Сквозь огонь, воду и дурдом

      Солнечный свет уже давно пробивается сквозь щели в плотных шторах, отбрасывая на пол и стены тёплые, пыльные полосы, когда сознание Эрена медленно всплывает из глубин. Ему снились странные, давящие сны. Он был в подвале — или в комнате без окон, — и всё пространство от пола до потолка было набито подушками. Мягкими, душащими, бесшумными. Они лежали под ногами, сминаясь под весом, ими были обложены стены, они свисали с потолка, как сталактиты в пещере. Нужно было выбраться, но каждая попытка сделать шаг увязала в этой беззвучной, податливой массе, и воздух становился всё гуще, сладковатым от запаха пуха и тишины.       Он просыпается не от собственного усилия, а от какого-то странного, сдержанного шума в комнате. Не скрипа, не стука — а именно возни. Приоткрыв один глаз, Эрен видит, как Леви, уже полностью одетый, стоит на коленях у столика в углу. Он будто что-то ищет. Его движения быстры и точны: он заглядывает под столешницу, проводит пальцами по её нижней поверхности, затем проверяет крепление ножек, слегка покачивая их. Через секунду он замирает, его поза становится ещё более собранной. Он будто оценивает что-то, обдумывая.       Не вставая с колен, Леви резким, отрывистым движением поправляет ремень своих часов. Затем он поднимается на ноги и подносит циферблат к глазам, коротко нажимая на боковую кнопку. Раздаётся почти неслышный, высокий писк. Леви смотрит на дисплей каменным, нечитаемым взглядом. Только тогда он поворачивает голову и встречается взглядом с Эреном, который, забыв притворяться спящим, уставился на него.       — Ты чего… — начинает Эрен, голос хриплый от сна.       — Уже прилично времени, — перебивает его Леви обыденным тоном, будто только что проверял погоду на тех же часах. — Пора заказывать завтрак. Я убью за местный сэндвич с яйцом, если он тут такой же, как в прошлый раз. — Он делает паузу, его взгляд скользит к телевизору, а на лице появляется нарочито-откровенное, почти глупое выражение. — И ещё. Я испытываю совершенно тупую, необъяснимую скуку по всякой сантиментальной хрене. Ромкомам, понимаешь? Найди-ка что-нибудь такое. Самый дурацкий, самый предсказуемый. С поцелуями под дождём и хэппи-эндом в последние пять минут.       Он говорит это так естественно, так непринуждённо, закатывая глаза с преувеличенным отвращением к собственному желанию, что у Эрена на мгновение возникает полная иллюзия, что ничего странного только что не произошло. Что это просто ещё одно утро в их странном, временном убежище. И, может быть, в этом и есть суть происходящего — сделать бдительность невидимой, частью рутины.       Эрен медленно садится в кровати. Он смотрит то на пустые руки Леви, то на его невозмутимое лицо, выжидающе смотрящее на него.       — Самый дурацкий? — переспрашивает он наконец, голос всё ещё несёт в себе остатки сна и недоумения.       — Самый, — кивает Леви, уже направляясь к телефону, чтобы сделать заказ. — Чтобы мозги совсем отключились. Мне сегодня необходим интеллектуальный вакуум.       Сэндвич с яйцом оказывается и правда до безумия вкусным. Эрен чуть не стонет от первого укуса, а Леви, наблюдая за этой реакцией, впервые за утро позволяет себе короткую, но искреннюю улыбку.       — Местный секретный рецепт, — поясняет он, отхлебывая кофе. — С карри и чем-то ещё, что они никогда не раскрывают. Я от всей души молился вчера, чтобы он всё ещё был в меню. Очень рад был его увидеть.       В кровати, укрывшись одним одеялом, они досматривают тот самый предсказуемый, слащавый ромком, который Эрен подобрал. Под конец, когда герои наконец целуются под проливным дождём, Эрен, улыбаясь, сам тянется к Леви и получает в ответ лёгкий, сонный поцелуй — тёплый, солёный от чипсов и такой же сладкий, как финал фильма.       