Думай об Англии

— Ты не успеешь, Франциск. Просто признай, что ты не успеешь. Наш лучший студент останется на второй год, — его собеседника почему-то очень забавляла эта идея, от которой Франциск досадливо отмахнулся. — Глупости, — фыркнул он. — Я могу нарисовать целое полотно за одну ночь, если захочу. Нужно только вдохновение, а к настоящим гениям оно не приходит по заказу, — он всплеснул руками для полноты эффекта. — Поэтому те, кто требует новую работу строго к выпускному экзамену — полные кретины, ничего не смыслящие в искусстве. Даже если это наши собственные учителя, мысленно добавил он и закурил. Если он и убедил кого-то этой тирадой, то точно не себя самого. Можно толкнуть сколько угодно длинную речь об истинном предназначении искусства — ее не примут в качестве выпускного экзамена; ему нужна была картина. — Зачем только я выбрал эту тему? — пожаловался он вслух. — Любовь, чувственность, привязанность… что еще там значилось в списке? Неужели я подумал, что смогу написать на коленке любую мазню в розовых тонах, и это сойдет за образ любви? — Ты просто думал, что тебе все это уже давно знакомо. Разве не так? Женщины, мужчины — и это только то, что мы о тебе знаем, — на этом месте Франциск не удержался и прицельно запустил деревянной палитрой. Конечно, именно поэтому он и выбрал такую тему — кому, как не ему, искушенному почти до неприличия, рисовать чувственность… привязанность — да, с этим у него посложнее, но любовь… с любовью не было никаких проблем. Никогда. Его жизнь была одной длинной красной ковровой дорожкой на фестивале любви. Тогда почему вдохновение никак не желало его посетить? К вечеру он понял, что ему нужна чашечка кофе. Лучше две чашечки или пара десятков — тогда, может быть, вдохновение придет к ночи. Бредя вдоль Сены, он мрачно смотрел по сторонам: ничто не заставляло его трепетать как раньше — ни нежная зелень листьев, ни солнечные блики на воде; что еще вызывало у него щенячью радость, как у последнего идиота? Неужели, прожив такую бурную молодость, он превратится в пресного брюзгу, не успев постареть? И ничто больше не заставит его сердце биться чаще? Сердце вдруг отозвалось и забилось так быстро, будто ему в самом деле было уже много десятков лет, и какой-нибудь приступ готовился отправить его в последний путь. Прямо перед ним, вцепившись в поручни моста, какой-то невысокий блондин таращился в воду с таким видом, будто вот-вот собирался шагнуть. Франциск никогда не видел настоящих самоубийц — только в фильмах. Оттуда же он знал, что порой короткого разговора достаточно, чтобы переубедить бедолагу убивать себя — и заставить его подождать хотя бы лишний денек-другой. Нужно было сказать что-нибудь — что хотя бы не заставит его прыгнуть без дальнейших раздумий. И он сказал, очень широко улыбаясь: — Эй, ты же не хочешь туда шагнуть? Парень медленно повернул голову и отозвался очень кисло, но без суицидального надрыва, зато с жутким акцентом, от которого у Франциска немедленно свернулись в трубочку уши: — В этом грязном ручейке все равно не получится нормально утопиться, — буркнул он. — Так что, пожалуй, придется найти более подходящее место. Разумеется, он вовсе не собирался прыгать. Франциск, как всегда, выдумал какую-то ерунду — или же этому поспособствовало его собственное упадническое настроение; но теперь оно быстро рассеивалось, потому что встреченный им незнакомец был очень симпатичным и явно ждал продолжения разговора. Нет, на самом деле, никакого продолжения он не ждал и уже успел отвернуться. К тому же, он был не в его вкусе — весь какой-то растрепанный и одетый не то чтобы бедно, но чересчур просто. Круг общения, очевидно, избаловал Франциска — он привык к какофонии вычурных стилей и тонкому аромату парфюма — и, конечно, к тому, что можно хотя бы назвать прической, а не вороньим гнездом на голове. И все-таки он предложил: — Можно я угощу тебя кофе, чтобы загладить неловкость своих ужасных подозрений? — в конце концов, он и сам собирался выпить кофе, так почему бы не в компании? Тем более, ближайшая кофейня была по ту сторону улицы. — К слову, как твое имя? — Артур, — тот все еще не торопился ответить на вопрос о кофе. — Франциск. — Ему показалось, что губы Артура дрогнули, будто от тщательно сдерживаемого смеха. Очевидно, имя Франциска казалось ему смешным. Он собирался стерпеть это — пока. — Хорошо, Франциск, — да, он определенно издевался. — Я пью только кофе без кофеина, с молоком один к четырем, много пены и тростниковый сахар. Да, определенно он желал довести его до белого каления. Или же это был просто