучит собранно, безэмоционально, как глоток нормальности в этом кошмаре.       — Здравствуйте… — его собственный голос вырывается хриплым, сдавленным шёпотом. Он сглатывает комок в горле. — Меня зовут Эрен Йегер. Я… я жертва похищения. И я не имею понятия, где нахожусь.       Он отвечает на дежурные вопросы — медленно, с паузами, обессиленным, монотонным голосом. Да, он один. Да, он в сознании. Нет, видимых ранений нет. Он остаётся на линии, как ему и велят, чтобы они могли отследить звонок. Минуты тянутся мучительно. Наконец, оператор подтверждает: координаты определены, помощь уже в пути.       — Оставайтесь на месте. Не кладите трубку.       — Хорошо, — шепчет Эрен, но его пальцы сами разжимаются. Телефон падает. Тишина ангара снова поглощает его. Он подтягивает колени к груди, обхватывает их одной рукой. Так он сидит, не двигаясь, очень долго. Холод постепенно пробирается сквозь тонкую ткань футболки, заставляет зубы стучать.       И тут его взгляд падает на тёмный комок ткани неподалёку. Куртка. Та самая, тёплая, практичная, которую Леви купил ему перед побегом. Она валяется на полу, будто выброшенная. Эрен медленно, словно сквозь сопротивление, поднимается, подходит, поднимает её. Ткань всё ещё хранит едва уловимый, знакомый запах. Он натягивает куртку на себя. Тепло обволакивает плечи, но не добирается до ледяного осколка, засевшего где-то под рёбрами.       Он суёт руки в глубокие карманы. Правые пальцы натыкаются на что-то маленькое, круглое, холодное. Он вытаскивает монету. Обычную, потёртую. Та самая, что Леви дал ему тогда ночью, когда рискнул всем, чтобы Эрен мог позвонить родителям.       Эрен сжимает монету в кулаке так сильно, что края впиваются в ладонь. Потом прижимает сжатый кулак к груди, прямо к тому месту, где болит сильнее всего. И слёзы прорываются с новой силой — уже не тихие и бессильные, а горькие, сдавленные рыдания, сотрясающие всё его тело в тёплой, чужой-своей куртке, в центре заброшенного ангара, где его жизнь снова разломилась надвое, оставив его по эту сторону — живого, свободного и невыносимо одинокого.       В углу ангара, уже не пытаясь сдержать слёзы, позволяя им просто течь и высыхать ледяными дорожками на лице, Эрен слышит вдалеке вой сирен. Сначала одинокий, затем их становится несколько — пронзительных, нарастающих. Они вырываются из тишины полей и врываются в гулкое пространство ангара, наполняя его тревожным, механическим воем. У него нет сил подняться навстречу, нет сил даже крикнуть. Он просто сидит, прижавшись спиной к картону, сжав в руке монету.       Шаги. Громкие, быстрые, тяжёлые от снаряжения. Лучи мощных фонарей выхватывают из темноты клубы пыли, ржавые конструкции, и наконец — его. Голоса, резкие, отрывистые.       — Здесь! Жив!       К нему подходят двое в бронежилетах, с лицами, жёсткими от концентрации и привычки к худшему. Они осторожны, но движения уверенны.       — Сынок, ты в безопасности, — говорит один из них, голос нарочито спокойный, но глаза быстро сканируют пространство, тело, ищут угрозу. — Всё кончено. Можешь встать?       Эрен молча качает головой. Он не может. Его поднимают под руки, почти несут к выходу, где упирается в снег машина скорой с мигающими синими огнями. Его усаживают, укутывают в алюминиевое покрывало. Кто-то задаёт вопросы: имя, что случилось, есть ли боль. Он отвечает коротко, хрипло, автоматически. Его сознание, словно перегруженный компьютер, начинает отключаться. Звуки приглушаются, яркий свет огней расплывается в цветные пятна, лица над ним теряют чёткость. Что-то происходит — его везут, осматривают, говорят с ним, — но он не присутствует в этом полностью. Он плывёт где-то рядом, в плотном, аморфном кокке шока.       Следующее, что всплывает в памяти с чёткостью фотографии, — это полицейский участок. Тёплое, удушливо-душное помещение, запах старого кофе, пластика и чистящих средств. Он не знает, сколько прошло времени — час, три, пять. Его история, заученная как мантра, выливается из него ровным, монотонным потоком. Лечебница. Доверие. Похищение. Наркотики. Пробуждение в ангаре. Труп. Он говорит почти слово в слово, как велел Леви. Следователь кивает, делает пометки, задаёт уточняющие вопросы. Эрен отвечает, но сам он — лишь оболочка. Его суть, всё, что чувствовало, надеялось и болело, осталось там, в снегу у ангара, с исчезающим в свете силуэтом. Теперь он просто присутствует в этом мире физически, пустая, тихо гудящая скорлупа.       Ровно до того момента.       — Эрен!!!       Голос. Пронзительный, срывающийся от эмоций, знакомый до каждой вибрации. Голос матери.       