Затем они лежат, и в комнате воцаряется полная, уютная тишина, нарушаемая только их дыханием. И Эрену снова начинает казаться, что рука Леви на его талии сжимается чуть крепче, а его тело чуть плотнее прижимается к его спине — не в желании, а в чём-то другом, почти незаметном, как будто Леви пытается удержать этот миг или вобрать его в себя.       Но это тонкое, невысказанное ощущение обрывается, когда Леви ровным голосом произносит, ломая тишину:       — Ладно. Нам пора.       И это «пора» звучит не как предложение, а как приговор покою, мягкому свету и этому дурацкому, прекрасному кинцу с поцелуем под дождём.       Дорога тянется бесконечной серой лентой, но в машине царит странное, новое спокойствие. За рулём Леви, рядом — Эрен, за окном мелькают леса и поля. Можно почти поверить, что они просто пара, отправившаяся в долгое, ни к чему не обязывающее путешествие. Чтобы скоротать время, они играют в «десять вопросов». Леви оказывается почти непобедим: он угадывает задуманное Эреном с трёх-четырёх попыток — от старой марки автомобиля до блюда из меню той самой закусочной, где работал Эрен. Единственный раз Эрену удаётся победить, с девятой попытки дав верный ответ — «Ханджи». На лице Леви мелькает что-то вроде уважительного удивления.       После игры наступает затянувшаяся, но не неловкая тишина, которую заполняет тихое радио. И Эрен, сам того не замечая, начинает тихонечко подпевать знакомому припеву. Он отвлекается на вид за окном и, обернувшись, ловит на лице Леви редкое выражение — не саркастическую усмешку, а самую настоящую, лёгкую, почти смешливую улыбку, он прищуривает глаза от солнца.       — Извини, — смущённо бормочет Эрен, тут же замолкая.       — Ничего не извиняй, — отрезает Леви. Его рука тянется к регулятору громкости. — Пой громче.       Звук радио прибавляется, заполняя салон. И Эрен, сначала неуверенно, а потом всё смелее, подхватывает мелодию. Он никогда не считает свой голос чем-то особенным, но сейчас он льётся легко и чисто. Он видит, как пальцы Леви слегка отстукивают ритм на руле, как его взгляд время от времени скользит в его сторону, а не на дорогу.       И на лице Леви — выражение, которого Эрен раньше не видел ни у кого. Это полное, безмятежное наслаждение. Глубокое, тихое умиротворение, стирающее все следы усталости и вечной настороженности. В эти мгновения, под звуки не самого лучшего радио и не самого лучшего пения, Леви выглядит просто человеком. Счастливым человеком в машине с тем, кто ему дорог. И для Эрена это зрелище дороже любой победы в любой игре.       Они снова обедают в придорожном кафе, как самая обычная пара, возвращающаяся из путешествия. Леви настоятельно рекомендует местные супы, хваля их настолько живо, что это почти похоже на рекламную паузу. Эрен, послушно кивая, заказывает один из них — густой, с копчёностями и корнеплодами. Первая же ложка вызывает у него тихий, искренний вздох восторга. Леви наблюдает за этим, и в уголке его глаза снова появляется та самая, едва заметная улыбка удовлетворения.       — Видишь барную стойку? — Леви указывает взглядом на длинную, полированную стойку из тёмного дерева в дальнем углу зала. Сейчас за ней никого нет, кроме бармена, протирающего бокалы. — После заката это превращается в самый настоящий ночной клуб. Дым коромыслом, музыка оглушает, толпа.       Факт сам по себе кажется просто забавной деталью, штрихом к портрету этого неоднозначного места. Пока Леви не добавляет, делая глоток воды и ставя стакан на стол с тихим стуком:       — Именно здесь я познакомился с Ханджи.       Эрен замирает с ложкой на полпути ко рту. Этот кусочек прошлого Леви, выхваченный из ниоткуда, кажется одновременно и незначительным, и невероятно важным. Он опускает ложку.       — И о чём же вы говорили? Всю ночь, в таком вот… — он кивает в сторону будущего клуба, представляя грохот и толчею.       Леви не отводит взгляда. Его лицо не выражает ничего особенного, только лёгкую задумчивость, будто он перебирает в памяти давние кадры.       — О том, что я убивал людей, — произносит он ровным, спокойным, почти бытовым тоном, как если бы говорил о погоде или марке машины. — Она тогда ещё только защищала диссертацию по криминальной психологии. Искала… респондентов. А я был пьян, зол на весь мир и, как оказалось, идеально подходил по профилю.       В воздухе повисает тишина, но странным образом не сгущается. Возможно, потому что в голосе Леви нет ни вызова, ни сожаления — лишь констатация старого, перевёрнутого факта. Эрен медленно доедает ложку супа, переваривая вместе с ним и эти слова. Он смотрит на барную стойку, пытаясь представить: молодой, яростный Леви и эксцентричная учёная, кричащие друг другу о смерти поверх оглушительного техно. Картина не складывается и складывается одновременно.       — И что? — наконец спрашивает Эрен, его собственный голос звучит тише. — Она… испугалась?       Леви фыркает — короткий, сухой звук, в котором больше иронии, чем веселья.       — Испугалась? Ханджи? — Он качает головой. — Она заказала ещё один раунд и достала диктофон, я его у нее потом из кармана достал. Сказала, что я самый интересный экземпляр за всю её практику. А на утро в моем номере заявила, что раз я ее не убил, теперь мы друзья.       Эрен кивает, и странное чувство — не ревность, а что-то вроде признательности — теплится у него внутри. Благодарность той странной женщине, которая в дыму и грохоте ночного клуба разглядела в отравленном злобой убийце человека, достойного изучения, а потом и дружбы. Он снова поднимает ложку. Суп всё так же невероятно вкусен.       Леви заказывает ужин с собой — пару аккуратных контейнеров — и говорит, что им нужно доехать до определённой точки до ночи. Дорога продолжается, однообразная и убаюкивающая. В салоне машины, которая теперь пахнет их общим дыханием, их вещами и дорожной пылью, Эрена охватывает чувство, слишком уж похожее на счастье. Простое, тихое, спокойное. Вот так, думает он, глядя на профиль Леви, освещённый закатным солнцем, он хочет провести всю оставшуюся жизнь: в движении, в этой машине, рядом с ним.       Они ужинают, не съезжая с трассы. Вкусные, но уже почти холодные бурито, которые Леви ловко разворачивает одной рукой, не выпуская руля. Эрен кормит его кусочками своей порции, когда тому нужно переключить передачу, и смеётся над нелепой ситуацией. Это так... нормально.       И только заполночь, когда звёзды уже ярко горят в чёрном небе, они наконец съезжают с магистрали и вползают в крошечный, спящий городок. Улицы пустынны, фонари редкие. Леви ведёт машину к длинному, одноэтажному, невзрачному зданию, похожему на барак, поделённому на несколько отдельных входов. Он паркуется у одной из дверей, помеченной цифрой «3».       — Части домика, — поясняет он тихо, глуша двигатель. — Бывший мотель, переделанный в съёмные квартирки.       Внутри пахнет пылью, старым линолеумом и... свежей полиэтиленовой плёнкой. Как и в том железном боксе, всё здесь — пол, мебель, даже часть стен — затянуто прозрачной защитной плёнкой, создавая сюрреалистичное, стерильное ощущение. Леви, войдя, первым делом начинает сдирать её. Звук рвущегося полиэтилена оглушительно громок в тишине. Он снимает её со старого дивана, со столика, тянет полосами с пола, скомкивая в большие, шуршащие шары. Под плёнкой оказывается скромная, но чистая мебель: поношенный диван, два стула, мини-кухня и за полуоткрытой дверью — узкая кровать.       — Готово, — говорит Леви, бросая последний комок плёнки в угол. Он стоит посреди оголённой теперь комнаты, выглядя одновременно хозяином положения и призраком, только что материализовавшимся.       Эрен только начинает осваиваться, с любопытством разглядывая скромную обстановку, когда отчётливо слышит тихое, но настойчивое жужжание. Он оборачивается и видит, как Леви, стоя у окна и отодвинув край занавески, чтобы наблюдать за пустой улицей, достаёт телефон из кармана джинсов. Его лицо в тусклом свете уличного фонаря кажется вырезанным из камня. Он быстро читает сообщение, пальцы молниеносно пробивают короткий ответ, и аппарат снова исчезает в кармане.       — Располагайся, — говорит Леви, не поворачиваясь, его голос ровный, но в нём слышится отзвук какой-то далёкой мысли. — Устроимся.       На стареньком телевизоре с выпуклым экраном нет никакого выбора фильмов, только несколько каналов с заснеженным изображением. Они останавливаются на чём-то, что претендует на научно-фантастическую драму про одинокого астронавта на заброшенной станции. Диалоги пресные, сюжет тянется мучительно медленно. Леви сидит рядом на диване, его нога почти касается ноги Эрена, но его внимание явно не на экране. Он смотрит сквозь него, в какую-то свою внутреннюю даль, и от этого тишина в комнате становится гуще, напряжённее.       Астронавт на экране в сотый раз произносит пафосный монолог о одиночестве. Леви вдруг поворачивает голову. Не к Эрену. Он просто смотрит прямо перед собой, но Эрен чувствует, как фокус его внимания резко, почти физически, смещается. С экрана — в комнату. На него.       Леви не говорит ни слова. Он медленно, почти лениво, поворачивается всем телом. Его рука поднимается и ложится на колено Эрена — не лаская, а просто утверждая присутствие. Его пальцы сжимаются, и это не вопрос. Это начало.       — Надоел, — тихо, хрипло говорит Леви, и непонятно, то ли он про фильм, то ли про это тягучее, давящее ожидание, что висит в воздухе с момента того смс.       Потом его губы находят губы Эрена. Это не страстный порыв из гостиницы. Это что-то другое. Медленное, глубокое, почти изучающее. Поцелуй, который не требует, а приглашает. Или, скорее, констатирует факт: сейчас будет это.       Он ведёт Эрена к узкой кровати, и каждое движение исполнено тихой, сосредоточенной преднамеренности. Здесь нет спешки, нет яростного захвата. Леви раздевает его, как разворачивает драгоценность — медленно, следя за каждой реакцией, за тем, как кожа покрывается мурашками под его прикосновениями. Его губы скользят по шее, по ключицам, останавливаясь, чтобы вдохнуть его запах, оставить лёгкий, влажный след, но не укус. Его ладони скользят по бокам, по рёбрам, по спине, заставляя Эрену выгибаться навстречу этому безмолвному, всепоглощающему вниманию.       Когда они оба обнажены, Леви на мгновение замирает над ним, опираясь на локти, и просто смотрит. Его серые глаза в полумраке кажутся бездонными. В них нет привычной остроты, только тёплая, тяжёлая глубина. Он медленно опускается, и их тела соприкасаются всей поверхностью — грудь к груди, живот к животу, бёдра к бёдрам. Это не проникновение, а слияние. Эрен обнимает его за плечи, пальцы впиваются в напряжённые мышцы спины, и чувствует, как всё его тело растворяется в этом контакте.       Леви начинает двигаться. Медленно. Невыносимо медленно. Каждое движение — это не толчок, а волна, которая проходит через них обоих. Он входит в него с такой постепенностью, что Эрен не может определить тот самый момент начала; это просто ещё одна ступень их соединения, которая становится всё глубже, полнее, неотъемлемее. Воздух вырывается из его лёгких долгим, сдавленным стоном, в котором нет боли — только потрясение от этой абсолютной полноты.       Ритм, который задаёт Леви, гипнотический, почти медитативный. Он не стремится к кульминации. Он будто хочет остановить время, растянуть этот момент в бесконечность. Его губы блуждают по лицу Эрена — целуют веки, виски, уголки губ, собирают солёную влагу, что выступила на лбу. Он шепчет что-то прямо в его кожу — не слова, а обрывки звуков, хриплое дыхание, его имя, выдыхаемое как молитва.       