изящный отказ от предложения — но Артур не выглядел как человек, боявшийся дать прямой отказ, и потому Франциск согласился. — Я лично прослежу, чтобы ни одна сволочь не подсунула тебе обычный сахар вместо тростникового, — торжественно пообещал он, и Артур пожал плечами. — Надеюсь, ты понимаешь, что платит тот, кто приглашает. Франциску очень хотелось вцепиться ему в шею — но в страстном поцелуе или попытке вскрыть горло, он пока не решил. — Прекрасно, если, конечно, тебе не претит брать деньги с бедного художника. — Он был почти уверен, что Артур сейчас засмеется в голос: очевидно, бытие художника казалось ему не менее смешным, чем имя Франциск. Между прочим, это было прекрасное французское имя, прелесть которого недоступна всяким приезжим дубам. — Я согласен, но и ты должен знать, что если ты позволяешь платить за себя, это считается свиданием. Он не был уверен, что не выдумал это правило только что. И, скорее всего, Артур не возражал только потому, что не расслышал. — Значит, ты художник? — спросил Артур, когда убедился, что принесенный им кофе разбавлен молоком в нужной пропорции. Франциск вздохнул так тяжело, что сдул со стола салфетки. — Я учусь. И, возможно, скоро буду изгнан с позором и без диплома, — теперь Артур смотрел вопросительно, явно ожидая продолжения, но Франциск вдруг остро почувствовал, что не хотел больше говорить о своем возможном провале. Не потому, что ему было неловко — напротив, несмотря на мрачный вид и язвительные усмешки, Артур не вызывал ничего, похожего на чувство неловкости. Вот только Франциск вовсе не хотел смаковать свои трудности — не перед своим новым знакомым. Перед ним хотелось показать себя во всей красе, но что это значило? Франциск вдруг понял, что совсем не умел нравиться специально. Обычно природная харизма все делала за него, но сейчас становилось все очевиднее, что Артур устоял против нее, оставив Франциска почти в растерянности. — Что случилось, прогулял все занятия? — нет, Артур определенно не собирался переводить тему; очевидно, ее смакование приносило ему наслаждение. — Мне нужно закончить большую работу примерно через неделю, — буркнул он. — И, теоретически, я бы мог… но я совсем не знаю, что рисовать. — А так бывает? — брякнул Артур, видимо, не в силах осознать капризность вдохновения и тонкие материи искусства вообще. Франциск закатил глаза. — Да, так бывает. Видишь ли, недостаточно просто рисовать все, что видишь перед собой. Или все, что тебе накануне приснилось. И чтобы нарисовать картину о любви, недостаточно просто изобразить большое красное сердце на все полотно!.. — он скорбно вздохнул. — Впрочем, вероятно, не каждый может это постичь. Вот ты, чем занимаешься ты? Он вдруг понял, что с нетерпением ждал ответ, смутно надеясь, что Артур не окажется каким-нибудь клерком — как любой уважающий себя художник, он не переваривал офисный планктон. Но Артур ответил кое-что неожиданное: — Я историк. И приехал поработать в музее, — и добавил уже совсем злорадно: — Я пишу работу про англо-французские войны. Это многое объясняло. И его акцент — теперь уже очевидно, что британский, и, если уж на то пошло, по-французски говорил он очень хорошо — для англичанина, разумеется. И весь его вид… совсем не парижский лоск. — Ты приехал для этого в Париж? — Артур пожал плечами. — Нужно изучить обе стороны. Каждая из них что-то скрывает. Мое дело — вытащить на поверхность все самое интересное, сначала в Англии, потом во Франции. Все-таки он был педант. А еще Франциск ни за что бы не подумал, что Артур готов был отдать столько сил, лишь бы изучить вопрос с обеих сторон. До сих пор он казался ему слишком нетерпимым для подобной въедливости. — Спасибо за кофе, — Франциск едва не вздрогнул, когда услышал эти слова. Они означали, что Артур прощался. Артур собирался уходить, и они больше не встретятся. Франциск всегда легко знакомился, но так же легко он прощался — не в его правилах было удерживать знакомства, легкость бытия безо всяких дополнительных ухищрений была его жизненным кредо, но сейчас он не мог позволить Артуру уйти так просто. — Тебе понравилось? — спросил он почти в отчаянии, слабой попытке удержать затухающий разговор. — Пенки было достаточно? — Не знаю. Обычно я не пью кофе. Предпочитаю чай. Ах, да. Теперь это тоже имело смысл. — Тогда зачем ты согласился… — Не знаю, — повторил он и сделал первый шаг к двери. — Артур!.. — вскрикнул Франциск, будто что-то ужасное вот-вот собиралось произойти. — Постой, ты… хотя бы оставь номер телефона. — Зачем? — уточнил тот с такой удивительной непосредственностью, будто