Он оборачивается.       И всё внутри него — вся анестезия шока, вся ледяная скорлупа — разбивается вдребезги одним движением. Он срывается с места, стряхивая с плеч казённый плед. Ноги сами несут его вперёд. Он снова плачет, но слёзы теперь другие — горячие, бурные, смесь выворачивающей наизнанку горечи потери и щемящего, невероятного облегчения.       Его накрывает. Не просто объятия. Это — купол. Тёплый, плотный, живой купол, сотканный из дрожащих рук матери, из крепких, уверенных объятий отца, из их запахов — домашнего, привычного, спасительного. Мать рыдает ему в плечо, её слова прерываются всхлипами: «Всё кончено, сынок, всё позади, я тебе клянусь…» Отец, с мокрым от слёз лицом, которое Эрен, кажется, никогда раньше не видел, только прижимает его к себе и тихо, сдавленно, на разные лады повторяет: «Слава Богу… Слава всем святым… Ты жив… Ты жив, сын…»       И в этом куполе, в этой буре родительской любви и боли, Эрен, наконец, позволяет себе сломаться. Не просто заплакать, а сломаться. Потому что здесь, зажатый между двумя людьми, которые дали ему жизнь, он на миг может перестать быть сильным, перестать быть жертвой или участником чужой войны. Он может просто быть их сыном. Которого нашли. Который, пусть и с окровавленной душой и пустотой внутри, — жив. Ценой свободы его любимого человека.       Возвращение в нормальную жизнь оказывается ещё одной стеной, которую приходится брать штурмом, но уже без сил. Первой передышкой становится грязноватая гостиница на окраине городка. Номер пахнет сыростью и дезинфекцией, но для семьи Йегеров он превращается во временный бункер, цитадель, где они могут перевести дух после шока.       На следующий день к ним стучится Пиксис. Его лицо, тогда казавшееся Эрену вырезанным из старого дуба, на сей раз выглядит не официальным, а усталым и человечным. В нём нет и тени осуждения за побег из-под защиты. Вместо этого в его налитых кровью глазах стоит тяжёлое, почти отеческое сочувствие. Он опускается в скрипящее кресло с тихим стоном.       — Всё, через что ты прошёл, парень… — начинает он, глядя на Эрена не как начальник на подзащитного, а как старый солдат на раненого новобранца. — Это выше любых наших протоколов. Выше всякого понимания. Ты просто выжил. И это главное.       Эрен, сидя на краю кровати и глядя в пыльный ковёр, находит в себе силы поднять глаза.       — Жан? — выдыхает он одним словом, в котором спрессована целая вселенная страха и надежды.       Пиксис кивает, и на мгновение его лицо смягчается, уголки губ дрогнут в подобии улыбки.       — Крепкий орешек. Уже давно в сознании, ругается, что койка неудобная, и допытывается, когда ты объявишься. Ждёт тебя.       От этих слов что-то трогается в замёрзшей груди Эрена. Маленькая, тёплая точка в ледяном океане. Жив. Жан жив.       Его ещё раз вызывают в участок — формальность, надежда, что в более спокойной обстановке всплывут новые детали. Эрен сидит в той же душной комнате под пристальным, но уже не таким жёстким взглядом следователя.       — Итак, Эрен, давайте ещё раз, не торопясь. После того как вы очнулись в том помещении…       Эрен, не отрывая взгляда от пятна на столе, снова, слово в слово, как заученную молитву, повторяет выверенную Леви легенду. Лечебница. Доверие. Предательство. Наркотик. Ангар. Труп. Его голос ровный, монотонный, но к концу рассказа, когда он добирается до финала, слова начинают застревать в горле.       По его щекам, вопреки всем усилиям, катятся предательские слёзы. Они тихие и горькие — не от страха перед Зиком, а от этой картины: силуэта, растворяющегося в ослепительном свете дверного проёма.       Полицейские, видевшие в своей практике всякое, переглядываются. Старший следователь, мужчина с усталым лицом, вздыхает и мягко закрывает папку.       — Всё в порядке, сынок, — говорит он, и в его голосе звучит не профессиональная снисходительность, а капля настоящей, житейской жалости. — Самое страшное позади. Езжайте домой. Отдыхайте.       И они едут. Домой. Машина мчится по заснеженной трассе, унося их от кошмара, но Эрен знает: он везёт часть этого кошмара с собой. Он смотрит в окно на мелькающие огни и белое безмолвие полей, сжимая в кармане ту самую потрёпанную монету. Она впивается в ладонь, напоминая не об обещании, а о цене. Цене его свободы. Он жив, его ждут, впереди — жизнь. Но в его мире, только что обретшем твёрдую почву под ногами, зияет бездонная, немая пустота в форме человека, который шагнул в свет и растворился, чтобы эта почва вообще существовала.