Одной рукой он продолжает держать Эрена за бедро, пальцы мягко вдавливаются в плоть, а другой — гладит его волосы, проводит по щеке, касается губ. Этот контраст — твёрдая, властная хватка внизу и нежная, почти трепетная ласка сверху — сводит Эрена с ума. Он теряет границы собственного тела. Он — только это ощущение: тепло Леви внутри и снаружи, его вес, его запах (пыль дороги, металл оружия, чистая кожа), тихие звуки, которые они издают вместе.       Леви ускоряется почти незаметно, как нарастает прилив. Каждое движение становится чуть глубже, чуть насыщеннее, пока волна не набирает такую силу, что сопротивляться ей уже невозможно. Эрен закидывает голову назад, его горло напрягается в беззвучном крике, а мир сжимается до белого огня за веками и сокрушительных толчков, которые, кажется, выбивают душу из тела. Леви, глядя на него в этот миг полного распада, издаёт низкий, протяжный стон, в котором слышится и триумф, и какое-то глубинное облегчение, и приглушает его влажным поцелуем в плечо, когда его собственное тело охватывает финальная судорога.       Они лежат неподвижно, слипшиеся, облитые потом, и тяжёлое дыхание Леви горячим потоком бьёт в шею Эрена. Он не отстраняется сразу. Он остаётся внутри, его вес по-прежнему прижимает Эрена к матрасу, будто боясь разъединить даже эту последнюю связь. Его рука медленно скользит по мокрой спине Эрена, успокаивающим, круговым движением.       Тишина, которая наступает после, не пуста. Она густая, как мёд, и наполнена биением двух сердец, постепенно замедляющих свой бешеный бег. На экране телевизора, забытого в углу, одинокий астронавт всё ещё молча парит в чёрной бездне космоса. Но здесь, в этой убогой комнатке, затянутой до недавнего времени плёнкой, нет никакого одиночества. Есть только это — тяжёлое, тёплое, живое переплетение тел и тихое, безоговорочное доверие, которое говорит громче любых слов. Леви осторожно приподнимается, его теплое тело отделяется от Эрена, оставляя на коже ощущение прохлады. Он встает с кровати, подходит к мерцающему голубым светом телевизору и выключает его одним точным нажатием. Одинокий астронавт исчезает в темноте экрана. В комнате теперь царит лишь слабый свет уличного фонаря из-за занавески.       Он возвращается в постель, легкое пружинное поскрипывание матраса под его весом. Эрен, уже на грани сна, чувствует, как одеяло поднимается, и знакомое тепло снова обволакивает его. Но вместо того чтобы сразу устроиться, он ощущает на себе пристальный взгляд.       Эрен, преодолевая дрему, медленно открывает глаза. В полумраке он видит, что не ошибся. Леви лежит на боку, опираясь на локоть, и смотрит на него. Его серые глаза в темноте почти черные, они не скользят, а будто впитывают каждую деталь: форму ресниц, линию скулы, расслабленные губы.       — Чего?.. — хрипло выдыхает Эрен, голос охрипший от страсти и сна.       Леви не отвечает сразу. Его взгляд становится еще глубже, еще более сосредоточенным.       — Хочу запомнить тебя таким, — говорит он наконец, голос тихий, почти бархатный, но в нем звучит какая-то первозданная серьезность.       Эрен чувствует, как что-то теплое и щемящее сжимается у него внутри. Шутливая мысль проскальзывает сквозь остатки разума.       — Фотку сделай, — бормочет он, уголок его рта дергается в сонной улыбке.       Но Леви не улыбается в ответ. Он лишь медленно, очень медленно, перестает опираться на локоть и опускается на подушку. Он придвигается ближе, так близко, что их лбы почти соприкасаются. Он не целует его. Он просто устанавливает этот тихий, интимный контакт. Делит одно дыхание на двоих.       — Нет, — тихо, но твердо произносит Леви прямо в пространство между их губами. Его рука находит руку Эрена под одеялом и смыкает пальцы в крепком замке. — Так лучше.       И они засыпают. Не спина к спине, не отвернувшись друг от друга. Лоб к лбу, рука в руке, в полной, безмолвной тишине, нарушаемой лишь их синхронным дыханием.       Утро начинается с пустоты. Эрен чувствует, как из кровати уходит тепло, но не придаёт этому значения. Он просто глубже утыкается лицом в подушку, ещё хранящую запах кожи Леви и вчерашней близости.       