и правда не понимал. Франциск скрипнул зубами. — Чтобы оформить тебе подписку на каталог с моими картинами, когда я стану известным и знаменитым! — взорвался он и поторопился добавить, пока Артур не воспринял его всерьез: — Я хочу еще раз встретиться с тобой, что тут может быть непонятного? Вместо того чтобы проникнуться, Артур задал худший вопрос из возможных: — Зачем? — тупо повторил он, продолжая медленно придвигаться к двери, и Франциск почти успел разочароваться, когда заметил на лице Артура слабый румянец — будто красная волна затопила его и поднималась на лицо из-под воротника. Он счел, что это был хороший знак. Пожалуй, даже очень хороший знак. — Мой отель рядом, напротив моста, — вдруг выпалил тот и буквальным образом сбежал, кажется, раздосадованный этим неожиданным признанием. Франциск мысленно потер руки. Рядом с мостом был только один отель. — Я знаю, что буду рисовать, — объявил он этим вечером, и Тим, его сосед по квартире, весьма подозрительно поднял бровь. — Ты познакомился с кем-то этим вечером, — весьма проницательно сообщил он. — Допустим. Что с того? — его сосед вдруг засмеялся, запрокинув голову, — и Франциск почти ощутил себя уязвленным. — Это ведь происходит из раза в раз. Ты встречаешься с кем-то на улице, влюбляешься до потери памяти, летаешь на крыльях вдохновения, потом крылья быстренько сгорают, как у Икара под солнцем, и остаешься страдать над недописанной мазней — ненадолго, впрочем, пока не встретишь кого-то ещ… Франциск так грохнул банкой с кистями, что Тим едва не подпрыгнул, но почему-то не пожелал заткнуться: — На что ты злишься? Можно подумать, я говорю неправду. Тебе кажется, что я пытаюсь тебя оскорбить? Разве ты сам не говорил, что самое главное — это легкость бытия и ноль обязательств? Ноль обязательств — это определенно было не про Артура, впрочем, как и легкость бытия. — Я всего лишь говорю, что для того, чтобы сдать экзамен, тебе нужно что-то посерьезнее, чем очередное мимолетное знакомство. — Я уверен, это что-то большее, — вяло отозвался Франциск, сам, впрочем не зная, говорил ли откровенно. Может быть, он всего лишь хотел, чтобы навязчивый собеседник отстал — несмотря на то, что говорил, по всей видимости, чистую правду. Особенно учитывая, что он говорил правду. Но, может статься, Франциск тоже говорил правду? — Значит, ты скоро приведешь его сюда? В этот раз Франциск яростно смял в руках тюбик с краской. Потом медленно выдохнул через нос. Не было никакого смысла разыгрывать из себя оскорбленную невинность. Множество людей разных полов уже побывало в их съемной квартире, и странно было предположить, что он не пригласит сюда Артура. Но одновременно — как можно было предположить такое? Артур — и в их квартире, больше похожей на эпицентр хаоса, рядом с несносным соседом?.. Нет, он не согласится. Да и согласится ли вообще — неважно, где и когда угодно?.. По виду он был явно не из тех, кто бросается в койку к первому встречному. Даже если этот первый встречный спас его от самоубийства — и неважно, что никакого самоубийства не было и в помине. — Может быть, в этот раз я отправлюсь к нему, — буркнул он. — Между прочим, он уже пригласил меня в свой отель. — Разговор понемногу принимал щекотливый оборот. Франциск никогда не стеснялся этого — наоборот, всячески поощрял раскрепощенность тела, но в случае с Артуром мог называть это только этим и никак иначе. Он даже не был уверен, что Артур привлекал его в этом смысле. Раньше Франциск понимал это очень ясно, и хватало ему не более пяти минут — он даже не успевал допить кофе, как начинал строить планы не столь грандиозные, но весьма приятные. Им нужно встретиться еще раз, чтобы он мог понять. И тогда, может быть, шутка о приглашении в отель перестанет быть шуткой. Но это будет не так уж просто — ведь Артур даже не оставил ему свой номер; и кто знает — может быть, вся история про отель была выдуманной на скорую руку, и на самом деле тот лишь торопился избавиться от его общества, чтобы никогда больше не встретиться? Как оказалось, Артур не соврал. Франциск заметил его, торопливо шагающего ко входу с табличкой, и почти успел возрадоваться, но Артур, заметив его, вдруг подскочил и едва не попытался ретироваться. — О, ты… не ожидал, что ты придешь так скоро, — пробормотал он. — Прости, я не могу впустить тебя сейчас. Франциск хотел было сказать, что он вовсе не собирался напрашиваться и всего лишь хотел встретиться снова, но Артур уже скрылся в лобби, и он не стал преследовать его. Он не был уверен, что снова придет сюда — и в кофейню напротив, если уж на то пошло.