Значение приходит позже, вместе с пробуждением. Он открывает глаза и видит: Леви сидит в единственном кресле у окна, откинувшись назад. Занавеска приоткрыта, и полоса холодного утреннего света падает на его ноги, но не достигает лица. В его руках — телефон. Он не пользуется им, просто задумчиво вращает тёмный прямоугольник в пальцах, будто взвешивая его или перекатывая тяжёлую мысль. Он не двигается, даже когда Эрен громко, со стоном, потягивается, нарочито демонстрируя пробуждение.       Тишина становится густой, липкой.       — Всё в порядке? — наконец спрашивает Эрен, голос скрипучий от сна.       Леви вздыхает. Глубоко, будто поднимая что-то тяжёлое со дна лёгких.       — Да, — говорит он.       Но это «да» звучит не так. Оно плоское, выдохнутое, и от него веет холодом пустого помещения. Оно ничего не подтверждает и ни в чём не убеждает.       Только после этого ответа Леви опускает взгляд на телефон. Большой палец скользит по экрану, разблокируя его. Его глаза медленно, строчка за строчкой, перечитывают что-то — длинное, уже написанное сообщение. Он замирает на последней строке, палец зависает над клавиатурой. Затем он нажимает кнопку отправки. Лёгкий, едва слышный щелчок звучит в тишине комнаты как выстрел. На его лице при этом — ничто. Ни облегчения, ни сожаления. Лишь пустота, глубже любой усталости.       Он резко нажимает на боковую кнопку, гася экран. И встаёт.       Его движения медленные, будто через сопротивление. Он подходит к кровати, тень от его фигуры падает на Эрена. Он не говорит ничего. Он просто наклоняется и целует его.       Поцелуй… формально в нём ничего не меняется. Он всё так же крепок, властен, его губы знакомо требовательны. Но в нём есть новый оттенок. Не физический привкус, а тот, что течёт прямо в сознание, обходя вкусовые рецепторы. Это привкус душевной горечи. Прощания, которое только что отправилось в виде текста в никуда. Тяжёлого решения, уже выпущенного на волю.       И Эрен, чувствуя этот холодный, горький поток, инстинктивно цепляется за него. Он впивается пальцами в плечи Леви, отвечает на поцелуй не с нежностью, а с отчаянной силой, упираясь ладонью в матрас, как будто пытаясь удержать этот момент, этого человека, стереть то сообщение силой своего отчаяния. Он ловит его губы, его дыхание, пытаясь прогнать эту горечь своим теплом.       И в этот самый миг, когда кажется, что они могут либо разорвать этот поцелуй, либо утонуть в нём навсегда, — раздаётся звонок.       Резкий, безжалостный, механический трель того же телефона в руке Леви разрывает тишину, как стекло. Ответ. На его сообщение.       Леви замирает. Он не отрывается сразу. Его губы ещё на мгновение прижаты к губам Эрена, и в этом мгновении — целая вечность сопротивления. Потом он медленно, почти нехотя, отстраняется. Его глаза закрыты, веки плотно сомкнуты, будто он собирает волю. Секунда промедления. Ещё одна.       Наконец он открывает глаза. В них уже нет той глубины, что была секунду назад. Только привычная, стальная собранность. Он поворачивается спиной к Эрену, принимает звонок, включает громкую связь и кладёт телефон на невысокий стол рядом с креслом. Следом за телефоном, с тихим стуком, он ставит на стол небольшую чёрную косметичку. А Эрен остаётся лежать на кровати, с привкусом невысказанной горечи на губах и с холодным комком тревоги, быстро растущим где-то под рёбрами.       — Да, — говорит он в трубку, и его голос снова ровный, деловой, лишённый всяких оттенков. Его пальцы тем временем расстёгивают молнию на косметичке.       — При-вет..? — неуверенно, с придыханием, раздается из динамика.       Голос звучит так, словно звонящий не совсем уверен в том, что попал по адресу, как в ситуации, когда звонишь другу, а уставший голос приветствует тебя в службе ритуальных услуг. Но даже так это не мешает Эрену моментально узнать этот голос. Ему кажется, что от телефона по комнате начинает расползаться удушливо-сладкий туман, вызывающий колючие мурашки по всему телу.       — Первый раз звоню на тот свет, — насмешливо, с притворным смущением произносит Зик, и в его тоне слышится довольная улыбка.       Леви, не глядя, вынимает из косметички небольшой стеклянный флакон с прозрачной жидкостью и одноразовый шприц в стерильной упаковке. Он разрывает упаковку спокойными движениями.       — Как я и писал, у меня есть кое-что для тебя, — не обращает Леви никакого внимания на интонации своего собеседника. Он прокалывает иглой резиновую крышечку флакона. — Поздоровайся, Эрен.       Замеревший, как оленёнок в свете фар, Эрен судорожно прижимает к себе одеяло, тонкая ткань беспомощно мнётся в его пальцах — жалкая преграда для того сладкого яда, который уже отравляет воздух в комнате. Он переводит взгляд с телефона на Леви.       Леви не смотрит на него. Его внимание полностью поглощено флаконом и шприцем. В его позе, в резкой линии скул, в абсолютной сосредоточенности, с которой он набирает жидкость, нет ни тени сомнения или колебания. Он выглядит как сила природы, как неотвратимый закон — холодный, безличный и непреодолимый. В нём нет сейчас того человека, который нежно прижимался к нему ночью. Есть только оператор, выполняющий программу. И этот вид, эта ледяная, отстранённая уверенность парализуют Эрена сильнее, чем голос Зика. Противостоять этому? Вопрос даже не возникает. Он может только принять. Подчиниться — это единственно возможная реакция.       — Привет, — хрипло, почти шёпотом выдавливает Эрен, ощущая, как простое, бытовое слово режет ему горло изнутри, как осколок стекла.       — Здравствуй, Эрен, — всё тем же медово-сладким, ядовитым тоном приветствует его Зик, растягивая слова, смакуя момент. — Я очень расстроился, когда узнал, что ты сбежал из той квартиры. Мы же так хорошо проводили время? Это невежливо, тебе не кажется?       Леви, закончив набирать лекарство до нужной метки, переворачивает шприц иглой вверх и лёгким щелчком по цилиндру выпускает пузырёк воздуха, тонкой струйкой жидкости. Затем он кладёт наполненный шприц на стол, рядом с косметичкой, на самое видное место. Его действия абсолютно синхронны с разговором, как будто он дирижирует двумя оркестрами одновременно — одним из слов, другим из приготовлений к некоей немыслимой процедуре.       — Хватит трепаться, — обрывает его Леви, и его голос набирает металлическую, режущую жёсткость, становясь полной противоположностью сиропному тону Зика. В нём слышится не терпение, а презрение к этой игре. — Я описал свои условия в сообщении. Сделка будет?       — Разумеется, Рейвен, — почти тут же, с наслаждением, отвечает Зик. — "Цена" меня вполне устраивает. Более чем.       — Я скину тебе координаты, — говорит Леви, и его палец нажимает на экран телефона, разрывая связь прежде, чем тот успевает что-либо добавить.       Звонок обрывается. Наступившая тишина теперь иного качества — густая, тяжёлая, звонкая от невысказанного. Эрен растерянно переводит взгляд с Леви на шприц на столе и обратно. В его голове клокочет хаос из обрывков вопросов: «Что это?», «Зачем?», «Почему?». Слова путаются, глохнут, не находя выхода.       — Я… я не понимаю… — наконец выдавливает он, и голос его звучит тонко, потерянно, как у ребёнка, который только что увидел нечто ужасное и не в силах это осмыслить.       Леви медленно, не торопясь, подходит к кровати и садится на её край, рядом с Эреном. Пружины матраса тихо скрипнут под его весом. Он сидит близко, их колени почти соприкасаются, но эта близость теперь не несет утешения — она тяжела и неумолима. Он поворачивает голову и смотрит прямо на Эрена, и в его серых глазах нет ни тепла, ни оправданий, только та же стальная, безжалостная ясность.       — Тебе и не нужно понимать, — говорит он тем же ровным, низким голосом, без повышения тона. — Тебе нужно только верить мне.       Эти слова обрушиваются на Эрена с силой физической пощёчины. От них звенит в ушах и горит щека, хотя ладонь Леви не двигалась. Вера? Сейчас, глядя на этого человека, сидящего рядом и произносящего такие слова с лицом судьи? Это не просьба о доверии. Это приговор. Ультиматум.       Внутри Эрена происходит короткое замыкание. Волна ярости, страха, предательства и обиды поднимается таким мощным валом, что он на миг ощущает… пустоту. Оглушительную, онемевшую пустоту. Он ничего не чувствует. Он хочет закричать на Леви, обвинить его во лжи, в жестокости, в том, что он снова превращает его в игрушку в своей опасной игре. Он хочет оттолкнуть его, ударить по этому бесстрастному лицу.       И в ту же самую секунду, острая, как бритва, мысль пронзает этот гнев: а он сам разве не виноват? Разве не он позволяет себе верить в эту сказку? Разве не он цепляется за этого человека, как за спасителя, закрывая глаза на то, кем тот был?       Он открывает рот. Воздух врывается в лёгкие, готовый вырваться потоком обвинений, мольбы, чего угодно. Но звук так и не рождается.       Потому что в этот миг он чувствует резкую, пронзительную боль.       Острая, холодная вспышка в мышцах бедра. Инстинктивно его взгляд метнулся к столу.       Шприца на столе больше нет. Леви всё ещё сидит рядом, но его рука опущена.       И только затем, уже следуя за логикой ужаса, он опускает глаза вниз.       В его бедре, чуть выше колена, торчит пластиковый цилиндр шприца. Игла полностью погружена в плоть. Леви, не меняя позы, смотрит на место укола, его большой палец лежит на поршне, уже наполовину вдавив прозрачную жидкость в его тело. Он делает это спокойно, почти задумчиво, как будто совершает необходимую, но неприятную медицинскую процедуру. Ничего личного. Просто следующий шаг в плане.       Эрен вскакивает с кровати, отпрянув от Леви, как от огня. Сердце колотится где-то в горле, а в бедре пульсирует боль от укола.       — Что ты мне вколол? — его голос срывается на крик, полный паники и предательства.       Леви не встаёт. Он сидит на краю кровати, спокойно глядя на него, как на разыгравшегося ребёнка. Ни тени беспокойства на его лице.       — Сядь, Эрен, — говорит он ровным, усталым тоном. — Иначе упадёшь.       — Я ничего не сяду! — почти рычит Эрен, делая шаг назад. Ему нужно бежать. Сейчас же. Одежда. Где его одежда? Он озирается по комнате, взгляд мечется, пытаясь найти джинсы, футболку. Но мысли уже путаются, плывут, как в густом тумане. В висках начинает глухо стучать.       Он делает ещё один шаг, и пол под ногами внезапно уходит куда-то вбок. Комната наклоняется. Головокружение накатывает тяжёлой, тёплой волной, смывая ярость и оставляя лишь нарастающую, липкую слабость. Ноги становятся ватными. Он пытается снова закричать, обрушить на Леви всю свою боль и недоумение, но… его язык. Язык не шевелится. Он лежит во рту тяжёлым, чужим куском мяса, не слушаясь команд. Звук застревает где-то глубоко в груди, превращаясь в хриплый, бессмысленный выдох.       Эрен видит, как Леви наконец поднимается с кровати. Медленно, не спеша. Его фигура двоится и плывёт перед глазами. Инстинкт самосохранения, уже почти угасший, толкает Эрена вперёд — он пытается оттолкнуть Леви, вырваться, сделать что угодно. Но его рука движется медленно, как в тяжёлой воде, и не достигает цели. Картинка перед глазами расплывается в мутные, размытые пятна света и тени. Звуки приглушаются, становятся далёкими, доносятся сквозь толщу ваты.       И последнее, что он успевает ощутить, прежде чем тьма накроет его с головой, — это сильные, уверенные руки, которые ловят его под мышками, мягко, но неумолимо останавливая падение. Не грубый захват, а почти бережный. Последний жест в этом предательстве.       Потом — ничего. Пустота. Без снов, без мыслей, без чувств. Полное, абсолютное небытие.